А как же все сломалось?

На улице уже стояла ноябрьская темень, навивающая далеко не самые приятные мысли и воспоминания. Фонари во дворе больницы горчат желтоватым светом. Половина из них перегорела, и асфальт зачастую был покрыт чёрными пятнами теней от стремительно проезжающих мимо машин. В воздухе пахнет сырым снегом и выхлопными газами. Катерина невольно морщится в лице. Она останавливается на крыльце и глубоко вдыхает морозный воздух — нос щиплет, но едкий запах формалина до сих пор не покидает ее. Ладони в карманах старого пуховика всё ещё влажные после латексных перчаток, кожа на пальцах заметно шелушится от постоянного мытья рук. Девушка осторожно вытаскивает ладони наружу и механически пару раз трет одну ладонь о другую, пытаясь таким образом вернуть им хоть немного тепла. Сегодняшняя смена в морге её изрядно вымотала. Но она не боялась мёртвых. Мёртвые ничего не могут ей сделать. Но навалившаяся усталость выжимает её до дна, как тряпку. До дома Катерина добирается своим ходом. Двадцать минут ходьбы - сущий пустяк для неё по сравнению с тем, чтобы ждать нужного автобуса около часа, а потом обнаружить, что в это время они и не ходят вовсе! А сэкономленные деньги с проезда она лучше отложит на продукты. Все же платили ей на работе совершенно немного, так что привычки раскидываться деньгами она не имела. Каждый рубль грубо говоря был на счету. Дорога была для нее привычна: от больницы по улице Харьковской, позже переименованной в Первомайскую, мимо гаражей-ракушек, потом через заснеженный пустырь, где подростки жгут покрышки, а затем в спальный район с девятиэтажками. Вокруг не было ни души. Оно и не удивительно. В этом районе по вечерами людей на улице толком и не встретишь - слишком много мог стоить этот один единственный выход из дома. Лишь редкие силуэты мелькали у подъездов, прикуривающие сигареты, да пьяные мужчины тусовались у ларька. Катерина инстинктивно ускорила шаг. Её рука крепко сжимает в кармане связку металлических ключей - между пальцами она намеренно держит самый длинный и изогнутый, чтобы в случае чего можно было ударить нападающего. Старая привычка, ещё с 90-х. Музыку она также не слушает. Если оденет наушники, велика вероятность, что не услышит приближающиеся к ней шаги сзади. Лучше просто идти быстро, не глядя по сторонам. От мелькающего перед глазами двора тянет блевать: эти заржавевшие, с облезлой краской качели всегда жутко скрипят и так и просятся, чтобы их уже поскорее сдали на металлолом; чьи-то заброшенные гаражи с разноцветными граффити, которые противно рябят в глазах; контейнеры с мусором, возле которых еще утром был труп бомжа - слава богу его забрали ещё до её смены. Ноги сами выводят девушку к нужному подъезду. Девятиэтажка из силикатного кирпича, серая, с выбитой стеклянной дверью. Домофона нет. Катерина поднималась пешком по лестнице - лифт в их подъезде заколотили досками ещё летом, после того как кабина рухнула в шахту вместе с молодым парнем. Говорили, выжил, но ноги отнялись. Остался колясочником. С тех пор никто из жильцов не рисковал на нем ездить, да и ремонтировать его всё равно никто не собирался - денег в жэке не было. На этаже стоял противный запах мочи вперемешку с квашеной капустой. Девушка заранее заткнула себе нос ладонью, подавляя накатившийся рвотный рефлекс. Половина лампочек в подъезде как назло выкручено. Света не было. Она наощупь ищет ногой ступеньки - знает их порядок наизусть. Ключ в замке поворачивается с трудом. Дверь квартиры тёти Наташи старенькая, филенчатая, обитая дерматином. Внутри темно. Катерина осторожно заходит внутрь, прикрывает дверь и щёлкает замком на два оборота снизу и сверху. Снова эта дурацкая привычка закрывать дверь именно на два замка, чтобы так быстро у потенциальных нарушителей вскрыть её не получилось. Школьный рюкзак валяется прямо на полу, левый кроссовок отлетел концу коридора. Это означало, что Миша дома - только он умудряется разуваться так, будто за ним гналась стая собак. Катерина автоматически вешает протертый годами носки пуховик на крючок рядом с Мишиной курткой. Она практически новая, если не считать пару тройку разноцветных заплаток, пришитых ею когда то наспех. Девушка стаскивает с ног пару замшевых сапог - некогда они принадлежали тёте Наташе, но больше они ей не к чему. Прохудившийся мех весь намок, оттого и ноги у неё замёрзли. В тапки Катерина не переобувается: она привыкла ходить по квартире в толстых носках, потому что отопление им дают кое как, и батареи греют только в большой комнате, и то не всегда. Девушка проходит в ванную. Первым делом моет руки. Трет их хозяйственным мылом, до скрипа, почти целую минуту. Потом лицо. Смотрит на себя в потемневшее