Часть 2

Утро встретило особняк густым белесым туманом, который наползал из леса, стирая границы между садом и внешним миром. В комнате было прохладно. Джеффри ушел рано — она лишь смутно помнила сквозь сон тихий щелчок закрывшейся двери и едва уловимый аромат его одеколона. Весь день прошел как в бреду. Горничные, приносившие еду, к которой она едва прикоснулась, шорох изысканных тканей, привезенных портным, зеркала, отражавшие ее бледное лицо… Все это казалось чужим, ненастоящим. Настоящим был только страх, который оживал внутри нее с каждым часом, приближающим вечер. Когда за окнами снова сгустились сумерки, дверь спальни распахнулась. Джеффри вошел, на ходу ослабляя узел галстука. На его лице читалась усталость после тяжелого дня, но стоило его темным глазам остановиться на фигуре девушки, сжавшейся на постели, как в них снова вспыхнул тот самый, знакомый хищный блеск. — Скучала, куколка? — тихо спросил он, сбрасывая пиджак на кресло. Она не успела ответить. Он подошел, увлекая ее за собой на шелковые простыни. В этот раз Джеффри не спешил. Напротив, он вел себя на удивление мягко. Его крупные, мозолистые ладони скользили по ее телу бережно, почти осторожно, словно он боялся сломать хрупкую фарфоровую куклу. Его поцелуи были долгими, тягучими, он шептал ей на ухо хриплые, обволакивающие слова, пытаясь растопить сковавший ее лед. Он вошел в нее медленно, сдерживая свой привычный напор, подстраиваясь под ее рваное дыхание. Джеффри искренне пытался доставить ей удовольствие, быть аккуратным, чутким. Но это не приносило облегчения. Каждое его нежное движение, каждый размеренный толчок лишь сильнее подчеркивали ее беспомощность. Она не могла расслабиться. Внутри нее все сжималось в тугой, болезненный узел от осознания того, кто именно находится над ней. Мужчина, который вчера безжалостно отнял чужую жизнь, сейчас владел ее телом. Это несоответствие — его чудовищное прошлое и эта нарочитая, душная нежность здесь, в постели — сводило с ума. Временами, когда он подавался вперед чуть глубже, ее губы начинали предательски дрожать. Ей было больно. Не столько от физического проникновения, сколько от дикого, колоссального напряжения, которое сковало каждую мышцу. Внутренний спазм делал каждое его прикосновение мучительным. Глаза девушки быстро застилали горячие, беззвучные слезы. Они катились по вискам, пропитывая подушку. Она изо всех сил пыталась спрятать свое лицо, уткнувшись в изгиб его шеи, чтобы он не видел этой слабости, чтобы не разочаровать своего хозяина. Ей казалось, что если она закричит или оттолкнет его, эта иллюзия мягкости мгновенно разрушится, и наружу вырвется тот истинный монстр, которого она так отчаянно боялась. Джеффри, почувствовав, как сильно напряжено ее тело, на секунду замер. Он приподнялся на локтях, вглядываясь в ее заплаканное, бледное лицо. Его брови сошлись у переносицы, а в глазах промелькнуло сложное, нечитаемое выражение — смесь досады, раздражения и чего-то еще, темного, требующего полной, беспрекословной отдачи, которой она пока не могла ему дать. — Страшно… — всего лишь прошептала та, зажмурившись так сильно, что у уголков глаз задрожали новые капли слез. Этот едва слышный, беспомощный звук заставил Джеффри на мгновение замереть. Он тяжело дышал, его грудная клетка вздымалась, касаясь ее обнаженной кожи. Мгновение он просто всматривался в ее бледное, измученное лицо, словно взвешивал что-то внутри себя. В его глазах, глубоких и темных, отразилась едва заметная тень — не то глухого раздражения от ее непреходящего страха, не то глубинного, собственнического инстинкта, требующего подчинить ее себе полностью, но не ломать до конца. Морган ничего не ответил. Вместо этого он медленно опустился