Земляника (часть 1)

Тьма выплюнула меня так же резко, как и поглотила. Я рухнул на землю, больно отбив колени и ладони, и шумно, с хрипом втянул в себя воздух. Никакого ледяного ноября. Никакого запаха горящих дубовых рощ. Воздух был густым и слегка затхлым, словно я оказался где-то рядом с цветущим от жары озером. Я вскинул голову, ожидая увидеть Соседей, римлян или Брохана с перерезанной глоткой, но вместо этого вокруг была только зелень, так много зелени, что стало больно глазам. Я узнал Эйре. Я знал её чёрный торф и острые камни под пятой, соль на ветру и то, как тропы для скота врезаются в холмы. Я знал форму тысячи стоячих на моём родном острове камней, каирнов, дольменов, гробниц и курганов, и, сколько бы лет я ни провёл вдали от дома, я сразу узнал изгиб реки Боанн, близ которой стоял Ши-ан-Вру. Именно здесь мои родители сговорились о моём обучении у друидов. Однако эта Эйре была нарисована кем-то, кто помнил о ней только хорошее и имел в наличии только самые яркие краски. Так люди вспоминают детство. Небо сияло так, будто никогда не видело зимы. Ближайший домик стоял недалеко от высокого камня близ орешника — именно там меня выплюнуло чёрное ничто, — и выглядел до тошноты ладным, окутанным уютным дымком из трубы, и дым этот пах свежим хлебом, парным молоком, мёдом и печёными яблоками — всем сразу, удушающе, приторно по-домашнему. Всё ненастоящее. Теперь я знал всё это, кишками чувствовал. Это должно было насторожить меня ещё там, в доме моей матери, но мы все порой хотим быть слепы и счастливы, верно? Но после всего, что я прошёл, я наконец понял — это не посмертие и не возвращение домой. Всё это было мороком. Я не знал, что случилось между нашей с Мор ссорой и тем, как я оказался здесь, но случилось что-то очевидно дрянное. Предательская память не шла на уступки — может, я правда не помнил, а может, не до конца вытащил себя из прошлого. Но кое-что я знал точно: моё тело давно сгнило, оказаться в Эйре мы никак не могли, и, куда бы нас ни забросило, в этом сладком мороке я — абсолютный чужак. — Мор, — прохрипел я, садясь и рассматривая ссадины на своих руках, к которым налипла грязь и трава. — Дурочка. Что же ты натворила… Рассиживаться было некогда. Время, несомненно, играло против меня. Выдохнув, я поднялся на ноги и отряхнул колени. На мне всё ещё были светлая роба и зелёный плащ, серп так и висел на поясе. Подол был чистым, словно я не бежал через грязь, не падал в ручей, не сбивал о корни ноги в кровь. Чудесно. Очень правдоподобно. Я двинулся к дому. Трава под босыми ногами пружинила мягко, словно я ступал по тканому ковру. Ни единого камешка, ни колючей ветки. Дверь хижины была гостеприимно распахнута. Я опасливо заглянул внутрь. В золотистом свете очага стояла женщина и месила тесто, а в углу, подвинув лавку к маленькому окошку, старик плёл корзину из ивовых прутьев. — Мир этому дому, — произнёс я, не пересекая порога. — Я ищу девушку. Чёрные волосы, бледная, карие глаза. Знаете её? Женщина не ответила, продолжала терзать тесто с тем же ровным, безупречным ритмом: вмять, перевернуть, придавить. Старик в углу даже не поднял головы. — Вы оглохли? — Я сделал один шаг внутрь и тут же пожалел об этом. Резко, одновременно они повернули ко мне головы. Губы женщины растянулись так, что кожа на щеках залоснилась от натяжения. Старик улыбнулся точно так же, показывая такие же идеальные зубы, в свои-то годы. Они молчали. Я сделал шаг назад. — Я, пожалуй, пойду. Приятно было поболтать. Тогда женщина подняла руку, перемазанную в серой муке. Она вытянула длинный палец, указывая мимо меня, куда-то вглубь нарисованной деревни, к холмам. Старик повторил её жест, ткнув в том же направлении. — Понял, — процедил я. Я попятился прочь, не сводя с них глаз, и, едва оказавшись на улице, быстро зашагал прочь. Спиной я чувствовал их пустые взгляды, а, обернувшись, увидел, что они идут за мной, неслышно и слишком быстро, всё так же улыбаясь, всё так же указывая руками, и сорвался