50. Хорошо

Тишина утреннего техникума была разорвана звуком бегущих ног. Мива, Момо, Нобара, Тогэ, Юта, Тодо и Камо, всё это время томившиеся в неведении, словно в камере пыток, сорвались со своих мест, как только на горизонте показались знакомые силуэты. Хакари, Кирара, Маки, Мэгуми и Панда, сопровождаемые Юки Цукумо, выглядели как призраки, и шли медленно, а каждый шаг давался им с трудом, словно они несли на плечах невидимые горы. Но быстрее всех двигалась Цумики. Она бежала, не обращая внимания на спотыкающуюся походку, сжимая в кулаках полы своей одежды, рыдая в голос — так, как не рыдают взрослые, потерявшие надежду. — Живой! Живой! Девушка не видела никого вокруг, её взгляд был прикован только к Мэгуми, который, в свою очередь, застыл на месте, не в силах поверить в реальность происходящего после всей той тьмы, через которую ему пришлось продраться. Когда Цумики, наконец, врезалась в брата, едва не сбив его с ног, вся группа магов замерла. — Цумики… Фусигуро, еще минуту назад готовый разорвать Сатору на части от праведного гнева, сейчас, под весом сестры, которая вцепилась в него так, будто пыталась удержать его от падения в бездну, опустил голову ей на плечо. Кирара и Хакари обменялись короткими, понимающими взглядами — они видели то, что было скрыто от глаз остальных: глубокие шрамы на душах тех, кто стоял перед ними. Цумики продолжала шептать что-то неразборчивое, её пальцы судорожно впивались в одежду брата, а Мэгуми, всё еще не до конца осознавая, что этот кошмар подошел к концу, медленно, с трудом, приобнял её в ответ. Аллея превратилась в место, где время, казалось, остановилось, давая им всем шанс прикоснуться к нормальной жизни, о которой они уже начали забывать. — А где Наоми? — прошептал юноша. — В лазарете, — ответил Тодо. Палата наполнилась тяжелым запахом стерильности, перебивающим горький шлейф кварцевой лампы и крови. Мэгуми зашел внутрь, не сбрасывая пропитанную пылью куртку, не пытаясь смыть следы недавних сражений. Правая сторона лица пересечена глубокими рассечениями: запекшаяся кровь на брови и лбу смотрелась как метка поражения. Наоми, проснувшаяся двадцать минут назад, лежала неподвижно, всматриваясь в племянника. Во взглядах каждого читалось осознание финала. — Мэгуми… — прошептала женщина. Голос звучал надтреснуто, как старая пергаментная бумага. — Не говори ничего. Юноша сканировал лицо тети. Забинтованные руки, бледная кожа, лихорадочный блеск в глазах. Однако самым страшным оказалось восприятие проклятой энергии. Всю жизнь, с раннего детства, аура Наоми воспринималась юным магом как стабильный, мощный поток, фундамент мироздания. Сейчас внутри палаты ощущалось нечто иное — рваное, неполноценное, напоминающее помехи в дешевом радиоприемнике. Пульсирующее, хаотичное состояние проклятой энергии служило безмолвным, но исчерпывающим ответом на все вопросы о цене победы. Дзенин упрямо мотнула головой, пытаясь отогнать дурман: — Прости… Вид окровавленного лица племянника отзывался тупой болью, перекрывающей собственный физический дискомфорт. Мэгуми опустился на край кровати, но намеренно держал руки на коленях, избегая любого контакта с израненным телом тёти. Дистанция казалась необходимой мерой предосторожности. Наоми, не выдержав, медленно протянула ладонь и положила руку на колено юноши. Движение вызвало приступ резкой боли, заставившей женщину поморщиться. — Болит? — голос звучал глухо, почти безжизненно. — Фантомные. Слова прозвучали как констатация утраты самой сути существования. В мире, где проклятая энергия определяла всё, остаться без такого фундамента означало чувствовать не просто физическую боль, а постоянную, ноющую