15. Исполнение желаний

Кончики пальцев зарылись в рассыпанные по лбу белоснежные волосы, мягко притягивая голову вниз. Расстояние между губами сократилось до ничтожного предела, в котором еще вибрировала недавняя ярость, смешанная с запахом озона и ночного холода. — А я хочу тебя поцеловать, — выдох был едва слышным, коснувшись кожи Сатору. Сначала поцелуй был почти невесомым, прощупывающим почву среди руин ночного скандала. Сатору замер. Губы оставались плотно сжатыми, твердыми, словно высеченными из мрамора. Она не отступила — ладонь на затылке сжалась сильнее, настойчиво требуя ответа, требуя признания того, что под маской бога всё еще бьется израненное человеческое сердце. Спустя бесконечно долгую секунду Годжо сдался. Глухой, надломленный стон сорвался из самой глубины груди, и ответный импульс обрушился на супругу сокрушительной лавиной. Поцелуй мгновенно перерос из робкого в отчаянный, почти болезненный. Сатору впился в губы с жадностью человека, который слишком долго голодал в своей золотой клетке. Языки встретились в жарком, неритмичном танце. В этом соприкосновении не было нежности — только дикая, первобытная потребность заполнить внутреннюю пустоту, которую Наоми так жестоко вскрыла часом ранее. Зубы задевали губы, оставляя металлический привкус крови на языке. Мужчина прижимал Наоми к матрасу всем весом, словно пытаясь буквально врасти в неё, раствориться в этом единственном доступном ему физическом контакте без барьеров. Воздуха стало катастрофически не хватать. Легкие горели, но никто не спешил разрывать эту душную, интимную связь. Пальцы, еще минуту назад лежавшие на шее с угрозой, теперь лихорадочно сжимали простыни и её волосы. Каждое движение губ заменяло тысячи слов извинений и признаний. В полумраке комнаты, отрезанной от мира тяжелыми шторами, существовало только это яростное переплетение тел и обжигающая влага губ, стирающая границы между любовью и ненавистью. Ладони Наоми соскользнули с затылка, очерчивая напряженные линии плеч и спускаясь к лопаткам. Пальцы зацепились за нижний край тонкой ткани футболки, медленно задирая её вверх. Кожа мужчины под руками казалась раскаленной, контрастируя с прохладным воздухом комнаты. Каждый сантиметр открывающегося тела отзывался в кончиках пальцев коротким электрическим разрядом. Сатору на мгновение оторвался от губ, шумно втягивая воздух. Взгляд «Шести Глаз» в полумраке потерял свою ледяную расчетливость, став темным, затуманенным чистым инстинктом. Он приподнялся, помогая избавиться от лишней преграды, и футболка полетела куда-то на пол. Теперь ничто не разделяло их, кроме лихорадочного биения сердец. Она прижала раскрытые ладони к его груди, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. В этом прикосновении не осталось ни тени анализа или физики векторов — только жажда осязать, владеть и заставлять забыть обо всём, кроме этого момента. Мужчина перехватил тонкие запястья, прижимая их к подушке над её головой, и приник к шее, оставляя обжигающие следы на нежной коже. — Сатору… Сатору… — Что? И всё же улучила мгновение, когда он окончательно растворился в тактильных ощущениях, и резко изменила вектор инерции его собственного веса. В долю секунды, пока «Бесконечность» была отключена, Сильнейший маг оказался опрокинут на спину. Кровать жалобно скрипнула, когда Дзенин, не теряя ни мгновения, перехватила инициативу и оказалась сверху, плотно прижимая его широкие плечи к матрасу. — Попался, — выдохнула прямо в его губы, победно глядя в затуманенные лазурные глаза. Сатору, ошеломленный такой внезапной сменой позиций, лишь хрипло рассмеялся, откидывая голову