зеркало (в углу есть трещина, потому что когда-то по пьяни тётя Наташа ударила по нему кулаком). Из зеркала на нее глядит совершенно незнакомая женщина с серыми кругами под глазами, неприлично косматыми, тёмными волосами, стянутыми в низкий торопливый пучок, и оцепеневшим взглядом. Ей ведь всего 28, но выглядит она на все 40. Катерина не задерживается у зеркала надолго. Вытирает руки наспех одним полотенцем на всех (ещё одно намеренно не вещает — бережёт деньги). После "ванных процедур" она отправляется в сторону кухни. Кухня у них маленькая, всего шесть квадратов. В углу стоит старый холодильник «Днепр» с отбитой кое где эмалью. На подоконнике стоит отцвевшая герань — единственное живое существо, которое она ещё не забывает поливать. На столе находится Мишкина тетрадка и недоеденная порция макарон с котлетой. Девушка щёлкает по кнопке, включая чайник. Электрический, новый — месяц назад в кредит его взяла, так как старый покрылся несмываемой ржавчиной. Пока вода закипает, решает проверить, что осталось в холодильнике. А там.. пачка масла, полбуханки чёрного хлеба, три яйца, банка тушёнки. Что ж, на завтра им ещё хватит. Зарплату в морге хоть и платят регулярно, но всегда не хватает до получки. — Миша, я вернулась. — негромко говорит она. Она слышит, как из комнаты доносится тихое шарканье тапок, и появляется Миша. Высокий для своих 16 лет, худой, в растянутой футболке с надписью «Nirvana». Блондинистые волосы были давно не стрижены, а оттого падали ему на глаза. Вид у парниши был замученный после школы и многочисленных уроков. — Ты чего так поздно вернулась? — резко спросил он, даже забыв поздороваться. Но в его голосе звучало не скрытое беспокойство о дорогом ему человеке — Задержаться пришлось. Документы до конца заполняла. А так у меня все нормально, — коротко отвечает ему Катерина, выключая закипевший чайник. — Ты почему так мало съел сегодня? — Не хотелось, — пожимает плечами Миша, отводя взгляд. — Ты же знаешь, что нас в школе кормят. А это я тебе решил оставить. Ты же сегодня с утра ничего не ела, кроме кофе. Катерина чуть вопросительно приподнимает бровь, глядя на подростка. Но спорить с ним не решается. Усталость уже подкатывает к горлу огромным комком. — Хм.. Спасибо тебе. Иди, сходи отдохни там. Я же вижу, что ты устал после занятий сегодня. Я позже приду проверю у тебя уроки. Она внимательно следит за тем, как Миша неторопливо пожимает плечами и удаляется в коридор, а после скрывается за облезлыми дверями комнаты. Катерина же заваривает себе дешёвый цейлонский чай в большую кружку с треснувшим ободком. Ногой пододвигает к себе небольшую деревянную табуретку и не спеша усаживается на неё. Кружку с чаем она ставит на подоконник, отодвигая её от себя чуть вперед. Обязательно выпьет этот чай, только чуть позже. Даже если он будет уже ледяным, все равно выпьет. А сейчас её мысли уходят далеко далеко. И все равно возвращаются из раза в раз к одному и тому же вопросу:"а как же все сломалось?" Ответ не приходит. И не придёт. Она это знает. Катерина медленно проводит пальцем по треснутому ободку кружки - шершавому, опасному. Им легко можно порезаться, если провести сильнее. Но она этого не делает. Лишь убирает руку и тяжело вздыхает. Стоит ей посмотреть в окно, где в воздухе кружит легкий ноябрьский снегопад, - её тело мигом пронзает током от воспоминаний, переносящих девушку на 13 лет назад. В тот день. В тот самый вечер, когда родителей не стало. Когда от неё резко оторвали кусок и отшвырнули туда, где уже не отыскать и не приклеить назад. (Дальше повествование от первого лица!) Снег тогда был совсем другим. Не таким, как сейчас - лёгким, почти пушистым. Тот снег был липким и кроваво-красным. Он летел горизонтально, хлестал по лобовому стеклу, и дворники практически не справлялись со своим предназначением. Я сидела на заднем сиденье, уткнувшись в новый телефон - папа подарил его мне на день рождение месяц назад. Мама что-то говорила отцу про "не гони, дорогой". А он отвечал ей: "Да нормально, доедем". А потом - резкий звук. Такого я прежде никогда не слышала. Не хруст, не удар. Это было как если бы огромный металлический кулак сжал нашу машину в гармошку. Стекло с моей стороны брызнуло внутрь. Я не поняла, что случилось. Меня мотнуло вперёд, ремень безопасности впился в ключицу - до синяка, который потом не проходил две недели. Тишина. И визг - не человеческий, а металла о мокрый асфальт. Потом снова тишина. Я резко открыла глаза. Мир перевернулся. Буквально: машина лежала на боку, и моё окно стало полом. Я тогда висела на ремне, как безхозная кукла на верёвке. Воздух мигом пропах бензином и чем-то сладковатым - и только потом я узнаю этот запах в морге. Кровь. — Мама? — позвала