Эонве

Маглор возвращался с охоты поздним вечером, неся на плече связку дикой птицы и полную корзину лесных кореньев. Тяжелые серые тучи низко нависли над побережьем Белегаэра, предвещая скорую бурю, и первые крупные капли дождя уже разбивались о прибрежные скалы. Он ускорил шаг, стремясь поскорее укрыться в теплом, обжитом гроте и развести огонь, но еще на подходе к лагерю его охватило смутное, леденящее душу предчувствие. Обычного тихого ржания коней, встречавшего его у входа, в этот раз не прозвучало. Он бросил добычу на сырой песок и ворвался под каменные своды. Внутри царила оглушительная, мертвая тишина, нарушаемая лишь редким стуком падающих с потолка капель. Костер давно прогорел, оставив после себя лишь горстку серого, остывшего пепла. Ложе Майтимо из сухой травы было аккуратно разглажено, а плащ, который младший брат заботливо расправлял каждое утро, исчез. Маглор бросился в самую глубь пещеры, к дальней расселине, где за тяжелыми валунами покоилось их проклятое сокровище. Плоские камни были раскиданы в стороны, а кованого ларца на прежнем месте не оказалось. Маглор выбежал наружу, тяжело дыша и оглядывая пустынный берег, но на каменистой тропе, ведущей на юг, сквозь начинающийся ливень уже невозможно было разглядеть свежие следы. Майтимо ушел, забрав обеих лошадей, чтобы у Маглора не осталось ни единого шанса пуститься в погоню и перехватить его на полпути. Старший брат, лишенный памяти, но сохранивший ясный и чистый разум, принял решение за них обоих, избавив младшего от невыносимого выбора. Маглор медленно опустился на колени прямо в полосу прибоя, позволяя холодным волнам омывать свои сапоги, а дождю — мешаться со слезами на лице. Он понимал, что Майтимо сделал это ради него, унося с собой кованый ларец обратно к сияющим шатрам воинства Эонвэ, чтобы отдать свет Сильмариллов для всеобщего блага. Майтимо избавил Маглора от страшной необходимости предавать Клятву, которую теперь помнил и нес в своем сердце один лишь Маглор. Старший брат увозил Камни, готовый принять на себя любой гнев Валар и любую Тьму, лишь бы прекратить эту бессмысленную, тянущуюся веками жестокость и спасти своего единственного выжившего брата от окончательного безумия. * * * Маглор шел на юг сквозь сплошную стену ливня, не разбирая дороги и то и дело оступаясь на скользких валунах. Ноги в размокших сапогах увязали в прибрежной грязи, ледяной ветер рвал полы плаща, но он упрямо двигался вперед, подгоняемый отчаянием и страхом за брата. Без коня, отставая на долгие часы, он понимал, что не сможет догнать всадника, но сама мысль о том, чтобы оставаться на месте, казалась ему невыносимой. Каждое мгновение этого бесконечного пешего пути его сердце разрывалось между ужасом перед Извечной Тьмой и безумной надеждой, что Майтимо успеет совершить то, на что у него самого никогда не хватило бы мужества. Тем временем Майтимо достиг лагеря Эонвэ, раскинувшегося на широкой равнине у самого края уходящего в туман моря. Большая часть победоносного воинства Валинора уже отплыла на запад, но на побережье все еще оставались белоснежные шатры и верфи, где не успевшие уплыть эльфы и майар снаряжали последние корабли. Дождь здесь уже утихал, уступая место тяжелым предрассветным сумеркам, когда одинокий всадник, ведущий в поводу вторую лошадь, неторопливо приблизился к внешнему кольцу застав. Часовые у входа замерли, мгновенно схватившись за эфесы мечей, но никто не посмел сделать шаг вперед. Сквозь расступившийся туман на них смотрел тот, кого они считали погибшим, безумным или навеки скрывшимся в глухих лесах Средиземья. Лицо Майтимо было спокойным и бледным, на лбу белел старый шрам, а на коленях перед седлом покоился тот самый тяжелый кованый ларец, из-за которого пролилось столько крови. Эльфы и майар выходили из шатров, перешептываясь и с глубоким потрясением глядя на старшего сына Феанора, который пришел совершенно один, без оружия и доспехов. Майтимо остановил коня в самом центре лагеря, прямо перед высоким шатром глашатая Манвэ. Вокруг