пустоту в местах, где раньше струилась сила. Мэгуми смотрел на лежащую перед ним женщину, понимая, что в этой палате заканчивается эпоха великого клана, оставляя после себя лишь пепел и тишину. — Как Юдзи? — В отключке четвертые сутки. Чосо практически поселился здесь, караулит каждое движение. Говорит, Итадори просыпался пару раз — просил воды, глаза открывал, но осознанности ноль. Просто спит… бред, кошмары, всхлипы. Но самого главного больше нет. Никакого Сукуны. В голове Юдзи наконец-то наступила тишина. Мэгуми тяжело вздохнул, опустив плечи. Его кулаки на коленях чуть разжались. — Хорошо, что хоть это получилось, — тихо добавил, глядя в пустоту. — Если бы он проснулся с ним внутри, смысла в этой бойне не было бы никакого. Он помедлил, боясь услышать ответ на следующий вопрос, но необходимость знать пересилила страх. — А… а ты? — Врать не стану, Мэгуми. Я пока не понимаю, что со мной. Мэгуми смотрел на руку, лежащую на ноге, и видел, как сильно дрожат кончики пальцев. — Но знаешь, Мэгуми, я свободна, — прошептала, и в голосе, несмотря на слабость, прозвучала сталь. — Клан дал мне силу, выковал из меня оружие, и я эту же силу оставила им там, в руинах поместья. Хмыкнув, юноша чуть наклонился вперед, изучая её расширенные зрачки. — Тебя с обезболивающего так кроет? — Возможно, — тихо призналась. — Но это самое приятное состояние за последние двадцать лет. И даже если это галлюцинация, Мэгуми, я не хочу, чтобы она заканчивалась. — Не неси чушь… — Иди поспи. Истощение, которое он гнал прочь все эти дни, навалилось в одно мгновение, стоило только осознать, что угроза миновала. Без лишних слов, совершенно не заботясь о приличиях или о том, как это выглядит со стороны, он сбросил куртку на пол. Тяжелые ботинки полетели следом. Оставшись в одной потрепанной рубашке, осторожно, стараясь не задеть капельницы и датчики, пристроился на самом краю кровати, спиной к тёте. Наоми почувствовала, как кровать едва заметно прогнулась под его весом. Где-то на задворках сознания пульсировала мысль о грядущем: Дзенин прекрасно знала, что как только их состояние позволит вести внятный диалог, Мэгуми не упустит возможности высказать всё, что думает об их с Сатору «молчаливой стратегии». Он не простит им того, что заставили его жить в неведении, считая их мертвыми. Но всё это — завтра. Сейчас существовала только тишина и тепло плеча, прижатого к боку. Она не лежала так с ним уже лет восемь, а то и больше. С того момента, как Сатору окончательно взял племянника под опеку, Мэгуми начал закрываться, взрослеть через силу и стесняться любых проявлений детской привязанности — особенно в присутствии Годжо, который всегда находил способ превратить любую серьезность в шутку. Сейчас же, в полумраке палаты, Фусигуро казался тем самым маленьким мальчиком, которого она когда-то оберегала от жестокости клана. Само присутствие — это ровное, тяжелое дыхание совсем рядом — было лучшим лекарством из всего, что Сёко оставила в капельницах. Наоми прикрыла глаза, чувствуя, как реальность окончательно отступает, уступая место спасительному покою, где они наконец-то были просто семьей, а не пешками в чужой игре. Дверь палаты скрипнула — едва слышный звук в установившейся тишине. В щели показалась темная макушка Чосо. Он замер, оценивая обстановку: полумрак, сбившееся дыхание Наоми и прикорнувший на краю кровати Мэгуми, чей силуэт, еще несколько минут назад казавшийся таким напряженным, теперь медленно погружался в сон. Полукровка бесшумно прикрыл дверь и исчез. Через мгновение она отворилась снова. Мужчина вернулся, держа в руках плотный, теплый плед. Действуя с удивительной для его