Жертвоприношение

— Тоже мне — волк из Оссори. Маменькин сынок, — поддразнил меня Нант и толкнул локтём в бок. Я в ответ пихнул его рукой в плечо, почти свалив в кусты крапивы. — В полнолуние я откушу тебе голову. — Это если тебя мамочка отпустит погулять. Я, зарычав, погнался за ним и скоро настиг. Пусть и юркий, быстрый, как белка, Нант был коротконог. В этот раз я всё-таки покатал его по крапиве, и он возопил, прося пощады, потому что наставник, конечно, лишит его головы, если увидит зелёные следы на белой ткани. Как всегда милосердный, я помог ему подняться, и мы пошли через луг, догоняя и обгоняя спешащих на ритуал людей. Сегодня, в ночь перед днём почитания Луга и первого снопа зерна, мы приносили малую жертву всем богам и духам, чтобы те не отвернулись от нас из зависти. Чем ближе мы подходили к роще, тем тише становилась процессия. Дубы стояли на вершине холма, огромные, тёмные, старше памяти многих родов, и, стоило ступить в их круг, как ладони мои потеплели, а дыхание спёрло в груди. Моя роща. Место, где кусачего мальчишку из Оссори сделали тем, чем я являюсь: друидом, певцом, лекарем, держателем законов, хранителем знаний поколений, посредником между богами и людьми, способным читать знаки в звёздах, небе, дыму и травах. В Самайн я займу своё место по праву, и при мысли об этом у меня внутри всё расцветало, и дрожь пробегала до кончиков пальцев. Великая, великая честь. Тяжкая ноша и священный долг. В центре рощи лежал большой плоский камень.На нём уже стояли чаши с молоком и мёдом, яблоки, круги сыра, пучки полыни и зверобоя. Рядом, привязанная к молодому дубку у камня, ждала белая овца. Она беспокойно переступала тонкими ногами и блеяла. Шею овцы обхватывала красная верёвка, а в шерсть были вплетены сиреневые цветы конского чертополоха*. Катувеллун Хен стоял у камня в зелёном плаще поверх белых одежд. Другие друиды держались рядом с ним: старшие ученики Катувеллуна, к которым мы протолкались, женщины-друидессы и двое мужчин из южного поселения, которых я знал по лицам и не помнил по именам. Брохан, другой ученик Катувеллуна, куда более прилежный, окинул нас презрительным взглядом. — Когда-нибудь боги устанут принимать за веселье вашу глупость, — сказал он. — Надеюсь, я буду рядом и увижу это. — Заткнись, зануда. — Вы позорите белые одежды. — Ты позоришь воздух, открывая пасть, — процедил Нант, весь красный от стыда. Я фыркнул, закрывая его собой от взора наставника, хоть он и не глядел на нас. Глаза Катувеллуна Хена были туманными от воскурённых на алтаре трав. Младшие ученики уже раскачивались, ударяя руками в туго натянутые барабаны, и ритм боя поменялся, став более частым, отдающимся в груди сердцебиением: не сигнал о сборе на место, а начало ритуала. Люди ещё шептались, обсуждали день, качество овцы, и будет ли завтра такая же жара, но когда наставник поднял серп, роща замолчала окончательно. Остались только барабаны. Я прикрыл глаза, улыбаясь и глубоко дыша. Лёгкие распирало. По шее сзади пробежали мурашки. Сейчас начнётся. Сначала высокими голосами запели женщины. Песня была старая, такая старая, что в ней уже никто не разбирал всех слов, да и не надо было. Как река идёт по руслу, как кровь идёт по телу, так песня шла через нас. Скоро мы запели все. Мы пели о зерне, которое умирает в земле и встаёт зелёным, и о солнце, которое пронзает лето золотым ножом, о руке, что срезает первый сноп и просит прощения, и о мёртвых, которые лежат под корнями и держат землю снизу, чтобы живым было где стоять. Мой голос нашёл своё место сразу — ниже Нанта, выше Брохана, рядом со старым Мадоком, который порой забывал донести себя до выгребной ямы, но пел так, будто его