14. Слишком громко

Спустя две недели

Ночная прохлада приятно холодила кожу, но внутри у Наоми все еще тлело беспокойство. Она сделала глубокую затяжку, глядя на тлеющий огонек сигареты, как вдруг краем глаза уловила движение у западных ворот. Две тени — одна массивная, другая гибкая — быстро и бесшумно двигались к выходу. — Оккоцу, стоять! — голос прорезал тишину, как хлыст. Юта аж вздрогнул, плечи его мгновенно напряглись. Мигель замер рядом, поправляя свою шляпу, но в глаза смотреть не спешил. — Наоми? — медленно обернулся, натягивая на лицо виноватую улыбку. — Ты чего не спишь? — Оставим светские беседы для тех, у кого нет билетов в один конец в кармане, — подошла вплотную, игнорируя Мигеля. — Вы куда намылились среди ночи? — Гуляем, — честно попытался соврать юноша. — Воздухом дышим. — Врешь, — отрезала, прищурившись. — Проклятая энергия дрожит, каналы перегружены — ты на взводе. Либо говоришь сейчас, либо я меняю вектор твоего движения обратно в общежитие, причем через стену. Говори. Юта ссутулился, вздохнул и поник под её взглядом. — Мы едем в Африку… — прошептал. — Чтобы найти и уничтожить остатки Черной Веревки. Спецзаказ Годжо. У Наоми сигарета выпала из пальцев, рассыпая искры по гравию. Она на мгновение потеряла дар речи. — Уничтожить? Веревку? — растерялась, глядя на парня так, будто у него выросла вторая голова. — Ту верёвку, которой Мигель Сатору по моське нахлестал, наплевав на его «Бесконечность»? — Её самую, — отозвался мужчина. — Вы никуда не пойдёте. Сидеть! Ждать! Мигель, только попробуй сдвинуться с места — приклею к асфальту! Наоми развернулась и сорвалась на бег. Она не просто бежала — она ускоряла саму себя, буквально прошибая пространство. Дверь в кабинет Годжо распахнулась от удара ноги, едва не слетев с петель. Сатору, сидевший за столом с пачкой сладостей, даже не вздрогнул. — Годжо! — тяжело дышала, упираясь руками в стол. — Ты что, окончательно с ума сошел?! — Наоми, дорогая, ты сегодня особенно экспрессивна, — закинул в рот конфету. — Что случилось? — Ты отправляешь Оккоцу уничтожать Черную Веревку! — почти кричала. — Ты в своем уме?! Это единственное оружие в мире, которое способно нейтрализовать твою технику! Единственное, что может сработать против тебя, если у тебя завтра крыша поедет или ты решишь, что этот мир тебе больше не нравится! Зачем ты избавляешься от последнего предохранителя?! Сатору медленно отодвинул тарелку со сладостями. Улыбка не исчезла, но стала ледяной, словно застывшая корка льда на глубокой воде. Он откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок. — Чтобы никто не использовал против меня, Наоми. Всё просто. Пока я жив — баланс сил в мире незыблем. Веревка — это переменная, которую невозможно контролировать. Оставлять в мире вещь, способную пробить «Бесконечность», — значит давать врагам шанс на успех. — Тодзи тоже думал, что не умрет! — ударила ладонью по столу, заставив бумаги взлететь. — А в итоге?! Где он сейчас? Гниет в земле, потому что тоже считал себя неуязвимым! Ты не баланс, Сатору. Ты — аномалия. Математическая ошибка, ставшая реальностью. И когда аномалия начинает зачищать пространство вокруг себя, уничтожая любые средства сдерживания, это называется не защитой. Это называется тиранией. Помни об этом, когда однажды окажешься в углу, а в руках у твоих союзников будет пустота вместо оружия. Ты сам лишаешь нас возможности остановить катастрофу, если этой катастрофой станешь ты сам! — Решение принято, — резким движением натянул повязку, окончательно закрывая глаза. Лицо превратилось в непроницаемую маску. — Юта уедет. Веревка исчезнет. Баланс — это я. Моё присутствие гарантирует порядок. И я не позволю какой-то проклятой