Часть 2 Арбалет

Я сидела в холле больницы Броктон-Бей и трясла ногой. Вернее, нога тряслась сама, и я вместе с ней тряслась. Холл больницы тоже ходил ходуном — или это у меня в голове всё плыло после того, что случилось. Лампы дневного света гудели противно, мерцали, выхватывая из темноты грязно-жёлтые стены, ободранный линолеум, плакаты про венерические заболевания, криво приклеенные скотчем. Пахло хлоркой, потом и дешёвым кофе из автомата. Где-то плакал ребёнок. Какая-то тётка в халате поверх майки размазывала слёзы по лицу и говорила по телефону — судя по интонациям, очередному мудаку, который её кинул. Напротив меня дремал бомж с замотанной бинтами рукой — то ли свой, то ли с передоза. Народу дохера, как всегда. Броктон-Бей — город дерьма, здесь больницы никогда не пустуют. Кто-то тронул меня за плечо. Я дёрнулась, чуть не вцепилась в глотку — рефлексы. Передо мной стоял пожилой врач. Тоже чёрный. Я оглядела холл — и правда, вокруг одни чёрные рожи. Эта больница для ниггеров, что ли? Хотя чему удивляться — в белые кварталы нас не возят, даже если подыхаем. — Мисс Хесс, успокойтесь, — сказал он устало, поправляя очки. Голос как у человека, который за смену уже сотню таких «успокойтесь» сказал. — С вашей сестрой всё в относительном порядке. — В относительном — это в каком? — мой голос хрипел. — Самого страшного не произошло. Девочка пережила сильный стресс, мы дали ей успокоительное, сейчас она спит. Физически она цела — если вы об этом. Я выдохнула. Но легче не стало. Цела. Повезло. В этот раз повезло. — Я могу её видеть? Врач покачал головой: — Не думаю, что стоит. Она спит, смысла беспокоить её нет. Завтра сможете забрать. — Завтра? — я вскинулась. — Нахуй завтра? Я сейчас хочу. — Мисс Хесс, — он говорил спокойно, но твёрдо, как с буйной, — она под наблюдением. С ней всё будет хорошо. Приезжайте к одиннадцати, после утреннего обхода, заберёте. Я подготовлю все бумаги. — Какие бумаги? — насторожилась я. — Обычные. Выписка, рекомендации. — Он помялся. — И я обязан сообщить в полицию. Случаи насилия над детьми фиксируются в обязательном порядке. Информация уже направлена в департамент полиции Броктон-Бей. Я усмехнулась. Конечно. Обязаны. А вот защищать обязаны — это уже по желанию. — Понятно, — буркнула я. — Спасибо, док. Он кивнул и ушёл в своём халате, слегка сутулясь, как человек, который давно забил на то, что здесь можно что-то изменить. Я осталась сидеть. Нога снова затряслась. В кармане спортивных штанов нашла мятый носовой платок, вытерла лицо — оказалось, мокрое то ли от дождя, то ли ещё от чего. — Мисс Хесс? Я подняла голову. Передо мной стоял белый. Лощёный, прилизанный, в идеально отутюженном костюме, с блестящим значком на груди. Белый, светловолосый, с такой рожей, будто он никогда в жизни не жрал дешёвую лапшу и не ночевал в общаге на матрасе с клопами. От него пахло хорошим одеколоном и самодовольством. Он сунул мне под нос значок: — Инспектор О'Нил, департамент полиции Броктон-Бей. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Я молча смотрела на него. Он ждал реакции. Не дождался. — Пройдёмте? — он кивнул в сторону коридора. — Здесь говорите, — отрезала я. Он поморщился, но сел рядом. На самый краешек стула, как будто боялся подцепить заразу. — Мисс Хесс, я понимаю, вы расстроены, но нам нужно прояснить обстоятельства. То, что произошло с вашей сестрой, — это серьёзное преступление. Мы хотим помочь. — Помочь? — я хмыкнула. — Серьёзно? А то я не знаю, как вы помогаете в этом городе. Он пропустил мимо ушей. — Мне нужно, чтобы вы подписали несколько документов. Это стандартная процедура. Показания, согласие на медицинское освидетельствование, заявление о возбуждении уголовного дела. — Дайте сюда. Я протянула руку, но он не спешил отдавать бумаги. — Перед тем как вы подпишете, я должен предупредить: если вы откажетесь сотрудничать, у нас могут возникнуть вопросы к вам. Если есть совершеннолетние в семье то к ним. Как к опекунам. В какой обстановке росла девочка, почему вы не предотвратили... — он сделал паузу, — инцидент. Я уставилась на него. Он смотрел в ответ с таким выражением, будто делал одолжение. — Ты сейчас серьёзно? — мой голос стал тихим. Это всегда плохой знак. — Этот урод живёт с нами уже три года. Мать его привела. Я его предупреждала. Я его била. Он всё равно полез. А теперь ты мне втираешь про обстановку? — Мисс Хесс, я просто объясняю процедуру. Если мы не зафиксируем всё правильно, дело может развалиться в суде. А ваша сестра... — он многозначительно замолчал. — В