назад. — Бессовестная… — прошептал, и в этом слове не было ни капли упрека, только восхищение её дерзостью. Не выказала ни грамма смущения. Сброшенная одежда оставила её в лаконичном, функциональном нижнем белье — простом, без лишних кружев, подчеркивающем каждую линию тренированного тела. В полумраке комнаты кожа казалась алебастровой, а взгляд — по-настоящему хищным. Она медленно наклонилась, позволяя распущенным волосам упасть на грудь Сатору, и прильнула к его шее. Горячее дыхание опалило кожу в районе пульсирующей вены. Наоми коснулась губами чувствительной точки за ухом, пробуя на вкус ту самую уязвимость, которую Сатору так ревностно оберегал от остального мира. Пальцы, до этого сжимавшие его запястья, теперь мягко скользнули по ключицам, очерчивая рельеф мышц. Шумно выдохнув, Годжо ощутил, как по позвоночнику пробегает дрожь. Отсутствие барьера делало каждое прикосновение Наоми в десять раз острее. Он не пытался вернуть лидерство, полностью отдаваясь во власть этой женщины, которая только что переиграла его не только в кабинете, но и здесь, в постели. Сатору запрокинул голову, полностью открывая горло. — Так удобнее, верно? — Верно. Наоми двигалась неспешно, с методичностью хирурга и страстью женщины, которая наконец получила доступ к самому охраняемому объекту в мире. Губы коснулись линии челюсти, обжигая нежную кожу за ухом, а затем спустились к кадыку. Она чувствовала, как Сатору судорожно сглатывает, когда ее язык очерчивал этот острый выступ. Каждый вдох Годжо становился всё тяжелее, а пространство вокруг них, лишенное барьера «Бесконечности», казалось, плавилось от жара тел. Спускаясь ниже, ласкала ключицы, пробуя на вкус кожу, пахнущую сандалом и едва уловимым озоном. Мужчина непроизвольно выгибался навстречу, его пальцы впились в простыни, комкая ткань до треска. Когда губы Наоми перешли на плечи и широкую грудь, очерчивая каждый рельеф натренированных мышц, из горла мага вырвался первый, по-настоящему глубокий стон. Это не был звук уверенного в себе «бога» — это был звук мужчины, доведенного до предела. — Наоми… — хриплый, почти сорванный шепот потонул в тишине комнаты. Она продолжала спускаться, оставляя влажные следы на торсе, заставляя мышцы пресса каменно напрягаться под каждым прикосновением. Годжо больше не пытался сдерживаться. Его стоны, низкие и вибрирующие, заполняли пространство, отражаясь от стен. Дзенин чувствовала эту дрожь каждой клеткой своего тела, наслаждаясь тем, как абсолютная сила капитулирует перед простой человеческой страстью. Его руки, наконец, оторвались от матраса и нашли ее волосы, направляя, прижимая ближе, требуя больше, пока мир за пределами плотных штор окончательно перестал существовать. Язык коснулся неровной линии на животе — того самого места, где когда-то прошла сталь «Перевернутого небесного копья». Женщина замерла на секунду, ощущая губами текстуру затянувшейся раны, которая навсегда разделила жизнь Сатору на «до» и «после». Самое интимное прикосновение из всех возможных: признание его смертности, его боли и его триумфа над небытием. Годжо резко дернулся, и из горла вырвался хриплый, надломленный звук, в котором смешались фантомная боль и запредельное наслаждение. — Блять… — выругался, накрывая глаза ладонью и намертво впиваясь пальцами в волосы Наоми. Голос сорвался, превращаясь в рычание. Весь его напускной контроль, вся божественная отстраненность окончательно разлетелись вдребезги. Слишком честно, слишком открыто. Сатору никогда не позволял никому касаться своих шрамов с такой осознанной нежностью, превращая символ его самого крупного поражения в источник острой, лихорадочной страсти. Наоми