слушали сами боги. Они и слушали. Сегодня — слушали. Я чувствовал их присутствие всей кожей, как и всегда на Инис-Мон. Катувеллун Хен сделал первый шаг вокруг камня. Потом ещё. Слова начали сплетаться, как мокрая шерсть в пальцах, и через какое-то время я уже не мог сказать, что именно пою. Песня текла сама собой, моим ртом, чужими ртами, горлом старого Мадока, тонким голосом юной слепой Эйрвен, глухим басом Брохана. Овца перестала блеять и только дрожала у дубка, вытянув шею. Катувеллун Хен шёл вокруг камня всё быстрее. Его зелёный плащ цеплялся за край плиты, за сухие ветки, за собственные ноги, но старик не спотыкался. Лицо его стало неподвижным. Первым в забытьё ушёл Нант. Мгновение назад он стоял возле меня, а в следующий миг его уже не было рядом. Он качнулся вперёд, потом назад, но не упал. Губы у него продолжали двигаться, только голос стал другим, и, запрокинув голову, он выкрикнул: — Таранис*! О, я слышу тебя! Потом Эйрвен рассмеялась. — Госпожа, о светлая Бранвен*! Её глаза закатились, остались только белки, и две женщины по обе стороны от неё положили руки ей на плечи. Эйрвен не сопротивлялась. Моё горло перехватило, и я содрогнулся. Кровь стала горячей в груди, в животе, в паху, в подошвах. Меня обуяло возбуждение, ничего общего не имеющее с женщинами, но куда как более могущественное. Я застонал, запрокинув голову. Земля отвечала моему сердцу медленным биением. Тум. Тум. Тум. Катувеллун Хен поднял серп обеими руками. — Модрон*, прими молоко. Дон*, прими мёд. Луг, прими хлеб. Тевтат*, прими сыр и соль. Таранис, прими дым. Езус*... Овца дёрнулась, но Катувеллун Хен положил ладонь на её лоб, закрыв глаза, и животное успокоилось. — Езус, прими то, что связано. Андрасте*, прими то, что не бежит. Бранвен, прими то, что отдано ради мира. Он провёл серпом по горлу овцы. Кровь вышла быстро. Овца задёргалась, и двое учеников удержали её за ноги. Кто-то из женщин запел громче. Брохан, корчась в священном экстазе, застонал в землю. Роща наконец забрала меня. Моя песня ушла вниз, туда, где лежали кости, которые ласково обнимала земля. Там было тесно от мёртвых. Трепет быстро уступил место ужасу. Я увидел дуб выше неба, с ветвями, на которых висели алые ленты. Под дубом стоял человек с лицом, наполовину скрытым тенью, наполовину прекрасным. Нагнувшись, он поцеловал ребёнка в лоб, и дитя почернело. Меня затягивало всё глубже. Под ногами была не земля, а плоский камень, мокрый от крови, только овцы на нём уже не было. Я поскользнулся и упал на спину, и со стороны увидел себя — или кого-то с моим лицом, с моими волосами, с моим ртом, раскрытым в беззвучном вопле. Я увидел огонь, так много огня, что заболели глаза. Пылали не только факелы, а будто весь остров сразу, и из-за моря поднимался гигантский красный дракон… Я с трудом разомкнул ресницы, но лишь на миг, и увидел овечью кровь. Она стекала по выемке в камне, собиралась в каменной чаше, переливалась через край и впитывалась в землю. Я стоял среди поющих, смеющихся и плачущих людей и смотрел, как красное исчезает в чёрном. Раскрытая и голодная земля принимала жертву без звука, без благодарности, без насыщения. Песня становилась всё громче. Я должен был петь дальше. Мой рот двигался, вроде бы, но внутри меня, там, где ещё недавно было сытое тепло, уже начала расползаться тонкая холодная трещиной. Я хотел вцепиться в то, что вижу, в реальный, обычный ритуал в ночь перед Лугнасадом, но барабан снова забрал меня, и роща расплылась перед глазами вовсе. Запястья жгло от верёвок. Колени намертво придавили к холодной плите тяжёлым камнем. Рот забили травой и жёсткой тканью. Я пытался кричать — выходило только мычание. Надо мной стоял