Глава 59.

[298 год от з.э., Королевский лес, лагерь Хайгардена у опушки, Закат лета. ] Солнце уже поднялось высоко над верхушками столетних дубов, окончательно высушив утреннюю росу на траве. Прошло около двух часов с тех пор, как лагерь Хайгардена содрогнулся от прибытия Королевы Шипов, а удушливое напряжение в палатках успело немного утихнуть, сменившись предвыездной лихорадкой. Охота была готова начаться с минуты на минуту, и весь лагерь буквально стоял на ушах. Оруженосцы сбивались с ног, затягивая последние подпруги на горячих конях, егеря с трудом удерживали на сворках хрипящих, рвущихся в чащу собак, а воздух дрожал от трубных звуков охотничьих рогов, созывающих лордов и леди к выезду. Это было грандиозное, шумное зрелище: кавалькада из сотен всадников в дорогих шелках, бархате и коже выстраивалась у кромки леса. Всем не терпелось сорваться с места ради обещанной травли свирепого вепря. Аксария уже сидела в седле своей породистой просторской кобылы, поправляя поводья. Маргери ехала чуть впереди, оживленно переговариваясь с другими дамами Простора и грациозно поправляя натянутые на руки перчатки для соколиной охоты. Лорас сидел на своём вороном жеребце, а Серрик Дондаррион молча проверял стрелы, готовый в любой момент двинуться следом. Прямо у коновязи, где лорды Королевской гавани заканчивали проверять сёдла, Валарр Баратеон ловко запрыгнул в седло своего массивного коня. Он перехватил поводья одной рукой и, проезжая мимо кавалькады дам, бросил на Аксарию быстрый, едва заметный, но чертовски насмешливый взгляд, в котором так и читалось фривольное воспоминание. Но стоило Аксарии чуть заметно ухмыльнуться ему в ответ, как её взгляд наткнулся на Деймона Таргариена. Он бросил короткий, властный приказ егерям, и по лагерю пронёсся финальный, оглушительный рев рога. Кавалькада лордов уже была готова сорваться с места, но в самом начале колонны, там, где у королевского шатра копошились слуги, назревала очередная семейная драма. Король Визерис, несмотря на бледность и явную слабость, упрямо пытался взобраться в седло. Его старый, грузный конь недовольно переступал копытами. Рейгар крутился рядом с отцом, суетливо перехватывая поводья и пытаясь подставить плечо, чтобы помочь Визерису удержать равновесие. Его благородное лицо выражало крайнюю степень сыновней заботы, смешанной с нервозностью. Деймон, уже сидевший на своём жеребце чуть поодаль, раздражённо зажмурился от этой картины. Одно лишь зрелище того, как его старший брат немощно цепляется за луку седла, а Рейгар разводит вокруг него эту бабскую суету, заставляло Порочного Принца закипать. Он резко открыл глаза, и его ледяной взгляд полоснул по племяннику. — Рейгар, уйди, — процедил Деймон сквозь зубы, и в его низком голосе прорезался опасный металл. — Ты путаешься под ногами у коня. Визерис сядет сам, или мы уедем без него. Прекрати этот цирк. Рейгар от такой грубости недовольно взмахнул руками, едва не задев слугу с рогатиной, и отступил на шаг, резко развернувшись на каблуках. Алисента Хайтауэр стояла неподалёку, окружённая своими фрейлинами. Она была облачена в строгое, но роскошное зелёное платье и оставалась в лагере — охота на вепрей была не для неё. Королева с явной тревогой и неодобрением наблюдала за упрямством мужа. Пытаясь отвлечься от семейной перепалки Таргариенов, Алисента принялась сканировать взглядом толпу придворных дам. Наконец, её строгие карие глаза зацепились за Аксарию, которая как раз проверяла подпругу своей кобылы. Найдя её взгляд, королева едва заметно, но властно кивнула и поманила девушку пальцем, призывая подойти ближе к королевскому помосту, пока мужчины разбирались со своими лошадьми. Лорас, заметив властный жест королевы, тут же оказался рядом. Несмотря на перебинтованное плечо, он перехватил поводья кобылы Аксарии и уверенно подал ей руку, помогая грациозно спуститься на примятую траву. — Осторожнее, — негромко бросил он, кивнув в сторону королевского помоста. Аксария благодарно сжала его пальцы, быстро поправила складки своей дорожной юбки и направилась к Алисенте. Чем ближе она подходила, тем отчетливее видела, как сильно напряжено лицо королевы. Когда Аксария приблизилась и склонилась в безупречном поклоне, Алисента судорожно вздохнула и сделала шаг навстречу, мягко коснувшись её предплечья. — Оставь церемонии, Аксария, — тихо, почти шёпотом произнесла королева. Её карие глаза были полны неподдельной тревоги. — В этом змеюшнике мне скоро дышать станет нечем. Постой со мной пару минут, пока они не ускакали. Аксария удивлённо приподняла бровь, переводя взгляд на мужчин в седлах, а затем снова посмотрела на Алисенту. Ей хотелось хоть немного разрядить эту удушающую атмосферу. — Вы кажетесь слишком бледной, ваша милость, — мягко заметила Аксария. — Мне казалось, вы как-то говорили, что раньше очень любили охоту. Разве лесная прохлада не пошла бы вам на пользу? Алисента горько, едва заметно усмехнулась, качнув головой, и её взгляд снова метнулся к Визерису, который уже о чём-то переговаривался с Деймоном. — Любила. Когда-то очень давно, — глухо отозвалась королева, и в её голосе прорезалась усталость. — Но Визерис настоял, чтобы в этот раз я осталась в лагере. Он прямо сказал мне перед выходом, что я слишком часто выражаю свою обеспокоенность. Ему кажется, что моя тревога лишает его королевского величия перед лордами. Мол, я хожу за ним как сиделка. Алисента поджала губы, переводя дыхание, и