подняла взгляд, встречаясь с его потемневшими, почти безумными «Шестью Глазами». В них больше не было космоса — только живой, раскаленный металл. — Тише, — прошептала, снова прижимаясь к его коже, впитывая каждый удар сердца, который теперь принадлежал только ей одной в этой душной комнате. — Сейчас здесь только ты и я. Сатору лишь сильнее сжал пальцы, притягивая её выше, к своим губам, не в силах больше выносить эту сладкую пытку тишиной и нежностью. Он рванулся навстречу, обхватывая Наоми мощными руками. Ладони, горячие и властные, собственнически смяли ягодицы, вжимая женщину в себя, а затем скользнули выше, впиваясь в лопатки. Поцелуй стал требовательным, почти агрессивным, лишая остатков воздуха. — Сатору, я больше никогда не буду с тобой о чем-либо договариваться, — выдохнула в губы, когда он на секунду отстранился, чтобы сделать вдох. — Почему? — голос звучал непривычно низко, с хриплыми нотками, выдающими предел возбуждения. — Потому что месяц назад мы договорились на «брак по расчету», — прикусила его нижнюю губу, чувствуя, как мелко сама мелко дрожит. — Просто политический ход. Чтобы побесить старейшин и отца. В итоге что? Сижу на тебе в одном белье, до жути тебя хочу, а ты стонешь под моими губами. Сатору коротко и сухо рассмеялся, подаваясь тазом вверх. В лазурных глазах, лишенных повязки, плясали черти. — Математическая погрешность, — прошептал Сильнейший, обжигая дыханием шею. — Векторы сбились. Теория вероятности — суровая штука, Наоми. — Да, сбились, — хищно улыбнулась, подаваясь вперед. — И один из векторов я очень отчетливо чувствую под собой. Она намеренно, медленно и тягуче поерзала, плотно прижимаясь промежностью к его брюкам. Ткань не могла скрыть того, насколько сильно он был возбужден. Твердый, горячий и пульсирующий член ощущался под тонким бельем Наоми как раскаленный прут. Годжо зашипел, запрокидывая голову, и на его лбу выступила испарина. Контроль, которым он так гордился, окончательно капитулировал перед этим простым трением. — Я просто рад тебя видеть, дорогая супруга, — выдавил из себя, впиваясь пальцами в ее бедра. — Очень рад. — Заметила… — снова качнулась, чувствуя, как под ней напрягается каждая мышца его тела. Сатору больше не мог играть в слова. Он резко перехватил ее за талию, и в долю секунды его рука скользнула к ремню, а затем к ширинке. Воздух в комнате стал невыносимо густым. Когда преграда в виде брюк была устранена, Наоми почувствовала обжигающее тепло его плоти уже без посредников. Мужское естество, налитое кровью и дрожащее от нетерпения, уперлось в нее, требуя немедленного продолжения. Он смотрел на нее снизу вверх — не как бог, а как голодный хищник, который наконец загнал добычу в угол, но готов сам сдаться на милость победителя. — Никаких договоров, — прорычал, притягивая ее к себе для нового, сокрушительного поцелуя. — Только действие. Направь этот вектор туда, где он должен быть. Сейчас. Дзенин медленно приподнялась на коленях, удерживая равновесие и не разрывая зрительного контакта с Сатору. Взгляд «Шести Глаз», обычно холодный и отстраненный, сейчас напоминал расплавленное небо, сосредоточенное исключительно на ней. Дрожащими, но уверенными пальцами Наоми отодвинула тонкую полоску ткани белья, освобождая путь. Кожа к коже — контраст между прохладным воздухом комнаты и обжигающим жаром тел стал почти невыносимым. Она коснулась его, чувствуя пальцами сумасшедшую пульсацию крови. Сатору прерывисто выдохнул, его пальцы впились в бедра, оставляя багровые следы, но он не пытался ускорить процесс, позволяя ей полностью контролировать этот момент. Медленно, совершенно неспешно, начала