Часть 1 Срыв

***Маша Ростова, русская и просто неудачница*** Меня били. И я била в ответ. Всегда. Я родилась не такой, как все. Нет, руки и ноги были на месте, и вообще я была нормальной. Но я была чёрной. Ну, не прямо как негритянка — скорее мулатка. Моя маман, хотя в этом она никогда не признавалась, видимо, неудачно гульнула, а потом быстренько выскочила замуж, чтобы скрыть грех. И как же удивился отец, когда я родилась — вся такая шоколадка, с этими глазищами и бешеным взглядом, который у меня прорезался раньше, чем зубы. А потом был детский сад, школа, где я была достопримечательностью со знаком минус. Я выделялась даже на фоне многочисленных узбеков, таджиков и прочих. Но дело было не в цвете кожи. Дело было во мне. Характер у меня с пелёнок был — взрывчатка. Дралась я постоянно, яростно, не соразмеряя силы. Если кто-то косо смотрел — летел в стену. Если дразнили — кусалась до крови. Воспитатели разводили руками, учителя меня боялись, а одноклассники — шарахались. И, видимо, гены моего настоящего отца сказались: я была высокой, стройной и сильной. Сильной настолько, что в четырнадцать могла уложить любого пацана из параллельного класса. И укладывала. А обстановка в семье не радовала. Финансы пели романсы: мать не работала, вечно ныла про свою несчастную судьбу, а отец пил. И всё время, особенно в старших классах, он как-то странно поглядывал на меня. Этот взгляд я чувствовала кожей. Меня от него тошнило. Я огрызалась, хамила, уходила из дома, ночевала у подруг — лишь бы не видеть эту скользкую рожу. Во мне уже тогда всё кипело, предчувствие беды поднималось волной, которую я еле сдерживала. Однажды это случилось. Он ввалился в мою комнату в изрядном подпитии, что-то бормотал, пускал слюни и полез. Руки его, липкие и противные, полезли куда не надо. Я не визжала, не звала на помощь — это не в моём стиле. Из положения лёжа я просто оттолкнула его ногами. Резко, со всей ненавистью, которая копилась годами. Он отлетел, как мешок с дерьмом, и ударился головой об угол моего письменного стола. Хруст был такой сочный, что я даже улыбнулась. И всё. Потом суд. Менты, вопросы, их брезгливые взгляды. Адвокат, кстати, мой дядюшка по матери, постарался — не хотел позора на всю семью. И я вместо колонии оказалась в доме скорби. Психушка для подростков, обёрнутая в благие намерения. Ну а потом — несколько попыток побега. Меня накачивали препаратами, в голове мутилось, но злость никуда не девалась. Она просто притихала, затаивалась, ждала своего часа. И однажды случился тот самый финал. Я перематываю плёнку памяти назад, и тело снова начинает кричать. Вот оно — накатывает заново, как тогда: Тяжёлое дыхание. По пяткам больно бьёт бетон лестницы. Пальцы судорожно цепляются за перила. О-о-ох! Ладонь соскальзывает на металл: там, где грубо оторвана деревянная балясина, торчит острый штырь. Боль… Боль… Больно! Зажимаю руку, бегу наверх, тихо поскуливая. Но скулю не от страха — от бешенства. От того, что эти твари гонят меня, как зверя. Вот последний этаж, последний лестничный пролёт, но он перекрыт решёткой. Ага, обычная бюджетная бесхозяйственность дома скорби. Решётка открыта… почти: завязана на тонкую верёвку. Внизу топот санитаров: — Стой, сука, стой! Я дергаю верёвку — она лопается. Решётка со скрипом открывается. Я тяжело дышу и, цепляя занозы голыми ступнями, поднимаюсь по деревянной лестнице к люку на чердак. Карабкаюсь, с резким выдохом толкаю люк. Чердак: груды битого кирпича и полусгнивших матрасов. Перепрыгиваю деревянные балки перекрытий, пробираясь к люку на крышу. Выбираюсь на ржавое железо, раздираю в кровь ногу и коленку, с трудом поднимаюсь. А сзади уже показались ненавистные морды. Одна морда успевает схватить меня. В этот момент во мне срабатывает спусковой крючок — та самая взрывчатка, которая всегда сидела в крови. Я не думаю, не соображаю, я просто бью. Отчаянно пинаю её, прямо в эту тупую рожу, чувствуя, как хрустит под пяткой. Потом теряю равновесие, падаю на спину и скольжу по ржавому железу вниз. Металлические перила не выдерживают, и я лечу прямо на провода электропроводки, с третьеэтажной крыши. Последнее, что вырывается из глотки — даже не крик, а рык: — Не-на-ви-жу-у-у! Треск. Вонь горелого мяса. Моего мяса. И темнота. ***Бывшая Маша Ростова, теперь навсегда София Хесс*** Я очнулась в каком-то грязном переулке. Как будто воздух выбили из лёгких. Меня морды били достаточно часто — я эти ощущения знаю