в её глазах мелькнула глубокая, затаённая обида женщины, чью заботу просто растоптали ради мужской гордости. Аксария тоже сочувствующе подожала губы, не зная, что на это ответить. Спорить с решением короля было нельзя, но видеть, как Визерис упрямо едет навстречу опасностям, отталкивая любящую жену, было по-человечески тяжело. — Он не дал мне оставить в лагере никого из мальчиков, Аксария, — тихо, с глухой яростью в голосе продолжила королева. — Будто назло мне решил показать, что его сыновья — взрослые мужчины, даже если они едва держатся в седле от усталости или хмеля. Аксария удивлённо повернулась к ней, проследив за её взглядом. Там, среди лордов, на горячих конях уже сидели сыновья Алисенты. — Он взял Эйриона и Эйгона, абсолютно не принимая никаких отказов, — тихо продолжила Аксария, чувствуя, как внутри нарастает понимание чужой обиды. — Эйгон выглядел так, будто его вытащили из постели насильно, а Эйрион хмурился, пытаясь удержать своего коня. Алисента тяжело кивнула и перевела взгляд чуть в сторону, туда, где у дальнего шатра в окружении служанок сидела Хелейна. Принцесса, будучи беременной, безучастно перебирала пальцами какую-то сухую травинку, явно мечтая оказаться подальше от этого шумного сборища. — Даже мою Хелейну, — сдавленно произнесла королева, и в её глазах мелькнула чистая материнская боль. — Ей до смерти не нравятся эти поездки, этот шум, эта толпа лордов... Но Визерис был непреклонен. Слава Семи, её живот уже заметен, иначе Визерис потащил бы её в чащу. Аксария на секунду замолчала, всматриваясь в кавалькаду. — Но… он оставил Поллиану, — мягко заметила Аксария, и это имя прозвучало в воздухе как скрытый вызов. Лицо Алисенты мгновенно изменилось. Она судорожно подожмала губы, её челюсть упрямо двинулась, а в глазах на секунду вспыхнула такая глухая, яростная обида, от которой Аксарии стало не по себе. Королева сделала глубокий вдох и буквально выдавила из себя каждое слово: — Конечно... Он оставил Поллиану, — выплюнула королева, выдавливая из себя каждое слово с видимым трудом. Она резко повернулась к фрейлине, и её голос упал до змеиного шипения. — У Поллианы же мигрень, леди Аксария. Наша драгоценная принцесса занемогла. Алисенту буквально трясло от этого очевидного, бьющего по глазам неравенства. Её собственных детей, принцев крови, король гнал в шею на охоту, не считаясь ни со сроками беременности Хелейны, ни с их желаниями. Но стоило любимой племяннице, дочери его покойного брата, заявить о головной боли — и перед ней мгновенно открывались все двери, а Визерис лично освобождал её от любых протоколов. Визерис в этот самый момент с кряхтением и помощью троих слуг наконец-то окончательно умостился в тяжелом седле, шумно выдохнув и перехватив поводья. Мужчины Королевской Гавани и Простора начали смыкать ряды, копыта лошадей заскользили по примятой траве. Деймон Таргариен, уже развернувший своего коня к чаще, вдруг лениво повернул голову назад. Его серебряные волосы блеснули на солнце, а на губах заиграла та самая невыносимая, ядовитая ухмылка, которая никогда не предвещала ничего хорошего. Заметив Аксарию, стоящую у королевского помоста рядом с Алисентой, он громко, так, чтобы перекрыть шум лагеря, выкрикнул: — Леди Аксария! Нам не хватает просторской грации в авангарде. Шевелитесь. Это приглашение прозвучало настолько язвительно и нагло, что Алисента тут же демонстративно закатила глаза, едва сдерживая раздраженный вздох. Она устало посмотрела на фрейлину, молча давая понять, что спорить с Порочным Принцем сейчас — только зря тратить нервы. Аксария понимающе кивнула королеве, прощаясь. Лорас снова оказался рядом, подставив сцепленные пальцы. С его помощью Аксария одним точным, грациозным движением взлетела обратно в седло своей кобылы. Она поправила юбки дорожного плаща, перехватила поводья и, выпрямив спину, уставилась прямо на Деймона. На её лицо вернулась привычная маска хайгарденской гордости, и она вернула Таргариену такой же наглый, колкий и абсолютно бесстрашный взгляд, показывая, что его подколы её ничуть не задели. Земля содрогнулась под копытами сотен лошадей, когда королевская кавалькада наконец сорвалась с места, углубляясь в прохладный сумрак Королевского леса. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густые кроны вековых дубов, ложась золотыми пятнами на расшитые камзолы лордов и бархатные амазонки дам. Шум лагеря мгновенно остался позади, сменившись оглушительным лаем гончих, конским фырканьем и хрустом ломающихся веток. Аксария ехала в окружении своей семьи, стараясь держать спину идеально прямой. Маргери, шедшая бок о бок с кузиной, грациозно управляла своей кобылой одной рукой, пока вторая, облачённая в охотничью перчатку, служила насестом для молодого лесного сокола. Придерживая птицу, Маргери слегка наклонилась к Аксарии и тихо, так, чтобы слышала только она, прошептала: — Твоё лицо сейчас должно выражать смиренную гордость, а не готовность совершить цареубийство. Южные лорды и так шепчутся, не давай им повода. — Я просто наслаждаюсь лесной прохладой, Маргери, — нагло и тихо хмыкнула Аксария, даже не повернув головы, хотя её взгляд упрямо косился вперёд, где среди всадников мелькала серебряная шевелюра Порочного Принца. Впереди, почти у самого авангарда, где егеря спускали с поводков первых ищеек, назревала очередная семейная сцена Таргариенов. Рейгар, ехавший чуть позади отца, попытался скорректировать маршрут, указав рукой