опускаться, принимая его в себя. Пространство внутри нее, казалось, плавилось, подстраиваясь под его размеры. Влажное, тугое тепло охватило его, и Сатору зажмурился, издав низкий, вибрирующий звук, который отозвался дрожью в самом низу живота Наоми. Она двигалась предельно осторожно, смакуя каждое мгновение этого невозможного слияния, чувствуя, как его плоть заполняет ее до самого предела, растягивая и заставляя дыхание прерываться на полувздохе. Когда Наоми наконец опустилась до конца, плотно прижавшись к нему, Сатору резко выгнулся, и его руки, до этого сжимавшие матрас, обхватили ее талию, фиксируя в этом положении. — Наоми… — голос превратился в неузнаваемое, сорванное рычание. — Ты… ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь? Она не ответила словами. Вместо этого начала медленно подниматься и снова падать, задавая ритм, который лишал последних остатков рассудка. Каждый толчок был точным, выверенным вектором наслаждения, который прошивал их обоих. Годжо больше не мог просто лежать — его бедра начали двигаться навстречу, резко и мощно, ломая ее неторопливый темп и превращая акт в яростную схватку. Никаких барьеров, никакой «Бесконечности». Только два тела, переплетенных в отчаянном порыве, и тихие, рваные стоны, которые тонули в губах, пока за плотно задернутыми шторами мир продолжал свое существование, совершенно не подозревая, что здесь, в полумраке, Сильнейший окончательно обрел свою самую сладкую и опасную уязвимость. — Мне кое-что мешает. — Снимай, — простонала в его шею. Наконец, металлическая застежка поддалась с резким щелчком, и ненужная ткань была отброшена в сторону. Грудь освободилась, тяжело вздымаясь в такт сбившемуся дыханию. Сатору на мгновение замер, жадно впитывая открывшееся зрелище — идеальный изгиб кожи, под которой в бешеном ритме колотилось живое человеческое сердце. — Сатору, бог ты мой… — выдохнула, запрокидывая голову. Голос сорвался на хриплый шепот, когда его ладони, широкие и горячие, накрыли её, сминая и подчиняя себе. — Да, я твой бог, — голос вибрировал от опасной, почти первобытной уверенности. В лазурных глазах вспыхнуло то самое абсолютное могущество, которое заставляло врагов падать ниц, но теперь эта мощь была направлена на созидание запредельного наслаждения. Сатору резко подался вверх, впиваясь губами в сосок, в то время как бедра продолжали мощно и ритмично вбиваться в податливое, влажное тепло Наоми. Контакт стал невыносимо острым. Каждый толчок прошивал позвоночник электрическим разрядом, заставляя женщину выгибаться дугой, впиваясь ногтями в крепкие плечи мужа. Сатору перехватил инициативу, обхватывая талию Наоми и задавая темп, от которого в глазах начинали плясать искры. Сдерживаемые годами инстинкты вырвались на свободу. Он не просто брал — он запечатлевал себя в каждой клетке её существа, доказывая своё право на это господство. Стоны, громкие и отчаянные, заполняли комнату, смешиваясь с низким рычанием Годжо. — Сатору… Сатору! Векторы окончательно переплелись. Сатору чувствовал, как Наоми сжимается вокруг него, доведенная до края, и сам ускорялся, стремясь к этой финальной вспышке, где божественное и человеческое должны были наконец слиться в едином, оглушительном крике. — Слезь на секунду, — голос прозвучал как приказ, перебиваемый рваным, тяжелым дыханием. Она послушно отстранилась, чувствуя, как по бедрам разливается внезапная прохлада после обжигающего контакта. С выдохом села рядом, едва удерживая равновесие на смятых простынях, и наблюдала за ним затуманенным взглядом. В полумраке комнаты силуэт Годжо казался воплощением первобытной стихии. Маг действовал резко, почти