Катувеллун Хен, белый от ужаса и решимости, и плачущий. Я видел его лицо в трещинах рогатой маски, которую мы надевали, только когда… Когда… О нет! Катувеллун Хен плакал, а рука у него всё равно не дрожала. — Прости, — сказал он. Огонь за морем. Вороны над берегом. Люди, пришедшие с железом и чужими богами. Дым над священной рощей. Крики у ручья. Корабли. По-звериному ревели высоко поднятые в воздух морды карниксов. Брохан, с рассечённой щекой, тащил меня за плечи и орал мне в лицо, чтобы я не засыпал. Нант, мёртвый, с омелой в руке и древками, торчащими из груди, расстрелянный с лодок римскими легионерами. Белый плащ Катувеллуна Хена, забрызганный кровью. Я был выбран. Я сам согласился, потому что все смотрели на меня, потому что земля горела, потому что мёртвые прижались слишком близко к линии между нашим и их миром, потому что Катувеллун Хен положил руки мне на плечи и сказал, что мой голос не должен умереть вместе с телом. Мой голос. Наше знание. Их железо. Наша месть. Я был тем, что связано. Я был тем, что не бежит. Я был тем, что отдано ради мира. Я был костью, отделённой от тела, дымом в носу от трав, которые должны были унять боль, сохранить сознание — и я вспомнил, что травы не помогли, и я обмочился и зарыдал, когда Катувеллун Хен поднял что-то, кутая это в белое полотно, и полотно стало красным, и я понял, что это моя нога, отрезанная у самого паха. Так они отняли у меня путь, что я должен был пройти. — Не засыпай! Держись! Ты должен, мальчик мой, ты должен быть в сознании! — Пожалуйста, — хотел сказать я, но не мог из-за обслюнявленного мешка трав во рту, — хватит. Мне больно. Я не могу. Умоляю, хватит… Мне было так страшно. Так страшно. Я так хотел, чтобы всё это остановилось, чтобы было иначе, чтобы я никогда не приплывал на этот остров, никогда, никогда, чтобы я остался с мамой, которой никогда не было на Инис-Мон, ведь она осталась в Оссори с моими братьями и сёстрами, с моим гордым отцом с широкими плечами и волчьей улыбкой. Никогда она не кормила меня похлёбкой и медовыми лепёшками, никогда не видела мои татуировки, никогда, никогда, никогда… Кто-то держал мою голову. Кто-то пел мне прямо в ухо. Я видел дубовые ветви, небо между ними и наползающую со всех сторон тьму, и засыпал. И был огонь, молот и кость, моя кровь в глине горна, мои волосы в смоле, мои зубы, брошенные в воду для закалки, мой язык, которого уже не было, и всё равно я кричал. Кричал так долго, что крик стал формой, полосой металла. Стал клинком. И когда Катувеллун Хен наклонился надо мной в последний раз, его лицо было старым, серым, а в руках он держал меня. Меч. — Помни нас. Будь нами, — сказал он и перерезал мне горло серпом. И я вспомнил. Весь мир ударил меня в грудь. Я отшатнулся от камня, едва не сбив Нанта плечом, споткнулся о Брохана. Песня цеплялась за меня, желая утянуть снова, глубже, обратно, но я не хотел. Люди продолжали раскачиваться, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то выкрикивал имена богов. Катувеллун Хен посмотрел на меня поверх кровавого камня. — Нет, — выдохнул я. — …? — Нант схватил меня за локоть. — Что с тобой? Я посмотрел на него, вырвался и рванулся прочь. — …! Кусты малинника хлестали по лицу, но боли не было. Был только ужас. Чистый, первобытный, дикий ужас зверя, которого вот-вот замуруют в стену, запрут в железной клетке. — Назад! Не трогайте меня! — орал я, захлёбываясь ледяным ноябрьским воздухом, путаясь в полах льняной робы. Позади послышался хруст. Тяжёлый, поспешный топот по подлеску. Кто-то бежал за мной, ломая ветки, дыша в спину. — …! — донёсся из тумана отчаянный крик. — Стой! Куда ты прыгаешь, дурень?! В болото же уйдёшь! Это был