нитке определять судьбу этого мира или диктовать условия моему существованию. — Ты не бог! — подалась вперед, почти касаясь лицом его повязки. Голос сорвался на хрип от ярости. — Ты человек. Обычный человек из плоти и крови, Сатору! Тодзи уже раз убил тебя. Человек, у которого не было ни капли проклятой энергии, вскрыл твою «Бесконечность» и оставил умирать в луже собственной крови. Если с тобой что-то случится — а оно уже, как мы знаем, случалось! — нам всем пиздец. Всему миру пиздец! Она на мгновение замолчала, пытаясь выровнять дыхание, но гнев переполнял легкие. — Система, лишенная предохранителей, рано или поздно идет в разнос. Это закон физики, Сатору! Нельзя убирать тормоза только потому, что тебе нравится скорость. Ты сжигаешь мосты, по которым мы могли бы прийти к тебе на помощь или… остановить тебя, если ты потеряешь рассудок. Цена этого взрыва будет непомерно велика. Ты ставишь на кон жизни миллионов ради своего комфорта и чувства безопасности. — Безопасность клана и мира — это моя прямая обязанность, — голос зазвучал низко, вибрируя от скрытой мощи. — Веревка — это угроза. Угрозы должны быть ликвидированы. Тема закрыта, Наоми. — Тема не закрыта! — выпрямилась, глядя на него с нескрываемым отвращением. — Ты просто трус, Сатору. Ты так боишься снова почувствовать сталь у горла, что готов ослепить всех вокруг. Иди к черту со своим балансом. Когда мир начнет рушиться, не спрашивай, почему никто не пришел с «той самой ниткой», чтобы вытащить тебя из петли. Она развернулась и вышла из кабинета, с силой захлопнув дверь. Дерево треснуло, не выдержав вектора ярости. Наоми шла по коридору, и каждый её шаг отдавался гулким эхом в пустом здании. В голове пульсировала одна мысль: он совершает самую страшную ошибку в истории, и исправить её будет некому. Юта уедет, веревка сгорит, а Сатору останется один на вершине своего стеклянного замка, который разобьется при первом же серьезном землетрясении. Рассветное солнце едва коснулось крыш техникума, когда Дзенин снова ворвалась в кабинет Сатору. Вид был пугающим: растрепанные волосы, бледное лицо и глаза, горящие лихорадочным блеском после бессонной ночи, проведенной в бесконечных проклятиях в адрес «Сильнейшего». Она не стала стучать. — Спрячем. Ты сказал, что мы равны, — голос Наоми дрожал от сдерживаемой ярости. — Клялся, что решения будут общими. Но принял это самоубийственное решение в одиночку, за моей спиной. Теперь будем решать вдвоём. Как семья. Как два столпа, на которых держится этот чертов мир. Юту и Мигеля можно развернуть. Пусть везут Веревку целой. — Она слишком опасна, Наоми, — холодно отозвался, глядя в окно. — Вещи такой мощи не должны существовать в доступе. — Оружие против моей техники — «Слеза Изанами» — у меня. И ты это знаешь, Сатору! — подошла вплотную, ударив кулаками по столу. — Я не уничтожаю его. Я храню его как гарантию того, что векторы не сойдут с ума. Почему ты так патологически боишься оставить миру шанс на спасение от самого себя? — Веревка — это не гарантия. Это уязвимость! — резко вскочил, нависая над ней. — Ты хочешь, чтобы у любого фанатика из кланов был способ пробить мой барьер? Чтобы старейшины спали спокойно, зная, что могут стереть меня с лица земли? — Звони Оккоцу, мать твою! — сорвалась на крик, хватая его за лацканы куртки. — Спустись с небес на землю! Веревка — это не приговор тебе лично. Это страховка для мира, который поклялся защищать. Посмотри на меня! Если уничтожим всё, что может нас остановить, сами станем проклятием. Страшнее любого Сукуны. Хочешь этого? Быть самым сильным существом в мертвой пустыне, потому что никто не смог тебя вовремя притормозить? Сатору попытался отстраниться, но Наоми вцепилась