грубо, отбросив всякое подобие манер. Рывком скинул брюки вместе с обувью, на мгновение запутавшись в штанинах — эта редкая, почти комичная человеческая неловкость в этот момент выглядела пугающе интимно. Не тратил времени на аккуратность: одежда была отшвырнута в сторону, как ненужный хлам, мешающий добраться до сути. В следующую секунду широкие ладони Сатору сомкнулись на бедрах Наоми. Он потянул её на себя, лишая последней защиты. Остатки белья были безжалостно стянуты вниз — ткань затрещала, не выдержав напора его нетерпения. Теперь между ними не осталось ни единой нити, ни одного микрона преграды. Сатору навис сверху, вдавливая в матрас всем своим весом, который теперь ощущался как гравитационная аномалия. «Шесть Глаз» горели в темноте лихорадочным, голодным блеском. Больше не было места для споров о балансе сил или Веревке — в этом пространстве существовал только один закон: закон абсолютного обладания. Он переплел свои пальцы с её пальцами, прижимая руки Наоми к подушке, и снова приник к её губам, в то время как его обнаженное, раскаленное тело требовало окончательного и бесповоротного слияния. Член уперся в её бедро, обещая бурю, от которой не спасет ни одна техника в мире. Медленно, с садистской тягучестью, наслаждаясь каждым мгновением абсолютной власти над ситуацией, распределил смазку. Головка, влажная и раскаленная, скользнула по нежным, набухшим складкам, оставляя за собой дорожку обжигающего электричества. Наоми выгнулась, издав ломаный, горловой звук, когда это дразнящее прикосновение едва задело самый центр ее удовольствия. Он замер, едва касаясь, впитывая каждую реакцию тела: мелкую дрожь бедер, судорожный вдох, то, как пальцы супруги до белизны суставов сжали простыни. В полумраке его лицо казалось маской древнего божества, требующего самой высокой платы за свою милость. — Сатору… — хриплый призыв потонул в новом движении. Он снова провел по всей длине, дразня и доводя до исступления, прежде чем чуть надавить, обозначая свое присутствие у самого входа в ее тугое, податливое тепло. Воздух в комнате, казалось, кончился. Сатору наслаждался тем, как она сама подалась навстречу, инстинктивно ища заполнения, ища конца этой невыносимой пытки ожиданием. Лазурный взгляд пригвоздил ее к месту, пока он медленно, по миллиметру, начал погружаться обратно в влажную глубину, окончательно стирая границы между ними. Наоми издала тихий, протяжный стон — такой глубокий и искренний, что в нем не осталось ни капли притворства, только чистая, концентрированная сладость капитуляции. Этот звук прошил мага насквозь. По коже мгновенно пробежали мурашки, а по позвоночнику ударил разряд, который не смогла бы заблокировать ни одна техника. Сильнейший на секунду замер, уткнувшись лбом в плечо женщины и тяжело, с хрипом выдыхая ей в шею. Контроль висел на волоске; этот стон подействовал сильнее любого проклятого инструмента, выбивая почву из-под ног. — Еще раз… — прорычал, едва узнавая собственный голос. Он начал двигаться — сначала осторожно, пробуя эту новую, запредельную чувствительность, а затем всё более мощно и глубоко. Наоми отвечала на каждый толчок, обвивая его бедра ногами и вжимаясь в него так, словно пыталась слиться воедино. Воздух в комнате окончательно превратился в раскаленный свинец. Глаза были закрыты, но он видел всё: каждую вспышку наслаждения в её сознании, каждый ритмичный спазм её тела, принимающего его. Годжо вбивался в неё, теряя ориентацию в пространстве, чувствуя, как с каждым новым стоном Наоми его собственная человеческая суть окончательно берет верх над божественной отстраненностью. Женщина впилась пальцами в