таких случаях социальные службы имеют право изъять ребёнка из семьи. Для её же безопасности. Внутри всё похолодело. Потом вспыхнуло. — Вы охренели? — я подалась вперёд. — Она моя сестра. Я её спасла. Я эту мразь в стену швырнула. А вы мне сейчас угрожаете? — Я не угрожаю, — он поднял руки, изображая миролюбие. — Я предупреждаю. Подпишите бумаги, и всё будет хорошо. Мы арестуем вашего отчима, девочка останется с вами. Все довольны. — А если не подпишу? Он пожал плечами: — Тогда нам придётся разбираться. Задавать вопросы. Может, даже временно поместить вашу сестру в приют, пока идёт следствие. Вы же понимаете, мы должны быть уверены, что ребёнку ничего не угрожает. — В приют? — я рассмеялась. Невесело так, с надрывом. — Вы хотите забрать её в приют, где такие же уроды её трахать будут, только уже официально? Он поморщился, как от кислого: — Мисс Хесс, прошу без эмоций. Я здесь, чтобы помочь. — Ты здесь, чтобы закрыть дело, — отрезала я. — Чтобы бумажки сойтись и отчитаться перед начальством. А на Триш тебе насрать. На всех нас насрать. Он вздохнул, как с неразумным ребёнком: — Подпишите бумаги. И мы забудем этот разговор. Я смотрела на него и видела всех их — ментов, судей, соцработников, всю эту систему, которая создана не защищать таких, как мы, а делать вид, что они что-то делают. Чтобы у белых кварталов не болела голова, что в гетто творится. — Пошёл ты нахуй, — сказала я спокойно. — Со своими бумагами. Он встал, одёрнул форму. Лицо стало каменным: — Я вас предупредил, мисс Хесс. Завтра придёт соцработник. Будете разговаривать с ним. И учтите: неуважение к офицеру полиции — это тоже статья. — Ой иди ты, — я отвернулась. Он постоял ещё пару секунд, потом развернулся и ушёл. Чеканным шагом, как на параде. На ходу сунул бумаги в планшет. Я осталась сидеть. Нога тряслась. Холл больницы гудел, пахло хлоркой и безнадёгой. Где-то за стеной выла сирена — скорая везла очередного. Броктон-Бей не спит никогда. Завтра. Завтра придёт соцработник. Завтра они начнут давить по-новой. А этот урод, отчим, очнётся в больнице под охраной, и ему светит года три, если повезёт. А если адвокат хороший — вообще выйдет сухим. Я сжала кулаки. Злость никуда не делась. Она просто ждала. — Триш, — прошептала я. — Я тебя никому не отдам. Ни ментам, ни соцслужбам, никому. Слышишь? Холл не ответил. Только лампа мигнула и погасла. Я медленно встала. Медленно — чтобы не сорваться и не наделать глупостей. Местные овцы тут ни при чём. Шакалы, которые их жрут, сидят в другом месте. Эти шакалы — в муниципалитете на Грант-стрит. В полицейском департаменте на 47-й. В дорогих адвокатских конторах в центре, откуда наш район даже не видно. Они ездят на хороших машинах, лижут жопу Империи 88 и рассуждают о правах человека по телевизору. Но и они не хищники. Они просто шакалы, которые изображают из себя волков. Надави посильнее — шелуха слетит, и они завизжат, как поросята. И на них можно охотиться. Можно показать им их настоящее место. Я сплюнула на потрескавшийся асфальт больничной парковки. Фонарь над головой мигал — то ли проводка, то ли глюки. В углу парковки двое бомжей делили бутылку, их голоса эхом разносились в темноте. Ладно. Пойду домой. Надеюсь, Дик ещё не уехал на своём драндулете. Ну конечно. Его не было перед больницей. Пустое место, где он стоял, зияло сиротливо. Я его не виню — он и так оказался в нужное время в нужном месте. Больше, чем многие сделали бы. Я сплюнула ещё раз и пошла пешком. Злость переполняла меня так, что, казалось, кожа горит. Я побежала. Сначала просто по тротуару, перепрыгивая трещины в бетоне. Потом быстрее. Потом — я даже не сразу заметила — перестала замечать препятствия. Скамейку на остановке у дома 2307 я просто перетекла. Как будто стала воздухом на мгновение — и вот я уже с другой стороны, даже не сбавив скорости. Мусорка на углу Линкольн и Крейн? Перепрыгнула, даже не глядя. Руки сами нашли опору, тело сделало кувырок — чисто, как на тренировке, только в тысячу раз быстрее. В какой-то момент я оказалась у пожарной лестницы заброшенной фабрики на Маркиза-авеню. Заброшка — дом 89, окна заколочены, стены в граффити «АПП» и «Империя 88» крест-накрест. Я полезла наверх, даже не думая. Руки и ноги работали сами. Крыша. Ржавое железо, антенны, голубиное дерьмо. И бесконечные ряды крыш до самого горизонта. Я побежала по ним. Перепрыгивая с одной на другую, я чувствовала себя тем, кем всегда должна была быть. Ветер хлестал в лицо, под ногами — пустота, а я летела. Я и так была в хорошей форме — не зря я первая