я. Голос не слушался. Дрожал сильно. Она не ответила мне. Да и я её не видела - она сидела спереди, рядом с водительским креслом. Я видела только своего папу. Его голова была повёрнута ко мне под неестественным градусом. Глаза открыты. В них читался чистый страх и что то ещё. Я уже не вспомню, что конкретно. Может, предсмертная агония? Он смотрел прямо на меня, но уже не дышал. Я поняла это ещё до того, как приехала скорая помощь. Он смотрел мне в лицо, но уже не видел меня. Меня тогда вытаскивали через водительскую дверь. Я кричала, что не хочу бросать их. Мужчина в куртке с надписью «МЧС» говорил мне: "Девочка, успокойся, мы тебе помочь хотим". А я тогда не хотела помощи. Я лишь хотела, чтобы мои родители снова были рядом со мной. В больнице мне сказали, что папа умер на месте. Что у него не было шансов. А вот маму довезли до реанимации - она продержалась ровно сорок минут. Я сидела в коридоре на пластиковом стуле, обхватив себя руками, и смотрела на дверь с табличкой «Вход запрещён». Ко мне никто и не думал подходить. Потом приехала взбудораженная тётя Наташа - а я даже не знала, что её тогда вызвали. Она обняла меня, и от неё пахло дешёвым мылом и табаком. Я не плакала. Я просто тряслась от осознания, что это был конец. Конец всему, что было до этого. Через три дня устроили похороны. Я помню, как меня вынудили выбирать им одежду. Чёрное платье нашлось в мамином шкафу — она одевала его редко, исключительно "на парадный выход ". Для папы был строгий костюм, который он ещё давно надевал на свадьбу друга. Мне все время казалось, что я делаю что-то не то. Это был ад - бытовой ад перебирания вещей мёртвых людей, которые были для меня несказанно близки. В день похорон шёл снег. Он отличался от того снега в день аварии. Он был тихий и падал мелкой крупой. Он ложился на гробы, которые почему-то стояли открытые. Я попросила закрыть. Сказала, что не хочу их видеть такими. Женщина из ритуальной службы посмотрела на меня с жалостью и сказала, что так нужно, пока все не попрощались с покойными. У меня случилась истерика. Тётя Наташа тогда увела меня в сторону. Я помню рыхлую землю под ногами — свежескопанную, перемешанную со снегом. Мерзлые комья песка, которые бросали на крышки гроба. Я стояла и смотрела, как две ямы закапывают рядом друг с другом. И думала о том, чтобы сейчас сорваться и лечь рядом с ними. Чтобы меня тоже закопали вместе с родителями. Можно даже без гроба. Просто, лишь бы оставили и меня рядом с ними. Это была самая глупая мысль, которая только могла прийти в голову. Но она почему то застряла во мне на долгие годы. Потом были поминки в опустевшей квартире. Соседки принесли пироги и водку. Я сидела в углу и смотрела на их пасти - они жевали что попало и говорили: "Царствие им небесное!", "Какая девочка бедная, уже сиротой осталась!", " Как же так, совсем молодыми умерли!". А я лишь хотела, чтобы они все ушли. Мне стало необъяснимо противно видеть разом лица всех присутствующих. Может, поэтому я по сей день не общаюсь с родственниками? Тётя Наташа уложила меня спать на моей же кровати. Я свернулась калачиком и впервые за эти дни заплакала. Ревела тогда сильно, практически во весь голос, без остановок несколько часов. В итоге моц организм стошнило от такого эмоционального всплеска. Тетя Наташа все время сидела рядом, не предпринимая как таковых попыток меня успокоить. Она просто сидела рядом и гладила меня по голове. Тогда мне хватало даже этого. А утром я проснулась и вдруг поняла, что мир вокруг толком и не изменился. Он просто потерял все краски жизни и резко стал серым. И таким он навсегда для меня и остался. Катерина резко моргает. Снег за окном уже стих. Осталась лишь сумрачная пелена ночи, окутавшая её с головой. Кружка с чаем снова холодная. Она совершенно не заметила, как прошло время. Наверное, прошло. А сколько она вообще здесь уже сидит? На кухне по-прежнему ведь тихо. Может, Миша уже успел задремать пока её дожидался? Девушка пару сжимает и разжимает свои пальцы, проверяя их работоспособность. Руки больше не дрожат. Она уже давно научилась себя контролировать. Или делала вид что научилась? "Тринадцать лет, — думает Катерина — Тринадцать лет прошло, а я мысленно все ещё там.В той машине. На том кладбище". Она медленно встает с табуретки, попутно забирая с собой кружку с чаем. Резким движением выпивает всю жидкость залпом. Неприятный вкус горечи от чайных листьев оседает у неё на языке. Катерина идёт мыть кружку. Потом - руки. Все та же привычка с морга: постоянно тщательно мыть руки, если оказываешься у раковины. — Справлюсь. Ради Мишы стерплю все это дерьмо. — говорит она сама себе шепотом. И не верит. Ни одному своему слову не верит.