на левую просеку: — Деймон, ловчие говорили, что старый след вепря уходит к ручью. Нам стоит взять левее, чтобы не спугнуть его шумом. Деймон даже не обернулся. Он лишь слегка осадил своего огромного вороного коня, заставляя того пойти боком, и бросил через плечо с этой своей вечной, ленивой издевкой: — Если мы пойдём к ручью, Рейгар, твой отец увязнет в грязи по самую луку седла. Твои книжные знания о повадках свиней прекрасны, но оставь охоту тем, у кого в жилах течёт не только чернила. Едем прямо. Рейгар недовольно поджал губы и резко дёрнул поводья, бросив на дядю испепеляющий взгляд. Чуть позади этой процессии плелись принцы Эйгон и Эйрион. Эйгон, явно не опохмелившийся после бурной ночи, уныло покачивался в седле, то и дело прикладываясь к фляге, которую прятал в складках плаща. Эйрион же, напротив, откровенно скучал и развлекался тем, что кончиком своей охотничьей рогатины нагло тыкал в бок коня идущего рядом лорда, заставляя животное шарахаться. — А ну прекратили оба! — Раздался резкий, как щелчок кнута, голос принцессы Рейниры. Она ехала на великолепной белой кобыле, величественная, строгая, истинная хозяйка положения, за которой тенью следовал Станнис. Рейнира окинула братьев таким леденящим взглядом, что Эйгон мгновенно спрятал флягу, а Эйрион нехотя опустил рогатину. В этот момент тропа резко сузилась, заставляя всадников перестроиться в цепочку. Кобылу Аксарии мягко, но уверенно оттеснил крупный, мощный конь. Девушка едва успела придержать поводья, как рядом оказался Валарр Баратеон. Он сидел в седле с той самой фривольной, опасной грацией, от которой у Аксарии до сих пор покалывало губы после их недавнего уединения за шатрами. Валарр наклонился к ней так близко, что его колено коснулось её бедра сквозь плотную ткань одежды. В его глазах плясали самые настоящие черти. — Какая жалость, леди Аксария, — негромко, с бархатистой усмешкой протянул принц, глядя на неё сверху вниз. — Порочный Принц так жаждал видеть вас в авангарде, а вы прячетесь за широкой спиной Лораса. Неужели испугались лесных чудовищ? — В этом лесу, милорд, самые опасные чудовища едут рядом со мной, — парировала Аксария, возвращая ему наглый, обжигающий взгляд, в котором, вопреки её холодному тону, читался чистый азарт. — Так что я просто соблюдаю дистанцию. Валарр тихо, хрипло рассмеялся, и этот звук заставил сердце Аксарии сделать лишний удар. — Я буду рядом, Аксария. Если вепрь окажется слишком свирепым, я лично подставлю под его клыки кого-нибудь из Касвеллов, чтобы спасти твою прекрасную лошадь, — шепнул он, подмигивая. Вдруг впереди раздался яростный, заливистый лай гончих, перешедший в бешеное хрипение. Кавалькада резко замерла. Лошади начали испуганно храпеть и пятиться. Из густого бурелома чуть левее тропы донёсся тяжёлый, утробный хруст ломающихся веток и яростное, леденящее кровь хрюканье. Егеря впереди истошно закричали, вскидывая рогатины. Первый, огромный секач, покрытый шрамами и засохшей грязью, с треском вывалился из чащи прямо наперерез королевскому авангарду, сверкая жёлтыми, острыми клыками. Охота официально перестала быть светской прогулкой. Аксария резко перехватила поводья короткой, жёсткой хваткой, заставляя занервничавшую кобылу встать как вкопанная. Адреналин мгновенно ударил в кровь, выжигая остатки утренней усталости. Аксария обернулась к Баратеону. — Ну что, милорд? Касвеллов поблизости не видно, — она дерзко вскинула подбородок, посылая ему стремительную, обжигающую улыбку. — Можешь начинать играть роль спасителя. Не отставай. Она с силой сжала бока кобылы каблуками дорожных сапог. Лошадь испуганно всхрапнула, но подчинилась властной руке хозяйки и послушно рванула вперёд, обходя замешкавшегося Лораса и вырываясь на свободное пространство просеки, прямо к беснующейся стае собак. Валарр на секунду опешил, но тут же его лицо исказила бешеная ухмылка. Кожа на его перчатках скрипнула, когда он рванул поводья своего массивного жеребца, направляя его вслед за ней. Деймон Таргариен, уже обнаживший короткий охотничий меч, краем глаза уловил это движение. Его серебряные брови взлетели вверх, когда он увидел, как просторская девка на полной скорости подрезает его авангард. — Назад, дура! — хлёстко рявкнул Порочный Принц, но Аксария даже не повернула головы. Вепрь, разъярённый лаем гончих, резко развернул свою массивную тушу в сторону вылетевшей на него кобылы. Из его пасти капала кровавая пена, а маленькие злобные глазки налились багрянцем. Камни и комья сырой земли полетели во все стороны из-под его мощных копыт, когда он пошёл на таран. — Справа заходи, Аксария. Прижми его к бурелому! — громогласно скомандовал Валарр, выравнивая своего коня бок о бок с её лошадью. Его рогатина уже была наготове, длинное стальное остриё хищно блеснуло в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев. Внутренности Аксарии сжались в тугой узел от бешеного ритма погони. Лошадь под ней тяжело дышала, воздух со свистом вырывался из конских ноздрей. — Держу! — Крикнула она, резко закладывая крутой вираж влево. Кобыла едва не поскользнулась на влажном мху, но Аксария удержала баланс, заставляя вепря метнуться вправо. Оружие с глухим, костяным хрустом вошло глубоко под лопатку секача. Вепрь оглушительно, почти по-человечески взвизгнул, его задние лапы подогнулись, и он с размаху пропахал мощным рылом сырую землю, поднимая тучу сухих листьев и лесной пыли. Тяжёлая туша забилась в предсмертных