мертвой хваткой, заставляя смотреть прямо в её лицо. — Надавлю еще на одну рану, — прошипела, и её голос стал острым, как скальпель. — Может, хоть это приведет в чувство. Гето. Воздух в кабинете мгновенно стал тяжелым, как свинец. Стеклянные панели шкафов начали мелко вибрировать. — Сугуру стал проклятием. И тебе пришлось его останавливать… Своими руками! Ты помнишь эту тяжесть? Помнишь этот хруст костей? — не отступала, несмотря на исходящую от Годжо ауру смерти. — Не скидывай ту же ношу на близких! Не заставляй Мэгуми или Юту когда-нибудь стоять перед тобой безоружными, когда ты — или то, что от тебя останется, — пойдешь в разнос. Не лишай их инструмента спасения! — Не смей! — рявкнул, и мощь его голоса едва не вынесла окна. — Не смей называть его имя в этом контексте! — Это ты не смей так поступать! — перекричала его, вкладывая в слова всю свою боль. — Ты уничтожаешь предохранители из трусости! Боишься боли, боишься снова быть раненым, но в итоге подставляешь под удар всех нас. Если ты сойдешь с ума, кто тебя остановит? Мэгуми со своими собаками? Юта с мечом, который затупится о твою «Бесконечность»? Ты хочешь, чтобы они просто смотрели, как ты превращаешься в монстра, не имея возможности даже ранить тебя?! Она оттолкнула его, отступая на шаг. — Звони Юте. Сейчас же. Скажи, чтобы вез Веревку сюда. Мы запечатаем её вместе. Спрячем так, что ни один клан не найдет. Но она должна быть в этом мире. Ради Юты. Ради Мэгуми. Ради того, что в тебе еще осталось человеческого. Сатору стоял неподвижно, сжимая кулаки до белизны суставов. В тишине кабинета было слышно только, как трещит паркет под его ногами. Противостояние двух воль достигло точки кипения, где либо родится решение, либо всё вокруг превратится в пепел. — Выбирай: тирания или страховка. Медленным, тягучим движением Годжо стянул повязку. Лазурь «Шести Глаз» вспыхнула в рассветных сумерках кабинета, прошивая пространство насквозь. Он смотрел на Наоми так, словно видел не просто женщину перед собой, а каждую частицу её проклятой энергии, каждый атом её ярости. Воздух вокруг начал искажаться. «Бесконечность», обычно незаметная, стала физически ощутимой — она давила на плечи, вытесняя кислород из легких, превращая комнату в вакуумную камеру. Это было не нападение, а непроизвольная реакция силы на вызов. — Звони Оккоцу, Сатору, — голос прозвучал низко, вибрируя от сдерживаемого напряжения. — Не будь дураком. Не превращай свою силу в тюрьму для нас всех. Твои глаза видят всё, так посмотри на правду: ты сейчас не мир защищаешь, а свою гордыню. Сатору молчал, и этот холодный, пронизывающий взгляд мог бы заставить содрогнуться любого проклятого духа особого ранга. Но женщина лишь сильнее сжала кулаки, чувствуя, как векторы её собственной техники начинают конфликтовать с его барьером, создавая между ними зону жуткого, потрескивающего статического напряжения. — Один звонок, — почти шептала, но в этой тишине слова били громче набата. — Верни страховку домой. Покажи, что ты всё ещё доверяешь мне и своим ученикам больше, чем собственному страху быть уязвимым. Годжо медленно перевел взгляд на телефон, лежащий на столе, затем снова на Наоми. В глазах на мгновение отразилась та самая нечеловеческая пустота, которая так пугала кланы, но под натиском её воли она начала отступать. — Если эта вещь когда-нибудь попадет не в те руки, Наоми… — голос был лишен эмоций. — Тогда я лично помогу тебе её уничтожить, — отрезала. — Но сейчас — звони. Сатору замер на долгую секунду, а затем, резко выдохнув, схватил мобильник. Тишина кабинета взорвалась звуком набираемого номера. Наоми прикрыла глаза, чувствуя, как невидимый пресс «Бесконечности» наконец начинает