Зачем

Дни складывались в недели, а недели — в долгие месяцы и годы, пока море исправно катило свои серые волны к подножию скал, то принося шторма, то лаская берег тихим приливом. За два года их уединенной жизни в гроте Маглор полностью обустроил нехитрый быт. Он научился искусно плести рыболовные сети из гибких прибрежных трав, собирал съедобные моллюски на отливе и приносил сухой плавник из дальних лесных перелесков, чтобы очаг в их убежище никогда не гас. Майтимо во всем помогал ему: его сильное тело быстро окрепло, ожог на пальце превратился в едва заметный белесый шрам, но в глубине его глаз так и не появилось прежнего, пугающего огня. За это время, сидя у огня долгими зимними вечерами под завывание ветра, Маглор медленно, слово за словом, пересказал брату всю их долгую и страшную историю. Он ничего не утаил — ни сияния Блаженного Королевства, ни безумия клятвы, ни пролитой крови сородичей. Майтимо слушал его всегда внимательно, подперев подбородок здоровой левой рукой, но его лицо оставалось спокойным, словно он слушал предания о чужих, давно исчезвших народах. На исходе второго года, когда Маглор закончил свой последний, самый тяжелый рассказ о падении Сириона, Майтимо долго смотрел на угасающие угли, прежде чем заговорить. — То, что память ушла, это дар, — тихо, но твердо произнес Майтимо, поворачивая лицо к брату. — Я не помню своих преступлений и своей боли. Я не помню, как убивал сородичей за корабли. Не помню пыточных врага и лет на скале. Не помню, как друг рубил мне руку, чтобы спасти. Не помню поражений в битвах. Не помню, как мы снова убивали сородичей. Маглор слушал его, не шевелясь, чувствуя, как у него перехватывает дыхание от этих ровных, лишенных прежнего безумия слов. А Майтимо продолжал, и в его голосе звучало странное, почти пугающее умиротворение, какого Маглор не видел у него со времен юности в Валиноре. — Я не помню лиц матери, отца и братьев, — продолжал старший брат, переводя взгляд на свои ладони. — Но поэтому то, что мать там за морем, где я ее никогда не встречу, меня не печалит, как не печалят смерти отца и остальных братьев. Я знаю только тебя — с того момента, как ты поднял меня с земли после падения. Ты со мной, ты заботишься обо мне, и это греет мне сердце. Потеря памяти сделала меня счастливее, а не наоборот. Он протянул руку и мягко коснулся плеча Маглора, который опустил голову, пряча подступившие к глазам слезы. Для Маглора этот покой брата был одновременно и благословением, и тяжелейшим испытанием, ведь теперь вся тяжесть их общего прошлого лежала исключительно на его собственных плечах. — Одно печалит меня, — негромко добавил Майтимо, сжав пальцы на его плече. — То, что ты один теперь несешь этот груз памяти и боли. Но я с тобой, брат, и это все, что у нас осталось. Маглор молча подбросил в костер горсть сухих водорослей, и пламя на миг вспыхнуло ярким зеленым огоньком, озарив суровые каменные своды грота. Майтимо повернулся на своем ложе, глядя в ту сторону, где в темноте покоилось их сокровище, и на его лице отразилось искреннее, глубокое непонимание. Он перевел взгляд на свои зажившие пальцы, помнящие лишь короткую, злую вспышку боли, и заговорил тихим, размышляющим голосом. — А зачем мы их выкрали? — спросил Майтимо, чуть нахмурившись. — Ведь ты сам говорил, Кано, что Валар хотели использовать их, чтобы возродить Древа. Чтобы вернуть свет для всех, кто живет в этом мире. А мы просто прячем их здесь, под тяжелыми камнями, при том, что даже сами не можем к ним прикоснуться. Маглор открыл было рот, чтобы возразить, чтобы снова напомнить о священном праве их дома и о первородстве Феанаро, но слова застряли у него в горле. Майтимо покачал головой и с глубоким вздохом добавил: — Я бы отдал их для общего света, брат. Иначе мы сейчас ничем не лучше драконов Бауглира, которые сидят на своих сокровищах в темноте и никого к ним не подпускают. Зачем миру этот свет, если он заперт в гроте? Ты говоришь — Клятва. Но я не помню никаких клятв. Эти слова ранили Маглора в самое сердце, ведь в своей чистой, незамутненной амнезией логике Майтимо озвучил то, в чем сам младший брат боялся признаться себе на протяжении многих веков. В глубине пещеры, заваленный тяжелыми серыми валунами, ларец с Сильмариллами по-прежнему таил в себе свет прежнего мира, бесплодный и недоступный для тех, кто пролил за него столько крови. Маглор закрыл лицо руками, чувствуя, как по его пальцам ползет холодная дрожь. Ему казалось, что стены грота сжимаются, давя на него всем грузом неисполненного долга и совершенных злодеяний. Клятва, которая раньше казалась нерушимым законом бытия, теперь, из уст потерявшего память брата, прозвучала как нелепое, жестокое проклятие, лишенное всякого смысла. Он медленно опустил руки и посмотрел на Майтимо глазами, полными бесконечной, невыплаканной тоски. — Ты не можете просто забыть ее, Маэдрос, даже если твоя голова пуста, — хрипло отозвался Маглор, качая головой. — Она была принесена перед лицом Самого Илуватара, и свидетелями ей были Манвэ и Варда. Мы призвали на себя Извечную Тьму, если не исполним ее. Ты не помнишь, но эта Клятва — то, что ковало нашу судьбу все эти эпохи. Если мы просто отдадим их, Тьма поглотит нас. Майтимо долго молчал, прислушиваясь к монотонному рокоту прибоя за стенами их убежища, а затем мягко, с состраданием посмотрел на младшего брата. Для него эта Извечная Тьма была лишь страшным словом из рассказов Кано, в то время как реальная, осязаемая жизнь ограничивалась этим теплым очагом и заботой единственного близкого существа. — Тьма, о которой ты говоришь, пугает тебя, потому что ты носишь ее в своем сердце, — тихо произнес Майтимо, протягивая руку к огню. — Но для меня ее нет. Я вижу лишь то, что эти Камни приносят нам только боль, и мы охраняем пустоту. Если Клятва заставляет нас уподобляться врагу, то, быть может, лучше принять любую Тьму, чем продолжать эту бессмысленную жестокость.