в легкоатлетической команде Уинслоу. А тут ещё эти силы, которые свалились на меня в этот гребаный день. Да нахер они мне, эти силы. Лучше бы с Триш ничего не случилось. От этой мысли внутри всё сжалось, и я прибавила скорость. Понеслась так, что крыши сливались в серую ленту. Пока не услышала крик. Резко затормозила — подошвы кроссовок проскребли по ржавчине. Выглянула за край крыши. Внизу, в тупике переулка Дэвиса, у стены заброшенного склада (дом 15, если память не врёт), творилось веселье. Троица белых. В банданах, с татухами, с бутылкой виски. Один с арбалетом — прикид такой, будто они на охоту вышли. А цель — чёрный пацан, лет двенадцати, прижался к стене и скулит, трясётся весь. Болты втыкаются в стену рядом с ним — вжик, вжик. Нацики ржут, передают бутылку по кругу. Ещё один выстрел — пацан дёргается и орёт, болт в сантиметре от его ноги. — Эй, обезьяна, танцуй! — орёт тот, что с арбалетом. — Покажи, как ниггеры пляшут! Я сжала кулаки, - "вот суки". Конечно, чёрный — жертва. Но и эти трое — не хищники. Просто шавки, которые почуяли лёгкую добычу. Спрыгнула со второго этажа и за мгновение до земли я ушла в это новое состояние — невесомости, спружинила ногами и рванула вперёд. Подбегая я прыгнула и удари ла носком ему под нижнюю челюстьПервый даже не понял, что случилось. Удар ногой в челюсть — и он отключился, даже не охнув. Двое других развернулись. Тот, что с арбалетом, вскинул оружие. Я успела заметить нашивку на его куртке — «Империя 88», череп и кости. — Опа, ещё одна обезьяна, — осклабился он. — Сучка прыгаешь? Сейчас я это исправлю. И он выстрелил С двух метров от арбалетного болта не уворачиваются. Вот и я не смогла. Плечо обожгло — резко, горячо, как будто раскалённым прутом ткнули. Боль дикая, но злость перекрыла всё. Тварь меня ранила. Это было последнее, что они успели сделать. Того, что с арбалетом, я достала кулаком прямо в висок. От удара его голова качнулась в право, раздался глухой звук и глаза мужика закатились и он начал оседать на землю. Последний бандит ошалело смотрел на быструю расправу, над теми с кем еще несколько секунд назад он так весело смеялся над нигером, который смешно дергался от каждого выстрела, он отступил на несколько шагов развернулся и попытался сбежать. Но пока топтался на месте и разевая рот, но я уже сделала подсечку. Он рухнул на спину и его затылок с хрустом встретился с поребриком. Раздался неприятный хруст затылочных костей черепа, бандит забулькал и затих. Я оглянулась — чёрный пацан смылся, пока я была занята расистами. Осмотрела плечо. Кровь течёт, но не сильно. Болт только зацепил по касательной — глубокая царапина, мяса немного. Заживёт, если не загноится. Я подобрала арбалет. Неплохая штука — спортивный, с оптическим прицелом, явно дорогой. Рядом с телами валялся колчан — ещё с десяток тяжёлых металлических болтов. Забрала и его. Посмотрела на тела. Трое белых. Один дышит — тот, первый, в отключке. Двое других — в тишине. Я убила их? Наверное. Плевать. Я замерла. В голове пронеслось: что дальше? Говноеды донесут на меня. Найдутся свидетели. Потом дорогие адвокаты, продажные копы из 47-го участка. И на меня повесят даже то, что я не делала. А эти уроды, если выживут, выйдут чистыми и будут гадить дальше. Нет. Решение пришло быстро. Я подняла арбалет, зарядила. Подошла к первому, который ещё дышал. Выстрел. Болт с с тихим чавкающим звуком вошел в грудь бандита, его тело чуть дернулось, пальцы судорожно сжались и нацик затих. Один болт — и один нацик. Потом ещё два раза. Остальные уже не дышали, но я разрядила в них по болту. Для ровного счёта. Всё. Больше им никто не поможет. Хищник не оставляет после себя живых жертв. Я вытащила болты из тел, собрала те, что валялись у стены. Арбалет закинула за спину — у него оказались удобные ремни, прямо как на рюкзаке. Колчан повесила на плечо. Всё, теперь я при делах. Разбежалась, подпрыгнула, ухватилась за карниз и подтянулась. Тело работало чётко — мышцы, рефлексы, эта новая призрачная лёгкость. Вскарабкалась на крышу и побежала дальше. Крыши, крыши, крыши. Антенны, вентиляционные шахты, брошенные голубятни. Внизу проплывали огни Броктон-Бей — тусклые, редкие, как умирающие светляки. Где-то выла сирена. Где-то играла музыка. Где-то очередной мудак лупил очередную тёлку. Обычный вечер в Нижнем Броктоне. Я бежала в сторону Линкольн-авеню, к дому 27. К нашему с Триш дому. Завтра будет новый день. Завтра придут копы и соцработники. Но сегодня я — хищник. И я докажу им всем, что хищников нельзя сажать в клетку.