судорогах, окрашивая зелёный мох густой, тёмной кровью. Лошади резко затормозили, взрывая копытами дёрн. Аксария тяжело и часто дышала, её грудь бурно вздымалась под плотным расшитым лифом, а пальцы, сведённые судорогой на поводьях, мелко дрожали от переизбытка адреналина. Она обернулась к Валарру, смахивая с лица выбившийся тёмный локон. Баратеон тяжело навалился на луку седла, шумно выдыхая лесной воздух. На его щеке алел свежий след от прочертившей мимо ветки, но в глазах горело триумфальное пламя. Он медленно перевёл взгляд на неё, и его губы расплылись в ленивой улыбке. — Ну как, леди Тирелл? — Хрипло протянул он, вытирая тыльной стороной перчатки пот со лба. — Твоя лошадь цела. Роль спасителя отыграна безупречно, я полагаю? Аксария не выдержала и искренне, звонко рассмеялась, чувствуя, как тает последнее внутреннее напряжение, оставшееся от утренних интриг. — На твёрдую семёрку, милорд, — нагло отозвалась она, ухмыляясь и осаживая кобылу ближе к его коню. — В следующий раз постарайся сделать это чуть менее драматично. Ты едва не забрызгал кровью мой новый дорожный плащ. — В следующий раз я заставлю тебя саму добивать эту тварь, — шутливо пообещал Валарр, наклоняясь к ней и понижая голос так, чтобы их слышали только затихающие гончие. Его взгляд на секунду задержался на её раскрасневшихся губах. — Ты чертовски хороша в седле, Аксария. Просто безумна. К месту бойни уже подскакивал разъярённый Деймон, а за ним — Лорас и тяжело дышащий кронпринц Рейгар. Порочный Принц осадил жеребца так резко, что тот встал на дыбы. Серебряные волосы Таргариена растрепались, а фиалковый взгляд метал самые настоящие молнии. — Баратеон, у тебя шлюшья кровь твоего деда в голову ударила?! — Прорычал Деймон, игнорируя присутствие Рейгара. Рейгар, тяжело дыша после бешеной скачки, устало вздохнул и прикрыл на секунду глаза. — Деймон… — с укоризной протянул Рейгар, качнув головой. — Про кровь… Это уже слишком. Давай без оскорблений династии. Деймон даже не повернулся, лишь злобно зыркнул на племянника через плечо и резко, на автомате выплюнул: — Прости, Рейгар. Баратеон же оставался вызывающе спокоен. Он сидел в седле ровно, уверенно, и лишь сильнее сжал рукоять своей окровавленной рогатины. Его лицо превратилось в холодную, высокомерную маску. — Принц Деймон, — сухо и ровно ответил Валарр, кивнув подбородком на затихшую тушу секача у копыт их коней. — Опасность миновала. Чистая добыча, заваленная по всем правилам. Никакой угрозы нет, леди Просторская цела, моя кобыла тоже. Деймон открыл было рот, чтобы выдать такую тираду, от которой уши завяли бы даже у видавших виды егерей, но договорить ему не дали. Из-за густых зарослей шиповника, тяжело дыша и гремя тяжёлыми латами, выехал Станнис Баратеон. Станнис не стал вступать в дискуссии с Таргариенами. Он молча, с пугающей решимостью направил своего коня прямо к Валарру, перехватил поводья его жеребца короткой, железной хваткой и резко рванул на себя, разворачивая. — За мной. Живо, — обрубил Станнис. Станнис увозил сына подальше от королевского авангарда, решив самолично, без лишних свидетелей и таргариеновских глаз, отчитать парня за это безумное, граничащее со слабоумием геройство ради просторской девки. Валарр лишь успел бросить на Аксарию короткий, многозначительный взгляд, в котором, несмотря ни на что, всё ещё плясали искры утреннего азарта. К освободившейся Аксарии тут же подскочил Лорас. На его скуле всё ещё темнел столичный синяк, а перебинтованное плечо явно поднывало от резкой скачки. Он набрал в грудь воздуха, явно собираясь устроить кузине грандиозный разнос в стиле леди Оленны, его губы уже зашевелились, готовые выдать тираду о хайгарденском воспитании и благоразумии… но, глядя на её растрепанные волосы, горящие глаза и эту дикую, непокорную грацию, рыцарь Простора лишь обречённо выдохнул. На его лице сама собой расплылась тёплая, искренняя улыбка. Аксария ответила ему тем же — мягко, задорно, показывая, что жива и ни капли не жалеет о содеянном. Освободившийся от пикировок с Валарром Деймон обернулся и замер, заметив этот безмолвный, доверительный обмен улыбками между кузенами. Порочный Принц тяжело, шумно выдохнул сквозь ноздри, чувствуя, как внутри ворочается глухое, ядовитое раздражение на весь этот безупречный, сплочённый просторский клан, который вечно путался у него под ногами. Ему нестерпимо захотелось ударить кого-нибудь или пустить кровь, лишь бы заглушить этот удушающий запах чужих тайн. Но додумать ему не дали. Далеко в глубине чащи, сменяя напряжённую тишину, снова яростно завыли рога егерей. Загонщики заорали наперебой, сообщая, что нашли ещё одного зверя, куда более крупного. Деймон резко дёрнул поводья, разворачивая коня спиной к Тиреллам. — Вперёд! — рявкнул он авангарду, уводя своего жеребца вглубь бурелома, готовый сорвать злость на следующей лесной твари. Следующий час превратился в сплошное, безумное марево из конского пота, лая измотанных гончих и свиста стрел. Охотничий азарт окончательно захлестнул кавалькаду, выжигая из голов лордов любые мысли, кроме жажды крови. Второго вепря, огромного и плешивого, загнали в болотистой низине у поваленного дуба. Деймон Таргариен, словно срывая на звере всю скопившуюся за утро злость, лично добил его коротким мечом, даже не слезая с коня, — хладнокровно, одним точным ударом под лопатку, заставив южных лордов уважительно замолчать. Чуть в стороне, на залитой солнцем поляне, Серрик