комплекции осторожностью, подошел к кровати и накрыл юношу, подоткнув края так, чтобы не потревожить его хрупкий отдых. Закончив с пледом, Чосо переключился на Наоми: проконтролировал ток жидкости в капельнице, проверил фиксацию катетера, убеждаясь, что игла не сместилась. Наконец, на секунду приложил прохладную ладонь к её лбу, проверяя, не усилился ли жар. Приоткрыв глаза, женщина встретилась со спокойным, сосредоточенным взглядом. В знак благодарности за заботу и за ту странную, молчаливую солидарность, которая возникла между ними за эти дни, она сложила пальцы и легко послала воздушный поцелуй. Чосо замер на долю секунды. Губы дрогнули, но лицо осталось невозмутимым, а после полукровка лишь коротко кивнул — сухой, почти официальный жест признания — и бесшумно вышел, оставив их вдвоем под защитой своей бдительности. Юдзи приоткрыл глаза. Свет лазарета, обычно привычный, сейчас казался невыносимо ярким, режущим. Каждое движение отдавалось в теле глухой, ноющей болью, словно каждая мышца была забита свинцовой дробью. Но самым первым, что поразило, была не физическая боль, а оглушающая, почти физически ощутимая тишина. Он замер, прислушиваясь. Месяцы, наполненные чужим, насмешливым голосом, бесконечными издевками, ледяным смехом и постоянным присутствием второго, сменились вакуумом. Внутри черепной коробки было пусто. Маг испуганно затаил дыхание, ожидая услышать хоть что-то — язвительный комментарий, команду, угрозу, — но в ответ лишь тихий гул собственных мыслей. — Нет… — голос прозвучал хрипло, чужой, непривычный. Итадори медленно, дрожащей рукой поднял ладонь перед лицом. Кожа была чистой. Никаких меток, никаких черных татуировок Сукуны, искажающих его тело. Не веря себе, с силой прикусил палец до крови. Резкая, острая боль пронзила сознание. Реальность. Абсолютная, беспощадная реальность. Юдзи в полном шоке сел на кровати, едва не потеряв равновесие. Голова кружилась, а перед глазами плыло. Оглядевшись, цепляясь взглядом за знакомую обстановку лазарета, за капельницы, за приглушенный свет, пытался осознать происходящее. Он один. Итадори начал судорожно копаться в воспоминаниях, пытаясь восстановить хронологию. Последние события превратились в калейдоскоп боли и хаоса. Кровь, крики, разрушенные барьеры, ощущение того, как Сукуна разрывает его изнутри… или он разрывает Сукуну? Путаница была чудовищной. Воспоминания накладывались друг на друга, словно кадры испорченной пленки. — Что… что произошло? — прошептал, обхватив голову руками. Память подкидывала обрывки. Поражение? Или победа? Юдзи не помнил финала. В голове осталась лишь болезненная дыра, заполненная теперь пугающей, звенящей пустотой. Он чувствовал себя выброшенным на берег после сильнейшего шторма — выжившим, но совершенно не знающим, куда идти и что делать дальше. Тишина, которую так жаждал все эти месяцы, сейчас пугала до дрожи. Без Сукуны он внезапно осознал, что остался один на один с тем, что осталось от его собственной жизни. Юдзи снова посмотрел на свою руку, всё еще не в силах поверить, что этот мир больше не делится на «его» и «того, кто заперт внутри». Дверь палаты мягко подалась, и внутрь шагнул Чосо. Взгляд полукровки, обычно холодный и сосредоточенный на защите, сейчас смягчился, стоило ему увидеть брата, сидящего на краю кровати. Мужчина подошел ближе, внимательно изучая состояние юноши, словно пытаясь разглядеть там остатки чужой воли. — Ты как? — в голосе которого сквозила скрытая, почти осязаемая тревога. Юдзи перевел взгляд на Чосо, пытаясь сфокусироваться. Он моргнул, словно отгоняя наваждение, и ответил так же тихо: — Странно так… Чосо, внутри никого нет. Вообще никого. Только