напряженные лопатки мага, с силой притягивая его к себе, не оставляя между телами ни единого миллиметра пустоты. Лихорадочно покрывала поцелуями его шею, обжигая кожу горячим дыханием, затем поднималась выше, очерчивая языком линию челюсти и, наконец, снова находила его губы в жадном, влажном порыве. Каждый толчок выбивал из нее новый стон, который становился всё громче и отчаяннее. Эти звуки заполняли полумрак комнаты, превращаясь в единственную музыку, понятную обоим. Наоми выгибалась под ним, подставляясь под мощные, глубокие движения, чувствуя, как внутри всё плавится от невыносимого жара. Сатору, окончательно потеряв самообладание от сладости её голоса и податливости тела, перехватил руки Наоми, вжимая ладони в подушку по обе стороны от головы. Дыхание стало одним на двоих — рваным, прерывистым, пахнущим страстью. — Сатору… — стон превратился в сорванный хрип, когда Наоми почувствовала приближение первой сокрушительной волны. Ритм ускорился до предела. В комнате слышались только глухие удары тел и судорожные вздохи. Сатору не отводил взгляда от её лица, впитывая каждую гримасу наслаждения, каждое движение губ. В этот момент он был по-настоящему живым, привязанным к земле этой женщиной и той невероятной, пульсирующей близостью, которая выжигала всё лишнее, оставляя только их двоих в эпицентре этого чувственного шторма. Ритм стал рваным, яростным, лишенным всякой осторожности. Годжо больше не сдерживал мощь, и каждый толчок отзывался тяжелым хрустом каркаса кровати и сдавленным, полным наслаждения всхлипом Наоми. Влага и жар превратили их контакт в нечто запредельное; трение тел рождало звуки, от которых щеки обдавало пунцовым жаром. — Еще… не останавливайся… Он видел, как векторы её удовольствия сходятся в одну точку, как кровь приливает к коже, делая её почти прозрачной в этом сумраке. Контроль окончательно рассыпался прахом. Сатору резко сменил угол, заставляя Наоми вскрикнуть и впиться ногтями в его спину, прочерчивая длинные красные борозды по идеальным мышцам. — Смотри на меня, — прорычал, его голос вибрировал от подступающего финала. Он заставил её раскрыть глаза и утонуть в бесконечном взгляде именно в тот момент, когда сокрушительная волна оргазма накрыла Наоми. Тело задрожало в мелких, частых спазмах, внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него, вытягивая последние крохи самообладания. Сатору издал низкий, гортанный рык, и, сделав несколько последних, предельно мощных толчков, излился глубоко внутрь, чувствуя, как его собственное сознание на мгновение гаснет, растворяясь в ослепительной белой вспышке. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Годжо обессиленно рухнул на неё, придавливая своим весом, и зарылся лицом в изгиб шеи, жадно вдыхая запах её пота и кожи. «Бесконечность» медленно возвращалась, окутывая их коконом, отделяя этот момент триумфа и слабости от всего остального мира. Наоми обняла его за голову, слабо поглаживая по влажным волосам, понимая, что этот «расчет» навсегда превратился во что-то гораздо более опасное и необратимое. Дыхание постепенно выравнивалось, но кожа все еще горела от недавнего контакта. Сильнейший чуть приподнялся на локтях, заглядывая в лицо супруги. На губах заиграла та самая невыносимая, самоуверенная ухмылка, которая обычно предвещала очередную порцию колкостей. — Это что же, — прошептал, убирая прилипшую прядь волос с ее лба, — мы теперь будем спать вместе? Наоми, чье тело еще подрагивало от остаточных волн наслаждения, нашла в себе силы иронично выгнуть бровь. Она мягко уперлась ладонями в его грудь, создавая лишь видимость дистанции. — Думаешь, мы настолько