на бег. Я бежал, проклиная босые ноги, тело, Соседей, Мор, себя самого и всякого, кто хоть раз говорил, будто людям полезно иногда снова почувствовать землю под ступнями. Деревня оказалась больше, чем казалась с первого взгляда. За первым домиком потянулись другие: белёные стены, соломенные крыши, раскрытые двери, дым из труб, пучки зверобоя над порогами, детские рубашки на верёвках, горшки у лавок. Люди выходили следом. Женщина, держащая на бедре младенца. Мальчишка лет десяти, рыжий, веснушчатый, с деревянным мечом в руке. Двое мужчин, бросивших вилы у стены. Старуха с кувшином, которая бежала за мной с прытью подростка. Все они улыбались. — Твою мать, — ругнулся я и понёсся быстрее, чем олень в Бельтайн. Выставив перед собой ногу, я заскользил с холма по влажной траве, как по снегу, в конце больно ударился ступнёй, зашипел, пару раз подпрыгнул и влетел животом в невысокий заборчик, окружавший соседний дом. Обернулся. Дюжина теней замерла там, выше по склону, и наконец опустила руки. Я дышал так, что впору свесить на плечо язык. Горло пересохло, и мне пришлось напомнить себе: горла нет, языка нет, и даже болящих ног у меня уже нет. Странным образом это помогло. Я огляделся и замер почти сразу, потому что увидел Мор. И не сразу узнал её. Она стояла во дворе в светлом платье с закатанными рукавами и смеялась, уворачиваясь, пока парнишка лет четырнадцати пытался стащить что-то из её корзины. Её волосы сияли на солнце, как вороньи перья: не сальные сосульки, потому что в пути мыться некогда, а густая, лоснящаяся коса до груди, короче моих. Щёки раскраснелись. На одно мгновение она выглядела совсем юной и такой красивой, что у меня стало больно и сладко в груди. Из дома вышел мужчина, настоящий медведь, а не мужчина, если честно, — черноволосый, курчавый, с бронзовой от загара кожей, огромными плечами и не менее выдающимся животом. В руках у него была овца. — Идиотка кудлатая, — громыхнул его голос. — Если она ещё раз заберётся в дом, сделаю из неё похлёбку! — Пап! Не смей обижать Снежинку! Она не виновата, что боги дали ей овечьи мозги! — засмеялась Мор. Отец. Скалящийся подросток — её брат, получается? Оба живы. Мир накренился у меня под ногами. На одну глупую секунду мне хотелось позволить этому быть правдой. Это худшая часть. Вот как Соседи — а это их дело, без сомнений, только они были способны на морок столь реалистичный и сладкий — ловят тебя в свои сети. Любой смельчак сможет устоять перед ужасом, но как можно отказать любимым? Как можно отвернуться от обещания покоя? Или от материнской руки, протягивающей тебе хлеб? Я стоял у невысокого заборчика, и мне хотелось одновременно сбежать и оставить Мор тут с её счастьем — и схватить за плечи, и трясти, пока её взгляд не прояснится. Вместо этого я сделал глубокий вдох и поднял руку: — Добрый день! Мор обернулась и увидела меня. Вся эта лживая Волшебная страна замерла. Её чёрные глаза всё ещё блестели от смеха. Она с любопытством наклонила голову, рассматривая меня. — Милая, — выдохнул я. — Вот ты где. Её брат сощурился с настороженной подозрительностью, отец нахмурился, пытаясь вписать меня в историю. Морок подтолкнул меня самого к удобной лжи: ты кузен, ты гость, ты друг, ты дальний родич, и я на миг сам почти поверил в это, и пришлось больно ущипнуть себя за бок. — Добрый день, — ответил отец, медленно опуская овцу наземь. — Мы знакомы? Я оскалил зубы в подобии улыбки. — Простите, что не представился сразу. Я проделал долгий путь. Забыл о манерах. Моё имя Савэ. — Щавель? — прыснул подросток и дёрнул Мор за рукав. — Что это за имя такое? Ты его знаешь? Я смотрел поверх плеча мужчины-медведя на Мор. Боги. Вот как они взяли её. Она могла забыть о том, что сделала и о том, чего была лишена, но тело помнило — я видел это в том, как она прильнула к своему младшему брату, приобняв его и погрузив пальцы в его лохматые кудри, даже теперь, когда её лицо стало пустым и растерянным. Конечно. Тут она могла прикасаться к