Мать

Дорога к Валимару вилась меж цветущих холмов, но для Нерданель этот день начался как сотни прежних, полных тихого, привычного одиночества в ее опустевшей мастерской. Когда весть о возвращении корабля Эонвэ и двух выживших сыновей Феанора достигла ее дома, резцы и глина выпали из ее дрожащих рук. Она не надеялась увидеть своих мальчиков больше никогда, зная о страшной клятве и о том безумии, что поглотило ее семью в Средиземье. Сорвавшись с места, забыв про плащ и седину в волосах, Мудрая Нерданель бежала навстречу процессии по широкому тракту, ведомая лишь безумной, воскресшей надеждой материнского сердца. Она увидела их издалека, на фоне сияющих вершин Пелори: двое высоких эльфов в окружении светлых воинов Эонвэ медленно поднимались по склону. Маглор, заметив вдали знакомый силуэт матери, замер на мгновение, а затем бросил свою дорожную корягу и со всех ног бросился вперед, спотыкаясь на ровном месте. Он рухнул перед ней на колени прямо на пыльную дорогу, судорожно обнимая ее колени и рыдая в голос, как маленький ребенок после долгого, кошмарного сна. Весь груз вековой вины, три братоубийства и память о погибших братьях вырвались наружу этими горькими, безудержными слезами. Нерданель опустилась на землю рядом с ним, крепко прижимая к себе исхудавшего, дрожащего младшего сына, гладила его спутанные темные волосы и плакала вместе с ним, шепча слова утешения на древнем наречии их дома. Через минуту она подняла глаза, полные слез, и посмотрела поверх плеча Маглора на того, кто стоял чуть поодаль. Майтимо замер в нескольких шагах от них, спокойно и неподвижно наблюдая за этой сценой семейного горя и радости. Нерданель всматривалась в лицо своего первенца, ища в нем прежние черты, гордый разлет бровей или тот внутренний огонь, который всегда отличал старшего сына Феанаро. Но глаза Майтимо были пусты — в них не отразилось ни узнавания, ни ответной нежности, ни того страшного груза прожитых лет, который так явно читал в облике Маглора. Он смотрел на женщину, назвавшуюся его матерью, как на прекрасную, но совершенно незнакомую эльфийку из чужих преданий, и лишь старый белый шрам на его лбу напоминал о той цене, которую он заплатил за это пугающее беспамятство. Майтимо сделал шаг вперед, мягко коснулся плеча плачущего брата и перевел свой ясный, вежливый взгляд на растерянную Нерданель. — Кано так много рассказывал мне о тебе по дороге, — тихо и ровно произнес Майтимо, чуть склонив голову. — Он говорил, что ты осталась здесь и что твоя мудрость могла бы спасти нас всех, если бы мы послушали тебя тогда. Мне жаль, что я не помню твоего имени и твоего лица. Но я рад, что мой брат снова может плакать от радости, а не от боли, которую он нес один все эти годы. Нерданель медленно поднялась, все еще прижимая к себе Маглора, и с невыразимой скорбью и состраданием посмотрела в эти пустые, безмятежные глаза своего старшего сына, понимая, что вернувшийся к ней эльф — больше не тот Маэдрос, который ушел в тот страшный Исход. Мать сделала шаг навстречу своему старшему сыну. На ее лице, хранившем следы вековой скорби, теперь отразилась великая, всепрощающая нежность, какая под силу лишь материнскому сердцу. Она протянула свои загрубевшие от работы с камнем руки и бережно коснулась бледных щек Майтимо, заставляя его открыто встретить ее любящий взгляд. — Ты не помнишь, но я помню тебя, — тихо, но с глубокой верой произнесла Нерданель, и ее голос задрожал от подступивших слез. — В моем сердце ты мой первенец, мой Майтимо, которого я качала на руках в светлые дни Валинора. И с этого момента у тебя снова есть мать, пусть ты и потерял память о прошлом. Для любви не нужны воспоминания о былых битвах и пролитой крови. Она сделала еще шаг и крепко, изо всех сил обняла его, прижимаясь лицом к его широкой груди и смыкая руки за его спиной. Майтимо сначала замер, удивленный этим внезапным порывом и непривычным теплом, исходящим от чужой для него женщины. Но в следующее мгновение, когда до него долетел родной аромат ее одежды и волос, пахнущих гранитной пылью и сухими травами, внутри него словно разбилась невидимая ледяная корка. Он медленно опустил свою единственную левую руку на ее плечи, закрывая глаза и погружаясь в это забытое, но такое необходимое ощущение безопасности и безусловного принятия. Майтимо ощутил, что да, теперь у него действительно есть мать, и эта живая, осязаемая связь прямо сейчас заполнила ту холодную пустоту, которую не могли исцелить никакие рассказы Маглора у костра. Груз его прежней, стертой личности больше не имел значения, потому что здесь, на пыльной дороге к Валимару, он снова обрел свой дом и свою защиту. Маглор поднялся с земли, утирая слезы рукавом, и с тихой, благоговейной улыбкой смотрел на эту картину, чувствуя, как часть невыносимой тяжести навстречу общему суду навсегда оставляет его собственную душу. Процессия Эонвэ безмолвно ждала в стороне, и даже суровые воины-ваньяр опустили свои копья, не смея нарушать великую тайну этого материнского обретения.