близки? — голос звучал хрипло, с едва уловимой издевкой. — Мне кажется, нам пока нельзя оказываться вдвоем на одной горизонтальной плоскости. Слишком предсказуемый итог. Он тихо рассмеялся, и этот звук завибрировал в грудной клетке, передаваясь Наоми. Взгляд «Шести Глаз» скользнул по комнате, задерживаясь на смятых простынях и разбросанной одежде, а затем снова вернулся к ней — темный, обещающий и совершенно не раскаявшийся. — И на вертикальной тоже, — отрезал, наклоняясь и кусая ее за мочку уха. — У стен в этом доме подозрительно хорошая опора, а у меня слишком богатая фантазия, чтобы ограничиваться только кроватью. Он снова накрыл ее губы коротким, собственническим поцелуем, давая понять, что любые договоренности о «браке по расчету» теперь стоят не больше, чем обрывки того самого кружевного белья, оставшегося на полу. Лихорадочный блеск в глазах сменился привычной деловой сосредоточенностью, хотя припухшие губы и сбившееся дыхание всё еще выдавали недавнюю бурю. — Поднимайся, — голос прозвучал почти официально, если бы не легкая хрипотца. — Давай в душ. Мне сегодня за документами ехать, а потом за новым паспортом. Дела не будут ждать, пока ты решишь отдохнуть. Сатору нехотя подчинился. Он не спеша перевалился на спину, растягиваясь на измятых простынях во всю длину своего внушительного роста. Закинув руки за голову, Годжо продемонстрировал безупречный рельеф мышц, на которых в утреннем полумраке четко виднелись свежие следы ногтей Наоми. — Уже? — протянул Сильнейший, лениво прикрыв глаза. — Мы только нашли общий язык, а ты снова бежишь к бумажкам. — Ну да, — Наоми села на край кровати, потирая виски и глядя на разбросанную по полу одежду. — Наоми Годжо… Страшный сон. Сама до сих пор не верю, что ввязалась в это. — Самый лучший сон! — парировал, рывком поднимаясь на ноги В одно движение оказался за спиной Наоми. Мощные руки обхватили её за талию, притягивая к раскаленному торсу. Он уткнулся носом в её шею, вдыхая смешанный запах, и потащил женщину в сторону ванной комнаты, едва давая переставлять ноги. — Еще разочек? — прошептал прямо в ухо, обжигая кожу дыханием. — Исключительно для закрепления новых пунктов в нашем… обновленном договоре? Нужно же убедиться, что векторы настроены правильно. — Сатору, отпусти, я опоздаю! — попыталась изобразить строгость, но рука, которую она положила на его предплечье, лишь сильнее сжала его бицепс. — Не опоздаешь, не переживай, — щелчком пальцев включил воду в душе, и пространство мгновенно наполнилось паром. — С «Бесконечностью» время — понятие относительное. Я доставлю тебя в миграционный центр быстрее, чем ты успеешь осознать, что подпись в новом паспорте уже поставлена. Он шагнул под струи воды, не выпуская её из объятий, и закрыл стеклянную дверь, отрезая их от реальности, документов и фамильных обязательств. В этом влажном, туманном мареве остался только Сатору, его непоколебимая уверенность и Наоми, которая понимала: сегодня её день пойдет совсем не по графику. Выйдя из душа последним, и обмотав бедра влажным полотенцем, Сатору упёрся на дверной косяк ванной. С неприкрытым интересом следил за каждым движением Наоми. Одежда ложилась на тело привычными слоями: белье, тонкие чулки, туго затянутая юбка, шелковая блуза. В воздухе витал едва уловимый аромат парфюма. — Не теряй, — поправила манжеты. — Сначала документы, потом косметолог, маникюр, педикюр. Следом встреча с Мэй Мэй. К вечеру вернусь. Сатору лениво прищурился. — Семьдесят процентов с трансляции свадьбы пришли? — Пришли. — Оставь себе. Дзенин иронично приподняла бровь, глядя в зеркало. — Какой щедрый. — Всё не так просто, — голос