ниже, утыкаясь лицом в изгиб ее шеи. Его густая борода уколола нежную кожу, а горячее, прерывистое дыхание обожгло ключицу. Он продолжил двигаться. Но на этот раз — подчеркнуто осторожно. Его толчки стали совсем медленными, тягучими, почти гипнотическими. Он словно прощупывал каждый миллиметр, сдерживая всю свою колоссальную, разрушительную силу, подстраиваясь под ее судорожные вдохи. Девушка отвела голову вбок, упираясь щекой в шелковую подушку. Ее губы все еще крупно дрожали, а взгляд, затуманенный влагой, застыл на узорах обоев на стене. Она не видела его лица, но всем телом ощущала его тяжесть, его абсолютную, непреклонную власть над собой. Когда боль снова обожгла изнутри, она не выдержала и судорожно вцепилась пальцами в его широкие, обжигающе горячие плечи. Ее ногти до белизны вонзились в его кожу, ища хоть какую-то опору в этом кошмаре, ставшем реальностью. Джеффри на это лишь глухо, утробно рыкнул где-то у ее уха, но темп не ускорил. Каждое его размеренное, глубокое движение словно вколачивало в нее осознание: теперь он — ее воздух, ее клетка и ее единственное спасение. Утреннее солнце едва пробивалось сквозь тяжелые гардины, ложась на паркет длинными, бледными полосами. В малой столовой особняка пахло крепким черным кофе, свежей выпечкой и жареным беконом. Атмосфера казалась почти домашней, если бы не оглушительная, давящая тишина, в которой был слышен лишь едва заметный звон фарфора. Морган сидел во главе длинного стола из темного дуба. Сегодня он был без пиджака, в одной лишь рубашке с засученными до локтей рукавами, обнажающими сильные руки. Мужчина выглядел расслабленным, сытым и спокойным — полная противоположность девушке, которая сидела напротив, едва живая от усталости и не прошедшего за ночь напряжения. Она куталась в шелковый халат, который был ей явно велик, и невидящим взором смотрела в свою чашку. На ее шее, прямо у ключицы, темнело налившееся синевой пятно — след его вчерашней осторожности, которая все равно оставила клеймо. Джеффри не спеша разрезал сочный стейк прожарки медиум. На его тарелке оставался розоватый мясной сок. Словно почувствовав на себе ее застывший, полный скрытого ужаса взгляд, он отложил нож. — Я не зверь, — вдруг проговорил тот, и его низкий, рокочущий голос заставил ее вздрогнуть, вырывая из плена тяжелых мыслей. Морган откинулся на спинку стула, внимательно вглядываясь в ее побледневшее лицо. В его глазах не было раскаяния — лишь холодная, трезвая рассудительность зрелого мужчины, который привык контролировать абсолютно всё. — Но отпустить тебя я не могу. Или не хочу, — он сделал паузу, и на его губах скользнула короткая, циничная усмешка. — Буду честен, куколка, я еще не решился. Он замолчал, давая этим словам вонзиться в нее, как иглы. Вся ее дальнейшая жизнь, ее свобода, ее дыхание — все это сейчас зависело от мимолетного желания человека, который просто еще «не решил», что с ней делать. От этого осознания к горлу подступила тошнота. — Тебе советую привыкнуть, — ответил тот, безжалостно обрывая любые ее иллюзии на спасение. Джеффри снова взял вилку, отправляя в рот кусочек мяса. Его взгляд скользнул выше, останавливаясь на ее лице. Он смотрел на ее искусанные, припухшие губы — то ли его работа, то ли ее, он уже не помнил. Вчера ночью, когда она беззвучно плакала, утыкаясь в его шею, они оба кусали эти губы: она — чтобы сдержать рвущийся наружу стон боли и страха, он — чтобы заглушить ее сопротивление своими тяжелыми, собственническими поцелуями. Ее губы до сих пор кровоточили, покрытые мелкими трещинками. Джеффри смотрел на эту рану с каким-то странным, почти эстетическим удовольствием. Для него эта отметина была лучшим доказательством его безграничной власти. Она была сломана, заперта