голос Нанта. Он бежал сзади, его шаги приближались, он тянул ко мне свои тёплые, живые, пахнущие элем руки. Я развернулся, увидел его лохматую голову, его испуганные глаза, но всё было не так, всё было странно. Сквозь его кожу уже проступала синяя пиктская вайда, хотя Нант был с полуострова Ллин*, из каменного городища на склоне Ир Эйвл*, и пиктов в жизни не видел, как и я. — Нет! Нет! Ты мёртв! — Да стой же ты, ради всех богов! — Нант тяжело дышал, остановившись в трёх шагах. Он протягивал руки, но боялся схватить меня. — Что с тобой? Я жив! Посмотри на меня! Это же я! Нант! Твой друг! Я тяжело дышал, пятясь к обрыву, моя голова раскалывалась. Всё моё существо, запертое между человеческой памятью и вековой сталью, требовало одного-единственного якоря. Самого простого, мать его, заурядного якоря. — Назови моё имя! — исступлённо взревел я, подаваясь вперёд, глядя в его крапчатые, круглые совиные глаза. У Нанта разве были такие глаза? Нет. Нет. Это были не его глаза. Боги, это были не его глаза. — Если ты настоящий… если это моя роща… если это моя мать… НАЗОВИ МОЁ ИМЯ! Нант нахмурился. — Что? — Моё имя! Он моргнул, потом попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. — Ты опять надышался дымом? — Назови меня по имени, Нант! Где-то внизу, под землёй, всё ещё жила песня. Тум. Тум. Тум. Губы Нанта двигались. Звук начался, но не стал словом. Только глухой удар барабана прокатился по роще. Он назвал меня, но вместо имени я услышал только: — Тум. Тум. Тум. Я попятился. — Ещё раз. — …, ты меня пугаешь. Опять. Пустота. Моё имя падало в неё и исчезало, не касаясь мира. Я засмеялся. Коротко, сипло, больно. Я не услышал, потому что друиды на месте моего имени оставили дыру. Потому что не бывает у мечей имён, которые им дали при рождении родители, потому что мечи не рождаются, и нет у них матерей, и вместо молока из груди они пьют кровь из ран, и я должен был стать мечом, только мечом, и никогда больше — человеком. — Нет. Нант шагнул ко мне. Запыхавшись, нас догнала ещё пара учеников. Лиц у них не было, никаких черт, только хлебный мякиш, только белое пережёванное тесто. — Послушай… — Нет! Я оттолкнул его обеими руками и бросился прочь. Он схватил меня за плащ. Я рванулся, фибула слетела, и ткань осталась в его руках. Белая одежда путалась в ногах, тропа скользила под ногами. Один шаг — лето, другой шаг — каменистая горная почва, покрытая инеем. Я бежал между дубами, мимо лент, костей и старых даров, вниз по тропе, туда, где ещё горели деревенские огни. Домой. К маме. Я обещал ей. Ругаясь, Нант нёсся за мной. — Стой! Я не остановился. Оставшаяся позади роща вдруг ожила, стала слишком высокой, дубы закрыли собой небо и тянули древесные руки за мной. Трещала кора. Где-то рядом заблеяла овца — и понеслась вровень со мной, подпрыгивая на тонких ногах. Её перерезанное горло зияло, голова безвольно болталась, свесившись набок. Я вскрикнул и метнулся в сторону от неё. Лёгкие горели. Сердце билось так сильно, что мир дёргался в такт. Деревня внизу мерцала, словно отражение в воде. Люди у костров не двигались, а покачивались туда-сюда, как травяные куклы. Моя мать стояла у порога дома, держа в руках круглый хлеб, хотя она должна была быть у рощи, или у очага, или за морем, или мертва. Я споткнулся, ударился коленом о камень, вскочил и побежал дальше. — Мама! — крикнул я. Она подняла голову. Её лицо стало стекать, как воск со свечи. — Вернись после, — повторила она. — Обязательно вернись. Я зажал уши руками и побежал мимо, рыдая. Нант нагнал меня у берега ручья. Врезался в спину, схватил за плечи, и мы оба рухнули на мокрую гальку. Вода плеснула в лицо. Я захрипел, перевернулся, ударил