лучше, чем уроки в этой долбаной школе. Откашлялась, вдохнула поглубже и разогнулась. Первая мысль была даже не «где я», а «кого здесь можно разорвать». Я ощерилась, вжалась спиной в стену, сканируя пространство. Инстинкты — единственное, что никогда не подводило. Но вокруг — ни души. Только обоссанные стены, запах сырости, дохлых крыс и гнилых листьев. Попыталась вспомнить, что произошло. Треск. Запах гари. Темнота. И пустота. Боли не было. Совсем. Я провела руками по телу — никаких ожогов, ран, порезов. Даже та рана на ладони от проклятого штыря затянулась, будто её и не было. Будто меня собрали заново — и забыли вложить обратно страх. Поднялась на ноги. Тело слушалось легко, привычно. Высокая, стройная, сильная — такая же, как всегда. Только внутри что-то изменилось. Стало пусто и спокойно. Слишком спокойно. Но злость никуда не делась — она просто ждала. Притаилась, как зверь в норе, чтобы в нужный момент выпрыгнуть и вцепиться в глотку. И она выпрыгнет. Обязательно. — Чё за хуйня? — мой голос хриплый, сбитый. — Чё за место? Всяко не двор психушки. Я сдохла в ночнушке, если эти тряпки можно назвать ночнушкой. Трусов там точно не было — мордам так удобней добираться до сладкого, когда пациентка посимпатичней в отключке лежит. Суки. А сейчас на мне спортивный костюм. Дешёвый, потёртый, но чистый. Кроссовки валяются рядом — нормальные, подошва целая, протектор ещё есть. Я носком подцепила сумку — та самая, старая, с зашитыми дырками. Дёрнула молнию, заглянула: несколько мятых тетрадей, ручка, шорты, футболка. Обычный набор. Надо мной нависало небо — тяжёлое, свинцовое, низкое. Моросил мелкий дождь, но не холодно. Вокруг — грязные кирпичные стены, обклеенные жвачкой, засиженные голубями. Запах мочи и дешёвого пойла. Знакомо до боли. Броктон-Бей. Это слово всплыло в голове само. — Броктон… — прошептала я, и вдруг меня прострелило. — Что за нах? Я София. София Хесс. Высокая, чёрная, злобная сука, которую все боятся в Уинслоу. Бегаю за школу, за округ, потому и терпят эту мразоту. Уинслоу — та ещё помойка, там если сам не пиздишь — тебя пиздят каждый день. Тут как в джунглях: или ты хищник, или жертва. И я свой выбор сделала давно. — Софи-и-и! Детка, иди к нам, курни травки! — голос донёсся со стороны мусорных баков. Я обернулась. Парни с района тусовались у крыльца своего дома — кто сидел на корточках, кто стоял, подпирая стену. Рэп долбил из дешёвой колонки, басы отдавали в груди. Картонки на земле, бутылки из-под дешёвого пойла, пара самокруток по кругу. Узнала своих: Дарнелл, Ти-Боун, мелкий Маркус. Свои. — Не, пацаны, в другой раз, — махнула рукой и пошла дальше. — Софи, ты чё как чужой? — крикнул Ти-Боун. — Тебя искать скоро будут, забегай! Я не ответила. Не до них сейчас. Гетто встретило меня как родное. Сгоревший остов машины Роба — он со своей бандой тут заправлял, пока его не посадили. Витрина магазинчика старого Дика заколочена фанерой — не выдержал конкуренции с наркоточками. Помойка, ещё помойка, ещё помойка. Баки, облепленные мухами, кучи мусора, которые никто не вывозит уже недели две. На углу парочка торчков втыкала в стену — глаза пустые, руки трясутся. — Хесс, здорово, — кивнул мне мужик в грязной майке, сидящий на крыльце с банкой дешёвого пива. — Мать твоя дома вроде. — Ага, — буркнула я, проходя мимо. Здесь каждый меня знал. Я здесь родилась и выросла. И меня уважали — не за добрые глаза, а за то, что однажды я забила ногами троих, которые пристали к Триш. После этого разговоры закончились. Триш. Мелкая сестра. Мать на работе, надеюсь, она дома. И надеюсь, этот ублюдок отчим не достаёт её. Эта тварь не работает, только жрёт, дрочит и смотрит телек. Ко мне он не лезет — огребал уже, и не раз. Так пиздила, что неделю отлёживался, сраный кусок дерьма. Но Триш… она мелкая ещё. Не хищник. Так, кутёнок, который даже огрызаться не умеет. Я ускорила шаг. Мысли в голове мешались в какую-то кашу. София Хесс. Призрачный Сталкер. Парачеловек. Я могу менять плотность тела, становиться почти невидимой, почти неосязаемой. Почти призраком. Арбалет у меня должен быть арбалет… Но нет, я ещё не триггернула. Не было ничего такого, от чего лучше сдохнуть, но не переживать. Или было? Я остановилась посреди улицы, пытаясь удержать мысли. Чёртовы воспоминания накатывали волнами — то мои, то не мои. То дешёвый район, школа, драки, мать, Триш. То какие-то плащи, битвы, Эмма, лицо этой мелкой сучки, которая смотрела на меня снизу