Дондаррион продемонстрировал столичным выскочкам безупречную стрельбу из лука, на лету сняв крупного лесного фазана прямо под одобрительный возглас кронпринца. — Отличный выстрел, сир Серрик! Приграничье всё ещё помнит, как держать оружие, — крикнул Рейгар, осаживая коня рядом с Тиреллами. Маргери, у которой на руке уже сидел сытый, тяжело дышащий сокол, лишь грациозно склонила голову, принимая похвалу в адрес партии Хайгардена. Чуть поодаль Эйгон, окончательно протрезвевший от бешеной скачки, хвастался перед Эйрионом какой-то мелкой косулей, которую его загонщики умудрились прирезать в кустах. — Гляди, братец, золото короны всегда берёт своё, — хохотал Эйгон, прикладываясь к многострадальной фляге. — Сам марай штаны в болотной жиже, а у меня ужин уже готов. Рейнира, проезжавшая мимо вместе со Станнисом, лишь презрительно фыркнула, даже не удостоив братьев замечанием — Станнис уже успел излить свою порцию штормового гнева на Валарра, и теперь молодой Баратеон ехал чуть позади отца, угрюмый, с плотно сжатыми губами, но с прежним упрямым блеском в тёмных глазах. Обратный путь тянулся бесконечно долго. Солнце уже перевалило за полдень, и лесные тени сделались длинными, ломаными. Разгорячённые кони устало фыркали, копыта глухо стучали по усыпанной сухой хвоей земле. Лорды, уставшие от криков и скачки, лениво переговаривались, обсуждая размеры клыков убитых секачей. Деймон ехал во главе колонны. Его взгляд, привыкший сканировать поле боя на предмет малейшей угрозы, лениво скользнул назад, вдоль растянувшейся цепочки всадников. Одно короткое движение глаз, секундный подсчёт просторских знамён и шёлковых юбок фрейлин — и Порочный Принц всё понял. На его губах скользнула едва заметная, жёсткая ухмылка. Он, разумеется, не стал кричать на весь лес и уж тем более не собирался работать нянькой для высокомерных южан. Деймону было чертовски интересно посмотреть, кто первым из этой доблестной свиты обнаружит брешь в своих рядах. Он придержал жеребца, пропуская вперёд Рейгара, и обернулся, выжидая, когда доблестный Лорас или чудесный принц Валарр наконец включат мозги. Первой неладное заподозрила Маргери. Она обернулась назад, чтобы в очередной раз пожаловаться на то, как сильно напекло голову через бархат шляпки, но её слова застыли на губах. Бравада и весёлый гомон фрейлин резко поутихли. — Лорас… — негромко, но с явной, прорезавшейся сквозь столичный лоск тревогой позвала она брата, подъезжая ближе. — Лорас, посмотри назад. Где она? Лорас, увлечённый обсуждением ранения вепря с Серриком Дондаррионом, не сразу понял, о чём говорит сестра. Он нетерпеливо повёл плечом, оборачиваясь: — Кто «она», Маргери? Здесь половина фрейлин Королевской гавани отстала ещё у ручья, септы заберут их на повозках… — Да не фрейлины! — Маргери сорвалась на яростный, приглушённый шёпот, её пальцы в кожаной перчатке судорожно сжали луку седла. — Аксарии нет. Её кобылы нет среди наших. Она ехала сразу за Серриком перед тем, как мы вошли в лощину с шиповником. Серрик Дондаррион резко повернул голову, его суровое лицо потемнело. Он тут же приподнялся на стременах, осматривая густой, колючий бурелом, мимо которого они только что пронеслись. — О, неужели наша просторская роза упорхнула в кусты? — Пьяно хмыкнул Эйгон, подхватывая общее замешательство. — Может, её утащил третий вепрь, а мы и не заметили? В ту же секунду Деймон медленно, с тягучим издевательством развернул своего вороного коня и посмотрел прямо на Валарра. В фиалковых глазах Порочного Принца плясало холодное, торжествующее пламя. Намек был более чем прозрачным. Валарр, поймав этот взгляд, на долю секунды оцепенел. Внутри у него всё мгновенно рухнуло и покрылось ледяной коркой. Лицо Валарра побелело, челюсть сжалась так, что заходили желваки. Станнис рядом с ним сурово насупился, заметив перемену в сыне, но Валарр изо всех сил старался держать лицо перед Таргариенами. Деймон лениво убрал с лица наползавшую усмешку, когда понял, что южная делегация сейчас сорвётся на визг и устроит бессмысленную давку прямо на узкой тропе. Потеха кончилась, началась рутина. Он выпрямился в седле, и его взгляд мгновенно растерял всю издевательскую лёгкость — фиалковые глаза сузились, профессионально и цепко сканируя плотную стену Королевского леса. Он оценивал примятую траву, сломанные ветки и глубину тени под столетними дубами. Они отошли от места первой бойни уже на добрых три лиги, и искать девку в наступающих сумерках будет тем ещё удовольствием. Пришпорив коня, Деймон протиснулся сквозь замешкавшихся Ланнистеров и Редвинов, остановившись вплотную к кронпринцу. — Рейгар, — негромко, но веско бросил он, кивнув на бледную Маргери и Лораса, который уже готов был развернуть коня и лететь обратно галопом. — Успокой этих хайгарденских куриц, пока они не затоптали собственные следы. Разведи их по сторонам. Я найду её. Рейгар резко повернулся к дяде, его благородное лицо мгновенно пошло пятнами от гнева. — Исключено, Деймон, — перечил кронпринц, повысив голос и упрямо перехватывая поводья. — Леди Аксария — племянница лорда Мейса и фрейлина королевы. Я не оставлю её поиски на твоё... усмотрение. Сир Серрик и Лорас отправятся со мной, или я выделю отряд Золотых плащей. Мы прочешем этот квадрат системно. Деймон тихо, опасно рассмеялся, подавшись вперёд, так что его серебряные волосы едва не коснулись уха племянника. — Системно? — едко прошипел он, кривя губы. — Мои Золотые плащи в этих зарослях гремят доспехами как телеги с навозом, Рейгар. Рейгар открыл рот, чтобы осадить дядю, но Деймон ловко и молниеносно перехватил инициативу. Он резко развернул своего вороного жеребца, заставляя коня кронпринца испуганно отшатнуться назад, освобождая пространство. — Пока ты будешь чертить планы и раздавать приказы, солнце окончательно сядет, Рейгар, — бросил Деймон через плечо, уже направляя коня в чащу, прямо сквозь густой малинник. — Сиди смирно, береги корону и утешай Маргери. Верну я вам вашу розу. Не дав Рейгару опомниться и вставить хотя бы слово, Порочный Принц растворился среди густых лесных теней, оставив кронпринца недовольно хватать ртом воздух перед притихшими лордами. ——— [298 год от З.