я. Едва он закончил фразу, дверь вновь открылась, и в палату вошел Сатору. Годжо выглядел непривычно уставшим — без привычного блеска в глазах, с опущенными плечами, но всё с той же аурой человека, который только что свернул горы. Увидев, что Юдзи пришел в себя, маг чуть замедлил шаг, и на губах промелькнула едва заметная, но искренняя тень облегчения. Юдзи, увидев наставника, инстинктивно дернулся вперед, едва не вырвав катетер из вены: — Учитель Годжо! Вы здесь… значит, это правда? Всё кончено? Сатору мгновенно преодолел расстояние между ними, положив ладонь на плечо Итадори, чтобы удержать его от опрометчивого движения. — Тише ты, не рвись, — мягко, но твердо произнес, опускаясь на край кровати. — Успеешь еще набегаться. Сейчас твой единственный долг — не развалиться на части. Ты хорошо поработал, Юдзи. Очень хорошо. Чосо молча отошел в сторону, скрестив руки на груди, но его взгляд оставался прикованным к обоим. В этой тишине палаты было что-то фундаментальное: Юдзи, избавленный от своего проклятия, Годжо, вернувшийся из небытия, и Чосо, который продолжал нести свою вахту. Итадори смотрел на учителя, пытаясь осознать, что в этой новой, пугающей реальности им больше не нужно бороться за право просто существовать. Лазурные глаза, не скрытые привычной повязкой, безотрывно скользили по фигуре Итадори. «Шесть Глаз» скрупулезно сканировали каждую клеточку, каждую нить проклятой энергии, окончательно убеждаясь в том, что от Короля Проклятий внутри юноши не осталось даже призрачного влияния. Только чистый, пульсирующий поток самого Юдзи. Почувствовав на себе пронизывающий взгляд, маг не выдержал. Тревога за остальных прорвалась наружу сплошным потоком вопросов: — А ты давно вернулся? А где Наоми? А что с Игрой? А где Мэгуми? Сатору слушал эту сбивчивую тираду, и лицо, до этого хранившее отпечаток чудовищной усталости, постепенно смягчалось. — Я рад, что ты восстанавливаешься, — голос прозвучал на удивление тепло и тихо. — Очень рад… Он сделал короткую паузу. Улыбка медленно сошла на нет, уступив место тяжелой, взрослой серьезности. — Да, вернулся я давненько. Две недели назад. Юдзи оторопело моргнул, пытаясь осознать цифру. Всё то время, пока они бились насмерть в колониях, пока он терял счет дням и захлебывался в отчаянии, Годжо был на свободе? — Мы с Наоми попросили Чосо и Юки ничего вам не говорить, — продолжил, не отводя взгляда от лица ученика. — Чтобы Сукуна ни о чем не узнал. Да и Кэндзяку тоже нужно было держать в неведении до самого последнего момента. Чосо, стоявший у стены, лишь сильнее скрестил руки на груди, опустив взгляд в пол и молчаливо подтверждая свое соучастие в этом жестоком спектакле. — Это было подло, я знаю, — произнес это без капли привычной бравады или иронии, признавая всю тяжесть своего решения. — И ты вправе злиться. Юдзи сидел на смятых простынях, судорожно сглатывая ком в горле. Вся картина последних недель начала переворачиваться с ног на голову. Тишина в голове, которую он только что считал благословением, теперь казалась оглушительной. Он смотрел на учителя, понимая, что победа, ради которой они проливали кровь, была выстроена на фундаменте из тотальной, беспощадной лжи во благо. — А я должен злиться? — спросил, глядя на брата. Полукровка слегка дернул подбородком, не уклоняясь от прямого взгляда. — Мы вас обманули… — Да, обманули, — пожал плечами, и в этом жесте было больше усталости, чем обиды. — Но… все ведь закончилось хорошо. Хорошо? Наверное, хорошо. Не знаю. Мы провели в колониях девять, почти десять дней… ну, хоть не девятнадцать… И Сукуна молчит. Это самое важное. Осознание того, что Двуликий больше не