людям и никому не делать дурного. Её проклятие здесь спало, как хорошо накормленный волкодав у очага. Моё сердце ударилось о рёбра достаточно сильно, чтобы причинить боль. Я хотел сказать: твой отец мёртв, и твой брат умер от твоей руки, этот дом — ловушка, это небо — нарисовано, и этот идеальный маленький мирок — это пасть, смыкающаяся вокруг тебя, но не посмел. Лишь протянул руку ладонью вверх. Человеческая кожа. Человеческое тепло. Нелепое, хрупкое, взятое взаймы у Соседей чудо. И железо в моих костях под ним. — Пройдёшься со мной? Мор уставилась на мою протянутую руку так, словно я предложил ей змею. Её брови сошлись на переносице, образуя знакомую упрямую складку. — Зачем? — спросила она. — Поговорим. — Мы знакомы? Проклятое тело тянулось к ней с той же тупой, животной уверенностью, с какой язык тянется к сколотому зубу: больно будет, а всё равно проверяешь. Я сложил пальцы в кулак, спрятал ладонь в складках зелёного плаща и заставил себя отступить на полшага. — Знакомы, — сказал я. Отец — то, что носило лицо её отца, — шагнул вперёд, закрывая её собой полностью. Овца, которую он поставил на землю, заблеяла и потянулась мордой к корзине. Только теперь я заметил, что корзинка была полна ягод: ежевики, черники, земляники и малины, и плевать на сезоны и времена созревания. А вот овца была очень даже настоящей на вид. Слюна на губах, жёлтые глаза, грязная шерсть на брюхе. Мир вокруг умел делать животных лучше людей. Возможно, потому что животным достаточно было жрать, дышать и радоваться тёплой руке. — Если вы знакомы, — медленно сказал мужчина, — почему она вас не узнаёт? Отличный вопрос, на самом деле. Я и сам с удовольствием послушал бы ответ. — Я не причесался, — ответил я, улыбаясь. — Да и в последнее время тяжеловато себя узнать. Особенно после того, как меня вырывает из одного кошмара и швыряет в другой. — У нас здесь нет кошмаров. — Да, я заметил. Ни кошмаров, ни мух, ни дерьма, ни детей с соплями. Удивительное место! Мор отодвинула отца в сторону, и тот подчинился. — Уходи, — приказала она. Меня почти затопило облегчением. Голос был её. Сухой, холодный и колючий. Я беспомощно развёл руками: — Не могу. — Можешь. Ног у тебя две, кажется. — Это только кажется. На самом деле у меня давно уже нет ног. Ну, остался кусочек от одной. Ты ещё очень любила наглаживать её большим пальцем. Прямо вот тут. И я показал на сгиб бедра у своего таза, отчего отец её побагровел, и она побагровела, и стали они очень между собой похожи. — Что ты… — начала Мор, её пальцы нервно сжались на плече брата. — Я много чего знаю, Зимняя Весть, — сказал я тихо, сделав ещё полшага вперёд. — Я знаю, что ты ненавидишь сушёные яблоки. Знаю, что ты спишь, натянув шарф до самых глаз, и ужасно при этом похрапываешь! И я знаю, почему ты всегда носишь перчатки, даже в самую жару. Мор побледнела. — Я… я не ношу перчатки. — Носишь, — отрезал я. — Потому что боишься. — Эй! — рявкнул «отец», делая шаг ко мне. — Ты! Пошёл вон с моего двора! Нам тут не нужны сумасшедшие! Он толкнул меня в плечо, но я лишь тяжело покачнулся, не сдавшись. Всё моё внимание было приковано к Мор — на него я даже не повернул головы. — Ты не он. Того, чьё имя ты назвал, я знала. Он был моим хорошим другом. Подросток дёрнул её за косу. — Это какой такой хороший друг? Она оттолкнула его руку так резко, что мальчишка моргнул. — Он был не похож на тебя, — продолжила она уже злее. — Совсем. Он был… Она запнулась, и я хохотнул. — Старый? — подсказал я. — Невыносимый? Она молчала. — Железный? Мор отшатнулась. — Я не знаю, кто ты, но тебе нужно уйти! — Птичка, иди в дом. Твоя мама... — Посмотри на меня. Не на них. На меня! — Я шагнул вперёд. — И скажи, что ты не знаешь меня. Скажи, что забыла того, кому дала это дурацкое имя, и я уйду! Иллюзия боролась за неё, заливая двор медовым солнечным светом, заставляя птиц петь громче и слаще. Но Мор была упрямой засранкой. В этом мы с ней были похожи. — Ты… — прошептала она и нахмурилась. Её