ослабевать. — Юта? — заговорил в трубку, и в его тоне снова появилась та самая привычная, пугающая маска беспечности, за которой он прятал всё живое. — Планы меняются. Везите Веревку в техникум. В целости и сохранности. Наоми говорит, что это отличный сувенир, а я не смею спорить с женщиной, которая готова снести кабинет ради одной пыльной нитки. Жду. Со вздохом отбросив телефон, маг устало опустился в кресло, закрыв лицо ладонями. — Довольна? — глухо донеслось из-под рук. Наоми не ответила, а просто подошла и положила ладонь на его затылок, чувствуя, как под пальцами медленно исчезает барьер, пропуская её тепло. Битва была выиграна, но горечь от осознания того, насколько близко они подошли к краю, осталась оседать на языке пеплом. — Мне жаль, что пришлось вскрыть старые шрамы, — голос звучал ровно, но в нем больше не было стали. — Но я не заберу слова обратно. Никогда. Ты — человек, Сатору. И я хочу, чтобы ты им оставался, даже если для этого нам нужен страховочный трос у твоего горла. Свобода без ограничений — это безумие. Сатору медленно отнял ладони от лица. Глаза, лишенные повязки, казались сейчас не пугающими, а бесконечно уставшими. Он поднял взгляд на женщину, и в его губах заиграла горькая, сухая усмешка. — Вы действительно с Тодзи родственники, — выдохнул, и в этом признании было больше боли, чем в любом ударе. — Одна кровь. Один почерк. Только методы разные. Тот убивает физически, приставив нож к горлу, а вторая — морально, выворачивая душу наизнанку. — Я делаю это, чтобы тебе не пришлось умирать снова, — чуть крепче сжала пальцы на его затылке. — Страховка у горла, — повторил, словно пробуя слова на вкус. — Ты хоть понимаешь, как это звучит для того, кто может стереть города с лица земли? Это звучит как приговор. — Это звучит как смирение… Смирение перед тем, что ты не один. Что ты зависим от нас так же, как мы от тебя. Баланс — это не когда ты стоишь на вершине один. Баланс — это когда есть кто-то, кто может дернуть за этот трос и вернуть тебя на землю, если ты взлетишь слишком высоко. Веревка — символ доверия, вырванный через скандал и кровь старых воспоминаний. — Иди спать, Наоми… Ты добилась своего. Но не надейся, что я забуду, как именно ты это сделала. — И не надейся, что я позволю тебе забыть, что ты — всего лишь человек, — развернулась и направилась к выходу, чувствуя, как ноги начинают подкашиваться от пережитого стресса. Дверь за ней закрылась, на этот раз мягко. Сатору остался в тишине, глядя на пустой стол, где еще недавно лежало решение о зачистке мира. Он коснулся шеи, будто физически ощущая ту самую невидимую петлю, которую Наоми только что на него накинула — петлю, которая одновременно была и его единственным шансом на спасение. Три дня спустя Супруги толком не общались и пересекались редко. Обоим нужно было время остыть, переварить сказанное, сделанное и услышанное. Особенно Сатору. В кабинете Годжо время словно застыло. Маг сидел неподвижно, глядя в одну точку. Слова Наоми о тирании и человеческой хрупкости въелись в сознание глубже, чем любые проклятые иглы. Пальцы невольно скользнули под одежду, касаясь кожи на груди и животе — там, где когда-то сталь Тодзи Фусигуро оставила рваные отметины. Наоми была права: «Бесконечность» не спасла от человека, который просто оказался расчетливее и злее. — Родственники… — сорвался с губ тихий, бесцветный шепот. Сравнение с «убийцей магов» не было случайным. Та же непреклонность, то же отсутствие страха перед мощью «Шести Глаз». Только Тодзи действовал из ненависти к миру магов, а Наоми — из пугающей, почти хирургической любви к человеку внутри Сатору. Эта забота душила сильнее, чем любой замок. Тем временем в домике на окраине парка Наоми мерила