Э. Королевский лес. Глухая чаща. ] Лесная чаща окончательно сомкнулась за спиной, превращаясь в сплошную, враждебную стену из кривых стволов и удушливого малинника. Аксария тяжело дышала, ведя под уздцы свою породистую просторскую кобылу, которая поминутно храпела, косила глазами и упрямо пятилась назад. Лес изменился. Куда-то исчезли залитые солнцем просеки и весёлый гомон королевского авангарда. Всё, что её сейчас окружало — это звенящая, давящая на уши тишина, нарушаемая лишь треском сухих веток под её собственными сапогами. Она потерялась. Осознание этого факта не обрушилось на неё паникой, а вползало под расшитый корсет медленным, липким холодом. Всё вышло максимально глупо, прямо в духе тех просторских девиц, над которыми она всегда втайне посмеивалась. Когда кавалькада в бешеном азарте ломанулась через болотистую низину за вторым вепрем, её горячая кобыла испугалась внезапного крика загонщиков, рванулась в сторону и намертво запуталась уздечкой в густом, колючем кустарнике. Чтобы не звать на помощь лордов, чтобы не ловить на себе этот едкий, всезнающий взгляд Деймона Таргариена, Аксария упрямо спешилась сама. Она распутала этот чёртов кожаный повод всего за пару минут, но когда вскинула голову — просека была пуста. Эхо сыграло с ней злую шутку, унеся лай гончих совершенно в другую сторону, и Аксария пошла на звук, который оказался лишь шумом ветра в кронах столетних дубов. Теперь она стояла посреди небольшой, почти круглой лесной поляны, зажатой между вековыми крутоярами. Здесь было светлее, чем в самой чаще, но этот свет не приносил облегчения. Небо над головой стремительно меняло краски. Пурпурно-кровавый, тяжёлый закат медленно угасал, уступая место глубокой, чернильной синеве. Солнце, едва цепляясь за верхушки деревьев, отливало жидким золотом, а с противоположной стороны неба уже проступал бледный, острый серп луны. Две стихии сменяли друг друга, окрашивая поляну в странные, призрачные полутона. Аксария остановилась в самом центре, чувствуя, как прохладный вечерний воздух забирается под дорожный плащ, заставляя кожу покрываться мурашками. Лошадь снова испуганно дернула головой, едва не вырвав повод из её онемевших пальцев. Запах сырого мха и лесной прели вдруг показался ей слишком острым, почти осязаемым. Аксария поняла, что кружить дальше по заросшим просекам в наступающих сумерках — это верный способ окончательно загнать лошадь и сломать ей ноги в какой-нибудь лисьей норе. Гордость гордостью, но разум ещё контролировал ситуацию. На её счастье, сквозь гулкую тишину леса донёсся слабый, но отчётливый звук журчащей воды. Она осторожно двинулась на этот звук, продираясь сквозь цепкие ветви орешника, и вскоре вышла на ту самую открытую поляну. Прямо по её краю, петляя между замшелыми валунами и корнями вековых дубов, бежал небольшой лесной ручей. Вода в нём в призрачном свете угасающего заката казалась тёмной, почти чёрной, а острый лунный серп уже слабо дрожал в её отражении. — Тише, девочка, тише, — негромко, успокаивающе шепнула Аксария, чувствуя, как у самой от напряжения пересохло в горле. Она аккуратно спешилась, придерживая юбки. Сапоги мягко погрузились в сырой озерный мох. Натянув поводья, девушка подвела уставшую, покрытую мыльной пеной кобылу к пологому берегу ручья. Лошадь потянулась к воде, шумно и жадно заплескав губами, а Аксария на секунду позволила себе расслабить плечи и перевести дух, оглядывая это глухое, отрезанное от мира место. Пахло сыростью, холодной водой и прелой хвоей. Вечерняя прохлада быстро сменяла дневной зной, пробирая до самых костей сквозь плотный корсет. Вдруг кобыла резко оборвала водопой. Она вскинула голову так высоко, что кожаные ремни уздечки больно полоснули Аксарию по ладоням. Уши лошади намертво прижались к черепу, а из ноздрей вырвался короткий, панический, хриплый звук. Она начала бешено пятиться, перебирая копытами по мокрым камням и увлекая Аксарию за собой. — Да что с тобой… — начала было девушка, но осеклась на полуслове. Из глубины тёмного, непроглядного малинника, прямо у противоположного края поляны, донёсся тяжёлый, утробный хруст. Это не было шуршанием мелкого лесного зверя. Ломались толстые, сухие сучья, а следом раздалось прерывистое, свистящее и яростное хрюканье. Сердце Аксарии мгновенно пропустило удар и заколотилось где-то в самом горле. Адреналин ледяной волной обдал внутренности. Она медленно повернула голову к источнику звука, её пальцы судорожно потянулись к поясу, нащупывая холодную, чеканную рукоять охотничьего кинжала. Из кустов, тяжело заваливаясь на левый бок, медленно вывалилась массивная, уродливая туша подсвинка. Вепрь был ранен — Аксария сразу заметила обломок чьей-то косой лордской стрелы, торчащей