него росло плотное кольцо безмолвных, пораженных до глубины души свидетелей, среди которых не было ни ненависти, ни торжества — лишь великое, ошеломленное изумление перед лицом этого невероятного возвращения. Майтимо медленно сошел на землю, бережно поднял ларец обеими руками и, не обращая внимания на обращенные к нему испуганные и настороженные взгляды, спокойно стал ждать появления хозяина лагеря. Тяжелые полотнища центрального шатра раздвинулись, и навстречу пришельцу вышел Эонвэ. Глашатай Манвэ был облачен в простые светлые одежды, его лицо хранило печать великой мудрости и печали, а в глубоких глазах отразился весь груз былых сражений Войны Гнева. При виде Майтимо он замер на пороге, и даже его, вечного вестника Владык Амана, на миг охватило ошеломление. Окружавшие их воины затаили дыхание, ожидая, что сейчас обнажится оружие или прозвучат слова сурового приговора, но тишину нарушил сам Майтимо. Он сделал два шага вперед, бережно держа ларец на вытянутых руках, и опустил его на траву у ног Эонвэ. В его движениях не было ни гордыни, ни заискивания, лишь простое и ясное спокойствие того, кто исполняет очевидный долг. Майтимо выпрямился, открыто встретил взгляд майа и заговорил ровным, чистым голосом, который разнесся по всему притихшему лагерю. — Я принес то, что принадлежит всему миру, — произнес Майтимо, указывая на кованую крышку. — Мой брат Кано говорил мне, что эти Камни хранят свет Древ, который Валар хотят вернуть землям и народам. Я не знаю, почему мы забрали их, и не помню, какая сила заставляла нас проливать кровь ради них. Но я знаю, что свет не должен лежать во тьме грота, пока здесь, снаружи, люди и эльфы нуждаются в исцелении. Эонвэ медленно сошел по ступеням, не отрывая взгляда от лица старшего сына Феанаро. Он вглядывался в эти серые глаза, ища в них привычный отблеск Клятвы, былую ярость или раскаяние, но видел лишь бездонную пустоту того, кто начал свой путь с чистого листа. Глашатай опустился на одно колено, коснулся защелки и приоткрыл ларец. Чистое, ослепительное сияние Сильмариллов хлынуло наружу, озарив бледное лицо Майтимо, но в этот раз Камни не обжигали воздух вокруг себя, словно признавая его право вернуть их. — Ты пришел сам, Майтимо Русандол, — тихо, со скрытым волнением ответил Эонвэ, закрывая ларец. — Воинство Валар искало вас по всему Белерианду, зная, какой груз вы приняли на свои души. Твои сородичи помнят тебя как верховного лорда, чье имя веками внушало страх и уважение, и как того, кто совершил страшное в ночном лагере. Как же случилось, что ты стоишь здесь и говоришь о благе для всех? Майтимо грустно улыбнулся, и эта улыбка была лишена прежней горечи, уступив место мягкому состраданию к тем, кто все еще помнил его прежнего. Он посмотрел на расступившихся эльфов, которые ловили каждое его слово с неослабевающим трепетом. — Я не помню лорда, о котором ты говоришь, — спокойно ответил Майтимо, качая головой. — Падение с коня на каменистом берегу стерло все, что было до этого дня. Для меня нет прошлого, нет клятв и нет былых побед или преступлений. Мой брат рассказал мне обо всем, что мы совершили, но эти истории не задевают моего сердца, потому что я стал другим. Я вижу лишь то, что эти драгоценности приносят боль, если держать их в руках, и бесплодны, если прятать их. Возьмите их и верните миру свет. Мой брат идет пешком вслед за мной, и он несчастен, потому что один помнит всю нашу боль. Не причиняйте ему вреда, когда он доберется сюда. Эонвэ долго смотрел на лежащий у его ног ларец, затем перевел взгляд на спокойное, открытое лицо Майтимо. На лице глашатая Манвэ отразилась глубокая сосредоточенность, какая бывает лишь у тех, кто вершит судьбы миров, но лишена земной злобы или жажды мести. Он медленно поднялся, поправив складки своего светлого плаща, и качнул головой, признавая всю сложность мгновения. — Твой поступок велик, Маэдрос, и свет Сильмариллов более не жжет воздух вокруг тебя, — негромко произнес Эонвэ, и его голос разнесся над затихшими рядами эльфов. — Но