вверх как на божество. То треск проводов и вонь горелого мяса. — Да ёбаный в рот, — выдохнула я и двинула кулаком в стену. Костяшки ободрала, но боли не почувствовала. Всё внутри было как будто заморожено. И только злость грела — ровным, привычным огнём. Ладно. Разберёмся. Сначала дом, потом Триш, потом отчим. Если эта мразь хоть пальцем тронула мелкую — я его лично на фарш пущу. А потом уже буду думать, что за хуйня с башкой происходит. Я вошла в подъезд — пахло мочой, дешёвыми сигаретами и жареной картошкой с первого этажа. На стенах граффити, лифт не работает уже лет пять. Четвёртый этаж пешком. Знакомая лестница, знакомые ступени, знакомый запах безнадёги. На площадке третьего этажа двое пацанов лет по пятнадцать, курили, привалясь к батарее. Увидели меня — сразу напряглись. — Хесс пришла, — сказал один, глядя исподлобья. — Валите отсюда, — бросила я, даже не сбавляя шага. Они переглянулись и слились вниз по лестнице. Умные. Здесь либо ты хищник, либо жертва. И середины нет. Я подошла к двери, выдохнула и занесла кулак, чтобы постучать. И замерла. Из-за двери доносился голос отчима. И плач Триш. Я влетела в дверь. Хрен его знает, открывала я её или просто вынесла — но внутри уже была. Картина маслом: этот кусок дерьма, отчим, развалился на диване, а под ним Триш. Мелкая, худенькая, дрыгается, плачет, пытается вывернуться, а эта туша нависла и рвёт на ней одежду. Руки его жирные, противные, шарит по ней, дышит перегаром. Всё. В глазах стало красным. Не фигурально — реально красная пелена, как будто кровью залило. Я даже не поняла, как оказалась рядом. Просто прыжок — и я уже на нём. Силы ударили в руки такие, что я сама охуела. Никогда такой сильной не была. Схватила этого пидора за шкирку и швырнула через всю комнату. Жирдяй отлетел, как мешок с дерьмом, и смачно бахнулся об стену. Глухой удар, треск — это гипсокартон или его башка? Да похер. Он сполз по стене и замер. Глаза закатились, изо рта слюна потекла. В отключке. Я зарычала. Реально завыла, как раненая пантера — горло драло, но не могла остановиться. Потом рванула к Триш. Она маленькая, лёгкая, трясётся вся, слёзы по щекам, трусики порваны, кофта задрана. Глаза пустые, в одну точку смотрит. — Триш, Триш, слышишь меня? — я трясу её, а она не реагирует. — Сука, Триш! Не дышит? Нет, дышит, но мелко-мелко, как птичка. Шок. Мне надо в больницу. Надо быстро. Лифта нет, лестница — время терять. Я подхватила её на руки, прижала к себе, и — хуй с ним — рванула к окну. Третий этаж. Внизу асфальт, битый, грязный, с ямами. Если прыгнуть — ноги переломаю, её уроню. Но тормозить некогда. Я шагнула в окно. И мир погас. Вокруг — звёзды. Миллиарды звёзд, холодных, чужих, равнодушных. И пустота. А в пустоте — Оно. Что-то огромное, светящееся, древнее, как само время. Оно смотрело на меня. Сквозь меня. В меня. Я чувствовала, как Оно читает каждую мою клетку, каждую мысль, каждую каплю злости. — А-а-а-а! — заорала я. — У меня Триш! Мне надо к ней! К сестре! Вселенная дёрнулась и исчезла. Я пролетела окно насквозь. Не выпрыгнула — пролетела, как призрак. Как будто стекло и стена стали водой. И теперь я падала с третьего этажа с сестрой на руках, и время тянулось, как сопли. Приземлилась. Ноги подкосились, я упала на колено, но Триш удержала. Руки тряслись, дыхание сбилось, но она была целая. Я её не уронила. Завертела головой по сторонам. Где больница? Где люди? Где помощь? И тут я увидела его. Чёрный Дик. Мужик сидел на корточках возле своего подъезда, крутил самокрутку. Весь в чёрном, с сединой в бороде, с уставшими глазами старого торчка. Он всегда тут тусовался, толкал травку по мелочи, никого не трогал. Я его сто раз видела. — Дик! — заорала я, поднимаясь и прижимая Триш к себе. — Дик, бля, помоги! Он поднял голову, посмотрел непонимающе. Потом увидел Триш — без сознания, бледную, с порванной одеждой. И до него дошло. Дик вскочил, махнул мне рукой и побежал к мотоциклу. Старенький «Харлей», весь в ржавчине, но ревёт как зверь. Я кое-как взгромоздилась сзади, одной рукой держа Триш, другой вцепилась в Дика. — Держись, Софи! — крикнул он, и мотоцикл рванул с места. Ветер хлестал по лицу, дождь мелкий летел в глаза, дома проносились мимо серыми коробками. Я смотрела на Триш и шептала: — Только успеть. Только успеть. Сука, только не сегодня. Не сегодня, слышишь? Мотоцикл ревел, разрезая вечерний Броктон-Бей, а я сжимала сестру и молилась всем богам, в которых никогда не верила.