стал ниже. — Купи что-нибудь такое, чтобы и мне понравилось. Свадьба-то общая была. — И что же? Хочешь меня в подарочной упаковке? Он подошел ближе, нарушая личное пространство, и провел костяшками пальцев по её скуле. — И без упаковки тоже. — Сатору, хорошего помаленьку, — мягко, но уверенно отстранила его руку. — И без того избалованный до безобразия. — Не избалованный, а приученный к лучшему, — парировал, не отводя взгляда. — Разница существенная. Эти семьдесят процентов — отличная инвестиция в вечернее настроение. Мэй Мэй наверняка захочет обсудить детали контракта, но постарайся закончить раньше. У меня планы на этот вечер. Слишком много планов. — Мэй Мэй не любит спешки. Деньги любят счет, а контракты — внимание. Придется подождать. — Обожаю ждать, когда предвкушение оправдывает результат, — позволил себе наглую улыбку. — Но если на твоем маникюре будет какой-то отвлекающий цвет, придется исправлять. — Ты невыносим, — взяла сумку с комода. — Ухожу. — Не забудь включить телефон, — бросил вслед. — Вдруг решу, что ждать до вечера — слишком нерациональное использование времени. — Рациональность — не самая сильная сторона Годжо Сатору. — Сильная сторона — исполнение желаний. Особенно своих. И твоих… — Ой… Пока! Дверь закрылась с сухим щелчком, оставив Сатору в тишине комнаты, пропитанной ароматом Наоми и свежим предвкушением грядущего вечера. День пролетел незаметно. К вечеру Наоми напоминала натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Кофеин и таурин в крови поддерживали вертикальное положение тела, но сознание уже давно дрейфовало где-то на границе с небытием. Новенький паспорт с золотым тиснением и фамилией «Годжо» приятно тяжелил сумку, а ухоженные ногти и обновленный цвет были лишь слабым утешением после бесконечных разговоров с Мэй Мэй о долях в акциях и магических контрактах. Тихий щелчок замка. В гостиной горел мягкий свет. Сатору, сменивший полотенце на домашние штаны, вальяжно развалился на диване. Перед ним высилась гора пустых упаковок, а в руках была пачка разноцветных мармеладок. Наоми молча подошла, вытянула из сумки паспорт и протянула мужу. — Твоя взяла, — голос звучал безжизненно и глухо. Она отвесила короткий, почти механический поклон — дань уважения главе клана или просто усталости — и, не дожидаясь реакции, двинулась в сторону спальни. На ходу потянулась к пуговицам блузки, юбка расстегнулась, падая на пол мягким кольцом. Силы оставались только на то, чтобы доползти до подушки. Сатору осмотрел документ, с азартом раскрывая нужную страницу. — О-о-о, — протянул, любуясь фамилией. — Наоми Годжо. Звучит как музыка! Слушай, Наоми, ну скажи же, идеально вписалось в шрифт? Он перевернул страницу, ожидая ответа, но услышал лишь шорох одеяла. — Эй, жена? — Сатору закинул в рот очередного мармеладного мишку. — А чего ты мне тортик не купила? Я тут ждал, аппетит нагуливал, думал, отметим покупкой чего-нибудь грандиозного… Ответа не последовало. Годжо ворча поднялся с дивана, шурша пачкой, и заглянул в спальню. Наоми уже спала, провалившись в глубокий, тяжелый сон. Одна рука свесилась с кровати, дыхание было ровным и медленным. Возмущение по поводу отсутствия сладкого мгновенно испарилось. Маг подошел ближе, бесшумно, словно тень. Осторожно подхватил край одеяла и укрыл Наоми до самых плеч. — Ладно, — шепнул, склонившись над её ухом. — Сегодня обойдусь без сахара. Ты и так слишком сладкая, когда молчишь. Он не удержался и коснулся губами её виска, а затем так же тихо покинул комнату, оставляя жену восстанавливать векторы сил после самого долгого дня в её жизни. Тортик мог подождать до завтра. Наоми Годжо — нет.