подтачивает его изнутри, перекрывало любую злость на наставника. Сатору внимательно следил за реакцией Юдзи. Он видел, как парень пытается примирить свою естественную доброту с жестокой реальностью, в которую его погрузили. — Теперь ты будешь под постоянным присмотром, и до конца жизни спускаться к Тэнгэн. Она будет подстраивать барьер и проверять, как у тебя дела, следить за любыми отголосками проклятой энергии. Годжо сделал паузу, его тон стал еще более деловым, лишенным всякой жалости. — По поводу твоей техники сказать могу одно: без Двуликого прежней мощи не жди. Ты по-прежнему физически силен, как и было от рождения, тело у тебя — чудо природы, но вот с магией… Все, что ты накопил, все те техники, что впитались благодаря присутствию Сукуны — все это ушло вместе с ним. Рассчитывай на ранг третий. Может, чуть больше, если приложишь титанические усилия, но на прежний уровень не надейся. Юдзи слушал, и по мере того, как Сатору перечислял ограничения, его лицо оставалось спокойным. Ранг третий. Для того, кто сражался с Королем Проклятий, это звучало как приговор к бесполезности. Но Итадори лишь снова тяжело выдохнул, глядя куда-то сквозь стену. — Третий ранг… — повторил, пробуя слова на вкус. — Зато я наконец-то могу спать, не боясь проснуться в луже чужой крови. Знаете… это, пожалуй, стоит того. Итадори на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается тягучее тепло, которое он не ощущал с самого начала этого безумия. Вопрос о Нобаре вырвался сам собой, словно проверка на то, не был ли весь этот ужас лишь галлюцинацией, вызванной пытками Сукуны. — С Нобарой всё хорошо? — в голосе дрогнула надежда, которую он до последнего боялся озвучить. Чосо, стоявший в тени, переступил с ноги на ногу, его обычно непроницаемое лицо на секунду исказилось от чего-то, похожего на стыд. Он не отвел взгляда, принимая на себя весь груз ответственности за эту ложь. — Да, с ней всё в порядке… И за это тоже прости, Итадори. Нам нужно было заманить тебя в техникум, создать ложную угрозу, чтобы Сукуна не заподозрил подвоха. Это была моя идея. Я думал, только так мы заставим тебя действовать предсказуемо, по нашим правилам, не давая ему шанса перехватить контроль. Юдзи нашел в себе силы слабо улыбнуться — это была едва заметная, горькая улыбка человека, который только что осознал масштаб расставленных вокруг него ловушек. — Ты не знал, что я дружу с Нобарой, — тихо заметил, скорее констатируя факт, чем обвиняя. — Ты бы не смог придумать это сам. — Мне подсказали… Маки. Она знала, на что ты среагируешь быстрее всего. Она знала, что ты не раздумывая бросишься на помощь, даже если это будет стоить тебе жизни… Но основную легенду додумал я. — Ну, Маки… В её духе. Не сентиментальная, но чертовски эффективная, — по-доброму усмехнулся. — А Юта? Он был в центре всего этого ада. А Сёко? — Оккоцу и Иэйри в норме. Почувствовав, как с души наконец-то упал неподъемный камень, парень позволил себе расслабиться. Он медленно опустился обратно на подушки, чувствуя, как тяжесть сна начинает медленно заволакивать сознание. — Ну и хорошо, Вот теперь хорошо… Действительно хорошо. Не знаю, что будет завтра, но сейчас… сейчас это кажется правильным. А Наоми? Чосо чуть заметно кивнул в сторону стены, разделяющей палаты. — С Мэгуми спят в соседней. Мы все здесь, Юдзи. Все, кто выжил. Юдзи не ответил. Дыхание стало ровным и глубоким. Он проваливался в первый за многие месяцы по-настоящему спокойный сон. Тишина, которая еще час назад пугала его, теперь обнимала, даря долгожданное забвение. Сатору и Чосо переглянулись и безмолвно вышли, оставив парня в покое, которого он заслужил, как никто другой.