взгляд скользнул по щедрой россыпи рыжих веснушек на моём смуглом лице, по всему мне, от макушки до пят, а я был мужчиной, и потому приосанился и округлил грудь, перекатив назад плечи. — Ты… ты так выглядел? Я развёл руками и криво, невесело усмехнулся. — Разочарована? Отец положил руку ей на плечо — спокойно и тяжело, пальцы касались тонкой ткани платья, живой кожи у распущенного ворота, и ничего не происходило. Она не вздрогнула от ужаса. Он не умер. Мир не почернел по краям. Счастье, значит. Вот какое счастье ей дали. Не золото, не власть, не исцеление мира, не благодарных людей у ног. Только двор, родители, брат, дурацкая овца, корзина земляники и ладонь на плече. — Не слушай его, птичка, — сказал мужчина мягко. Но Мор было плевать на него так же, как и мне. Она смотрела мне в лицо расширенными глазами, и я невольно подался ближе. До этого у меня не было возможности так хорошо рассмотреть её длинные ресницы и упрямые брови; я не мог оценить её рост, хотя я сравнивал её с аббатом Фергно там, на Айоне, и решил, что это он был низким. Но, будем честными, когда ты меч, люди вообще кажутся великанами. Мор и вправду оказалась высокой, макушка доставала мне до переносицы. Только когда у меня заболели щёки, я понял, что продолжал улыбаться, как полудурок. — Милая, — выдохнул я и снова протянул ей ладонь, — пойдём отсюда. Из распахнутой двери донёсся женский голос: — Дочка! Иди в дом. Пироги совсем остынут! Мор вздрогнула всем телом. На пороге стояла женщина. Полная, темноволосая, в светлом переднике, с мукой на щеке и малышом на бедре. За её спиной в глубине дома горел очаг, на столе лежал хлеб, по лавке бежала полоска солнечного света, и всё там было таким маленьким, домашним, обычным, что я замер. Какие же они ублюдки, эти Соседи. Как смеют они брать память израненных судьбой, как мы с ней, и осквернять её подобным образом. — Я всё понимаю, — вдруг отрывисто бросила Мор. Я поднял брови. — Вряд ли. Это всё не настоящее. Это морок. Это… — Я знаю! Я уставился на неё, совершенно опешив. — Ты… знаешь? — Я не дура, Савэ! Конечно, я знаю! Моя мать умерла вместе с ребёнком, когда мне было десять. А мой отец и брат… Но это неважно! Здесь это неважно! — Она взмахнула рукой в сторону дома. — Ты просишь меня бросить ЭТО? Ради чего? — Ради… — Нет. Нет, Савэ. Ты не понимаешь. Ты не видишь. — Вижу я всё! — сказал я грубее, чем хотел. — Вижу, потому что сам только что бросил то же самое. В глазах у неё стояли слёзы, злые и блестящие. Она бы скорее откусила себе язык, чем дала им упасть, и от этого мне сделалось ещё хуже. — И что? — спросила она. — Тебе стало легче? Я открыл рот и почти сразу закрыл. Нет, мне не стало легче. Мне хотелось назад. В золотое поле, к матери, к Нанту, к Брохану с целым горлом, к наставнику, который ещё не держал серп у моей шеи. Хотелось так сильно, что, будь я живым человеком, я бы, наверное, сел на землю и вцепился пальцами в траву, как ребёнок в материнскую юбку. Но я был мечом, созданным для того, чтобы знать, наставлять, помнить, а сейчас от меня требовалось одно — резать наживую, а это я умел делать. — Послушай меня... — Нет! Я не хочу! — У тебя есть воля и есть свой путь, который ты должна пройти. Ты не слабачка, которая поддастся… — Заткнись. — …мороку, лишь бы никогда не чувствовать боль. Это не жизнь. Это… — Я сказала, заткнись! Её голос сорвался, став тонким, отчаянным и совсем детским. И, конечно, она сделала то, что в любом возрасте делали упрямые девицы, мальчишки, друиды, короли, псы и всякое прочее живое существо, если загнать его между правдой и болью. Она побежала. — Стой! Фальшивый «отец» шагнул мне наперерез, растопырив руки. Я врезался в него плечом, ожидая сопротивления, а вместо этого прошёл сквозь что-то вязкое и тёплое. Меня передёрнуло, но я удержался на ногах и рванул за ней. За спиной что-то засмеялось голосом её брата. — Беги-беги! — кричал он. — Там тоже красиво! Очень красиво! Всегда! Всегда! Но я уже не обращал на него внимание.