его локтём, но он был крепким, живым, злым и испуганным. — Хватит! — заорал он. — Хватит, слышишь?! Он впечатал меня спиной в воду, и я хлебнул воды, но схватил его за ворот белой робы. — Назови моё имя! — Да называю я! — Нет! Назови! — Ты сошёл с ума! — Назови! Он тряхнул меня так, что зубы клацнули. — Тебя зовут…! Ручей перестал течь. Комары повисли в воздухе. Пламя дальних костров застыло острыми языками. Где-то у плетня рыжая собака раскрыла пасть, но лай не вышел. Луна стояла над холмом плоская и белая. Нант замер надо мной, всё ещё держа меня за плечи. — Тебя зовут… — повторил он уже тише, хрипло. На миг я увидел под его лицом другое: гладкое, бледное, нечеловечески красивое, с глазами без белков и улыбкой, в которой не было Нанта. Я ударил его кулаком в зубы. Мир треснул. Ручей раскололся длинной чёрной линией от берега до берега. Потом треснуло небо. Потом дом моей матери, луг, роща, яблони, холмы, золотое поле ячменя. Всё пошло тонкими светлыми трещинами, будто было не миром, а расписной чашей. Извне потянуло сыростью, ноябрём, болотом, и я вдохнул этот запах полной грудью, и вспомнил имя. Не своё, нет, увы, никогда не своё, но её: — Мор. Мор! Я вспомнил руку на рукояти. Её злость. Её чёрные глаза. То, как она откинула меня в сторону, и как я погружался во тьму, обиженный, жалкий, древний дурак. — Мор, — выдохнул я. Нант перестал быть Нантом. Вода под нами стала травой. Трава стала камнем. Камень стал пустотой. Я падал сквозь тьму, что заполнила трещины между мирами, крича во всю мочь: — Мор! Где ты?! Примечания к главе: Конский чертополох — кельтское название цикория. Привычное нам слово «цикорий» (cichorium) имеет греко-римские корни, а поскольку друиды Инис-Мон противостоят Риму, в тексте используется буквальный перевод исконно валлийского названия ysgall y meirch / marchysgall («чертополох лошадей»). Таранис — кельтский бог грома, бурь и небесного огня, часто изображавшийся с колесом. Один из триады высших богов (наряду с Тевтатом и Езусом), которым, по свидетельствам римлян, приносили самые жестокие человеческие жертвы — чаще всего через сожжение. Бранвен — в валлийской мифологии богиня любви и красоты. Трагическая фигура, символизирующая жертвенность: по легенде, она была отдана замуж ради мира между Британией и Ирландией, но мир обернулся кровавой войной, и Бранвен умерла от разбитого сердца. Модрон — валлийская Божественная Мать, покровительница материнства, плодородия и осеннего урожая. Её образ восходит к древнекельтскому культу Матерей-богинь, питающих землю. Дон — прародительница валлийских богов (семьи, известной как «Дети Дон»), могущественная богиня-мать, повелевающая землёй и судьбами. Её аналог в ирландской мифологии — богиня Дану. Тевтат (Тутатис) — бог племени, покровитель общины и бог войны. Защитник «своих» людей от чужаков. Человеческие жертвы Тевтату традиционно приносились через утопление. Езус — могущественный кельтский бог лесов и деревьев. Часто изображался суровым жрецом или дровосеком, отсекающим ветви дуба. В древности человеческие жертвы Езусу приносились особым образом: их вешали на священных деревьях и оставляли истекать кровью. Андрасте — свирепая бриттская богиня войны, победы и воронов. Богиня яростного сопротивления. Именно к Андрасте взывала королева Боудикка во время своего знаменитого восстания, принося в её рощах пленных римских легионеров в жертву. Ллин — полуостров на северо-западе Уэльса, в землях будущего Гвинеда. Ир Эйвл / Yr Eifl — горная гряда на полуострове Ллин. На её склонах находится Тре’р Кейри — одно из самых известных каменных городищ железного века в Британии, окружённое мощными стенами; Нант именно оттуда.