из его окровавленного бедра. Зверь был безумен от боли и загнания. Из его полуоткрытой пасти густыми хлопьями валила кровавая пена, пачкая мшистую землю, а маленькие, налитые багряной яростью глазки сразу же зафиксировались на движущейся фигуре девчонки в светлой дорожной амазонке. Зверь замер всего в пятнадцати шагах от неё, низко опустив массивную голову с острыми, жёлтыми клыками. Он тяжело, со свистом втягивал пятаком воздух, готовясь к своему последнему, смертоносному тарану. Паника обрушилась на неё внезапно, удушливой, ватной волной. В ушах оглушительно зашумело, а пальцы на рукояти кинжала мгновенно стали чужими и ледяными. Аксария замерла, не смея сделать даже вдоха. Перед глазами замелькали дурацкие, неуместные картинки: бледное лицо Алисенты, Лорас, Оленна, Маргери со своим соколом… Неужели всё закончится вот так, в грязной лесной глуши, под копытами раненого кабана? «Дыши, дыши», — мысленно приказала она себе, силой заставляя лёгкие раскрыться. Лесной воздух, пропитанный запахом крови и дикого нутра вепря, немного привёл её в чувство. Её взгляд лихорадочно метнулся в сторону. Ручей. Тёмный, петляющий между скользкими валунами. Если она успеет перебежать его, кабан со своим раненым бедром может увязнуть в зыбком иле или потерять скорость на мокрых камнях. Это был шанс. Аксария сделала осторожный шаг назад, оценивая расстояние. Всего три прыжка. Но стоило ей шевельнуться, как вепрь издал короткий, яростный хрип. Время для размышлений кончилось. Кобыла рядом окончательно обезумела: она с диким ржанием рванула повод из рук Аксарии и, высоко вскидывая копыта, унеслась прочь в чащу, оставив девушку совершенно одну лицом к лицу с опасностью. Вепрь пошёл на таран. Туша весом под восемьдесят килограммов сорвалась с места с пугающей, неестественной скоростью. Земля, казалось, задрожала под его копытами, мох и грязь полетели во все стороны. Зверь шёл прямо на неё, низко опустив уродливую голову, готовясь распороть своими жёлтыми клыками её незащищённое тело. Аксария поняла, что бежать к ручью уже поздно — он сомнёт её на полушаге и переломает хребет. Секунда сжалась до размеров одного удара сердца. Когда до свистящего, покрытого кровавой пеной пятака оставалось не больше трёх шагов, Аксария на чистых инстинктах рванулась вправо, бросая своё тело на сырую землю. Тяжёлая туша пронеслась мимо, едва не задев её плечо жёсткой, палёной щетиной. Вепрь по инерции пролетел вперёд, с хрустом врезавшись в прибрежный куст орешника, но тут же, дико взвизгнув от боли в раненом бедре, развернулся на месте. Аксария не успела подняться. Она успела лишь перевернуться на спину, когда разъярённый секач снова прыгнул на неё, подминая под себя. Тяжёлая, смердящая масса обрушилась сверху, выбивая воздух из её лёгких. Расшитый корсет затрещал под давлением. Перед самым её лицом оказалась уродливая пасть, сочащаяся горячей слюной и кровью. Секач яростно мотал головой, пытаясь достать клыками её шею. Аксария упёрлась левой рукой в его жёсткий, грязный загривок, из последних сил удерживая эту тварь на расстоянии нескольких дюймов от своего горла. Мышцы горели, в глазах лопались кровавые капиталяры от нечеловеческого напряжения. Правую руку с кинжалом зажало между её грудью и брюхом вепря. Пространства для замаха не было вообще. Собрав всю оставшуюся волю, Аксария вывернула кисть. Короткое, острое лезвие смотрело строго вверх. Она не стала бить — она просто упёрлась остриём прямо под челюсть вепря, туда, где мягко пульсировала жила, и всем своим весом, помогая себе коленом, толкнула нож снизу вверх. Сталь вошла легко, как в масло. До самого эфеса. Вепрь оглушительно, захлёбываясь, хрюкнул. Его маленькие глазки удивлённо расширились и тут же подёрнулись мутной плёнкой. Из раны толчком брызнула густая, горячая, пахнущая железом кровь. Она хлынула Аксарии прямо на лицо, заливая шею, затекая за воротник разодранной светлой амазонки. Туша зверя в последний раз судорожно содрогнулась, обдав девушку волной предсмертного тепла, и тяжело, намертво обмякла, придавив её к мокрому мху. Всё затихло. Только её собственное, сумасшедшее, хриплое дыхание нарушало наступившую лесную тишину. На поляне окончательно воцарились сумерки. Она тяжело поднялась на колени, отпихивая от себя мертвую, ещё теплую тушу подсвинка. Пальцы, сжимающие рукоять кинжала, сводило судорогой. И тут среди лесной тишины раздался негромкий, ленивый хлопок ладоней. Аксария резко, как затравленный зверь, обернулась на звук, едва не поскользнувшись на мокром мху. На краю поляны, прямо под сенью старой раскидистой ивы, стоял Деймон Таргариен. Он уже спешился — его массивный вороной жеребец мирно жевал траву чуть позади. Но взгляд Аксарии скользнул в сторону, и внутри у неё всё заледенело. Рядом с конем Деймона, спокойно привязанная к той же ветке, стояла её собственная кобыла. Та самая, что унеслась в панике несколько минут назад. Коня поймали, успокоили и привязали. Без суеты. Без спешки. Он был здесь всё это время. Он поймал её лошадь, привязал её и спокойно встал в тени деревьев, чтобы поглядеть на представление. Порочный Принц сделал пару неторопливых шагов вперёд, его серебряные волосы тускло отливали в слабом лунном свете, а на порочном лице застыла та самая невыносимая, леденящая кровь ухмылка. — А лорд Мейс говорил, что в Хайгардене выращивают только нежные бутоны, — ровно протянул принц, окинув её взглядом с ног до головы. — Врут южане. Ох, как