шагами комнату. Сон которую ночь снова не шел. Перед глазами стояло лицо Сатору в момент, когда он снял повязку — этот пустой, нечеловеческий взгляд, который на мгновение стал абсолютно одиноким. Наоми знала, что перешла черту. Знала, что ударила по самому больному, вытащив на свет тени Гето и Фусигуро-старшего. Руки до сих пор, изредка, но дрожали. Женщина подошла к окну, глядя на светлеющее небо. В голове крутились векторы вероятностей: если Сатору затаит обиду, трещина в их союзе станет фатальной. Но оставить всё как есть означало подписать приговор будущему Мэгуми, Юты и других. — Пусть ненавидит, — пробормотала, прислонившись лбом к холодному стеклу. — Главное, чтобы остался живым. И чтобы было кому нажать на тормоз. В памяти всплыл Тодзи. В каком-то смысле, именно Тодзи научил Наоми видеть слабые места в «абсолютной» защите. Он показал, что даже бога можно заставить истекать кровью, если найти правильный рычаг. И сегодня она использовала эти знания против единственного человека, которого хотела защитить больше всего на свете. — Надо постараться поспать… Хотя бы до обеда подремать. Тяжелые шторы отсекли рассвет, погрузив комнату в плотный, вязкий полумрак. Выйдя из душа, Дзенин, едва передвигая ноги от подступающей тошноты от усталости и бессонницы, переоделась в домашнее, и рухнула на постель. Сознание уже начало проваливаться в серую вату забытья, когда дверь тихо скрипнула. Сатору вошел бесшумно, словно тень. Повязка полетела на пол, следом отправился пиджак. Кровать прогнулась под весом мужского тела. Наоми даже не успела открыть глаза, как почувствовала тяжесть — он уселся сверху, фиксируя бедра и прижимая к матрасу. В полумраке «Шесть Глаз» светились холодным, потусторонним неоном. Лицо Годжо находилось в паре сантиметров от лица Наоми. Дыхание было ровным, но в воздухе буквально искрило от нерастраченного статического напряжения. — Я хочу тебя задушить, — голос прозвучал низко, без капли привычного ерничества. Ладони легли на шею женщины. Пальцы не сжимались, просто накрывали пульсирующие жилки, чувствуя каждый удар сердца. Кожа к коже. «Бесконечность» была отключена, и это отсутствие барьера ощущалось острее, чем любая угроза. Наоми заставила себя разомкнуть веки. Взгляд затуманился от недосыпа, но остался прямым. Страха не было — только бесконечная, выжигающая усталость и тень понимания. — Души, — сорвалось с сухих губ. — Если это единственный способ заставить тебя почувствовать, что я настоящая. И что ты тоже. Чуть усилил давление, большие пальцы уперлись в подбородок, заставляя смотреть только в лазурную бездну глаз. Напряжение в комнате достигло предела. Это не было прелюдией или игрой — это было продолжением того ночного спора, столкновением двух стихий, которые не могли ни разойтись, ни окончательно уничтожить друг друга. — Ты невыносима, — прошипел, и в этом шепоте прорезалась жгучая смесь ярости и болезненной привязанности. — Вывернула всё наизнанку. Вскрыла то, что должно было остаться запечатанным. Ты ведь знала, что я приду. — Знала, — чуть приподняла подбородок, подставляя горло под его ладони. — Знала, что тишина в кабинете станет для тебя слишком громкой. Пальцы дрогнули. Гнев всё еще бурлил в крови, требуя выхода, но близость этой женщины, её пугающая честность и готовность принять любой его удар — даже смертельный — медленно ломали хребет его ярости. Он не сжал руки. Вместо этого Сатору подался вперед, утыкаясь лбом в её лоб, и тяжело закрыл глаза. Наоми почувствовала, как по его телу прошла мелкая дрожь. Сильнейший маг современности сидел верхом на женщине, которая накинула на него поводок, и не мог решить, что хочет сильнее: сломать ей шею или никогда не отпускать.