узлы, что завязал твой дом, слишком крепки, а пролитая кровь взывает к справедливости. Моя власть велика, но я лишь вестник. Я не могу сам рассудить столь сложный случай и отпустить вас с миром, ибо клятва Феанаро все еще тяготеет над этим миром. Вам обоим должно явиться пред очи Валар в Амане, чтобы Сами Владыки вынесли окончательное решение. Майтимо выслушал эти слова без тени прежнего страха перед судом Стихий или того яростного упрямства, с которым он веками отвергал любые призывы Валинора. На его губах появилось легкое, почти детское подобие улыбки, а в серых глазах зажегся живой, неподдельный интерес к предстоящему путешествию. — Пред очи Валар? — переспросил Майтимо, чуть склонив голову набок. — Что ж, пусть будет так. В этой своей новой жизни я никогда не видел лики Сил, о которых так много и со страхом рассказывал мне Кано. Если они мудры, как ты говоришь, то они увидят, что судить им некого. Тот, кто давал Клятву, остался там, на каменистом берегу под дикой яблоней. Я же готов идти за море, если это принесет покой моему брату. Он обернулся к северной тропе, откуда сквозь рассеивающийся туман и утреннюю прохладу уже доносились тяжелые, неровные шаги уставшего путника. Маглор, промокший до нитки, с налипшими на лицо мокрыми прядями темных волос, наконец вышел к окраине лагеря, тяжело опираясь на подобранную в лесу корягу. При виде брата, живого и невредимого, стоящего рядом с грозным глашатаем Манвэ перед открытым ларцом с Сильмариллами, второй сын Феанаро замер, не веря собственным глазам и ожидая немедленной кары. Маглор бросил корягу на сырую траву и бессильно опустился на землю, тяжело дыша после многочасового бега сквозь шторм. Его плащ потемнел от воды, а с бледного лица стекали крупные дождевые капли, но взгляд был устремлен только на брата. Майтимо сразу же шагнул к нему, подхватил под руки и помог подняться, бережно удерживая за локоть, а затем коротко и просто пересказал волю глашатая Манвэ. — Мы плывем за море, Кано, — тихо произнес Майтимо, заглядывая в полные отчаяния глаза младшего брата. — Эонвэ говорит, что Сами Валар должны взглянуть на нас и решить эту загадку. Я согласился. Мне даже любопытно увидеть тех, о ком ты так много пел. Не бойся, все будет хорошо. Маглор перевел взгляд с сияющих в ларце Сильмарилей на светлые одежды Эонвэ, а затем снова посмотрел на спокойное, лишенное памяти лицо Майтимо. На мгновение в его душе вспыхнул прежний, древний ужас перед судом Валинора, перед гневом Стихий и неминуемой карой за три братоубийственные войны, через которые прошел их дом. Он понимал, что для него, сохранившего всю полноту памяти и вины, это возвращение может обернуться вечным заточением в залах Мандоса, в то время как Майтимо шел туда чистым и безмятежным. Но этот страх угас так же быстро, как и появился, уступив место нерушимой решимости, которая веками вела его за старшим братом. Маглор выпрямился, сбрасывая с плеч мокрый, отяжелевший от воды плащ, и открыто встретил суровый, но сострадательный взгляд Эонвэ. Он не стал умолять о пощаде, не стал просить оставить его в Эндорре бродячим певцом на безлюдных берегах и не пытался принять всю вину на себя одного. Он знал, что в этом новом, хрупком мире Майтимо знает и любит только его, и оставить брата одного среди незнакомых сил и чужого величия Амана было бы самым страшным предательством. — Я готов, — хрипло, но твердо произнес Маглор, крепче сжимая руку Майтимо. — Мой путь всегда лежал рядом с твоим, брат, куда бы он ни вел — во тьму или к свету. Если Владыки Запада призывают нас, мы взойдем на корабль вместе. Я не оставлю тебя одного перед их престолом. Эонвэ медленно наклонился, закрыл тяжелую кованую крышку ларца и легким кивком указал белым матросам на последний, самый большой корабль, чьи паруса уже хлопали на предутреннем ветру. Воинство Валар расступилось, образуя широкий коридор к деревянным мосткам, и два последних сына Феанаро, поддерживая друг друга, медленно пошли к пристани, оставляя позади израненные земли Эндорре.