в его замке, и эта маленькая деталь на ее лице говорила громче любых слов: пути назад нет. Девушка судорожно сжала пальцы под столом, пряча дрожь рук. Ей хотелось закричать, бросить в него эту фарфоровую чашку, разрыдаться, но тяжелый, гипнотический взгляд темных глаз Моргана пригвоздил ее к месту, лишая последних сил на протест. Она могла лишь подчиниться. Пока что — только внешне. Вики — так звали темноволосую красавицу с пухлыми, искусанными в кровь губами и серыми, как грозовое небо, глазами, — ничего так и не ответила. Она молчала долго, глядя куда-то сквозь него, в глухую стену своей новой реальности. Внутри нее, за этой хрупкой маской покорности, медленно закипал горький, удушливый протест. Мысли путались, разбиваясь о жестокую правду его утренних слов. Собрав последние крохи мужества, она наконец подняла на него свои огромные, затуманенные слезами глаза. — Почему? — вдруг заговорила та. Голос Вики прозвучал тихо, надрывно, ломая звенящую тишину столовой. — Зачем я вам? Если я для вас ничего не значу… почему просто не избавиться от меня? Морган медленно опустил приборы. Звук удара металла о фарфор показался Вики громом среди ясной ночи. Джеффри чуть подался вперед, опираясь локтями о дубовый стол, и в его серых глазах заплясали опасные, темные огоньки. — Потому что не хочу, — ровно, почти обыденно произнес он, и от этой ледяной простоты у нее по спине пробежал мороз. — Мне, особо, причины и не нужны, куколка. Мне повезло, что я наткнулся на тебя. У меня появилась прекрасная, послушная игрушка, которой я могу распоряжаться так, как мне вздумается. Он сделал глоток крепкого кофе, не сводя с нее тяжелого, гипнотического взгляда, а затем жестко, без тени жалости добавил: — А тебе повезло, что ты наткнулась именно на меня. Вики горько усмехнулась, качнув головой, но Джеффри резко перебил ее, и в его голосе прорезалась пугающая, свирепая сталь: — Не веришь? Тогда включи свои нежные мозги и подумай, что было бы, попадись ты моим конкурентам или парням с того склада. Тебя бы попросту убили, Вики. Но перед этим… — Джеффри цинично оглядел ее с ног до головы, задерживаясь на распахнутом вороте халата. — Перед этим они бы взяли от тебя всё. Тебя бы сначала изнасиловали. Прямо там, на грязном, залитом чужой кровью и мазутом полу, среди крыс. Вики сжалась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, но Морган не собирался останавливаться. Он заставлял ее пить этот яд до дна, ломая остатки ее девичьей наивности. — Тебя бы пускали по кругу, пока не надоест. Десяток грязных, потных ублюдков, которые не знают жалости. Они бы рвали на тебе одежду, вжимали лицом в бетон, ломая ногти и пальцы, пока ты умоляла бы о пощаде. Твои крики лишь развлекали бы их. Они бы пользовались твоим телом во все мыслимые и немыслимые дыры, сменяя друг друга, пока ты не превратилась бы в бездыханный, окровавленный кусок мяса, захлебывающийся собственными слезами и чужой спермой. А когда им надоело бы слушать твой хрип, тебе бы просто перерезали горло от уха до уха и выбросили в ближайшую сточную канаву на съедение бродячим псам. Каждое его слово падало как тяжелый удар плети. Вики слушала эти грязные, отвратительные подробности, и перед ее глазами вставала эта жуткая, осязаемая картина. Ее затрясло. Настоящая, крупная дрожь охватила все тело, а к глазам снова подступили горячие слезы. Джеффри откинулся на спинку стула, удовлетворенный произведенным эффектом. Он смотрел, как его маленькая пленница бледнеет, осознавая всю чудовищность мира, в который она случайно заглянула. — Так что сиди тихо, куколка, — тихо, но весомо закончил Морган, возвращаясь к своему завтраку. — И молись на то, что твоя жизнь теперь принадлежит мне, а не червям в канаве.