врут. Внутри у Аксарии что-то оглушительно лопнуло. Весь страх, весь адреналин, вся обида за этот проклятый день превратились в одну сплошную, бешеную точку ярости. Рванувшись с земли, она в три прыжка преодолела расстояние между ними и со всего размаху замахнулась окровавленным ножом снизу вверх — прямо в его незащищенное горло. Деймон даже не побледнел. Его реакция была молниеносной — валирийская сталь в его собственной крови отозвалась инстинктом. Он перехватил её запястье в полудюйме от своей шеи, жёстко, до хруста сжав кости кожаной перчаткой. Сила её инерции была такой, что Аксарию с размаху впечатало бедром и грудью прямо в его жёсткий, как сталь, торс. Деймон даже не шелохнулся, приняв этот удар на себя и крепко удержав её на ногах. — Пусти, тварь! Бездушная ты падаль! — прорычала она ему в лицо, тяжело дыша и пытаясь вырвать руку. Её глаза горели безумием, а с подбородка на его черный кожаный дублет упала капля вепревой крови. Она дергалась всем телом, её глаза горели настоящим безумием, а с её растрёпанных, испачканных в грязи волос прямо на чёрный кожаный дублет Деймона упало несколько капель вепревой крови. Деймон держал её намертво, но силу не увеличивал, не позволяя костям сломаться. Он наклонился чуть ниже, сокращая расстояние между их лицами до минимума. Его тяжёлый, обжигающий взгляд проник в самые зрачки Аксарии. Сквозь тонкую кожу её запястья его ладонь отчётливо ощущала, как её пульс колотится со чрезвычайной скоростью. — Тихо, роза, — Деймон выдохнул это почти ласково, но в его низком голосе, вибрировавшем у самых её губ, сквозило такое леденящее, сытое превосходство, от которого кровь стыла в жилах. — Ты молодец. Браво. Он чуть ослабил хватку, но лишь для того, чтобы заставить её выпустить кинжал. Оружие с глухим стуком соскользнуло в мокрую траву. Деймон окинул её с ног до головы неторопливым, изучающим взглядом. — Завалить подсвинка в упор, одной левой, без рогатины… Лорас умер бы от страха на твоём месте, Аксария. А ты стоишь на ногах. Я впечатлён. Каждое его слово, каждая эта похвала, сочащаяся барским одобрением, жалили Аксарию хуже пчелиного роя. Её это не просто злило — это выжигало её изнутри, доводя до белого каления. Ублюдок стоял здесь, дышал ей в лицо и смел оценивать её, словно породистую кобылу на ярмарке, после того как оставил умирать. — Тварь… — её голос сорвался на хриплый, удушливый шёпот. Она рванулась к нему, вжимаясь окровавленным телом в его дублет. Она не искала защиты, она искала справедливости за то доверие, которое он только что растоптал. — Ты сидел в кустах. Ты смотрел, как я гнию здесь, если бы я оступилась. Ты… ты хоть немного человек, Деймон? Деймон коротко, сухо усмехнулся — этот звук был лишен всякого тепла. Он приподнял бровь, словно она задала самый глупый вопрос в мире. — Человек? — он лениво повел плечом, будто отгоняя назойливую муху. — Аксария, если бы я искал в этом лесу человечности, я бы поехал в лагерь со своим племянником-книжником. Я искал развлечения. И, признаться, финал превзошел ожидания. Ты была крайне убедительна. — Не смей со мной так разговаривать, — Аксария выпрямилась, стараясь выглядеть выше, несмотря на дрожь в коленях. — Клянусь Семью адскими кругами, Деймон… Клянусь, я убью тебя. Лицо Деймона мгновенно растеряло остатки фальшивого веселья, а ухмылка стёрлась, уступив место абсолютной, монументальной валирийской сухости. Фиалковые глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. Он склонил голову набок, словно искренне заинтересовавшись. — Убьешь? — вкрадчиво переспросил он. В его голосе не было ни капли угрозы, лишь ледяное любопытство. — Расскажи мне, как именно, леди Тирелл. Мне действительно интересно, какой извращенный способ придумает твой «просторский» ум? Аксария, обманутая этой внезапной «спокойной» интонацией, сглотнула и ответила уже тише, стараясь, чтобы голос звучал твердо: — Ты не неуязвим, Деймон. Ты всего лишь человек, который когда-нибудь закроет глаза. И тут же — тишина взорвалась. Он не дёрнулся, не повысил голоса, но его хватка на её запястье стала жёсткой, как стальные кандалы. Он рванул её руку на себя, заставляя Аксарию с силой врезаться грудью в его грудную клетку, и наклонился к самому её уху. Его дыхание было обжигающим, но тон — леденящим кровь. — Послушай меня, Аксария, — тихо, со свистом процедил Деймон, и от его спокойствия Аксарию прошиб крупный озноб. — То, что я позволяю тебе крутить хвостом перед моим племянником, дерзить королеве и устраивать со мной этот милый, забавный танец — это моя личная, блядская милость, которая, видимо, разжижила твои просторские мозги. Ты решила, что стала неприкосновенной? Он нажал на её запястье чуть сильнее, заставляя Аксарию судорожно глотнуть ртом воздух. Его раздражало всё: её вызов, её кровь на его руках, и самое главное — та проклятая человечность, которую он сам же в себе нащупал. — Напомнить тебе, кто я? Я — Порочный Принц. И если ты ещё раз вскинешь на меня оружие или посмеешь выплюнуть в мою сторону одну угрозу… твой драгоценный Хайгарден сгорит к чертям собачьим. Я лично скормлю твоего брата Лораса Караксесу, а твою милую сестрицу Маргери пущу по кругу среди моих золотых плащей в Блошином Конце. А потом я убью тебя. И твоя мамаша будет ползать передо мной на коленях, умоляя о пощаде. Деймон выдержал долгую, удушливую паузу, давая ей возможность прочувствовать каждое слово, всем телом ощутить его непоколебимую, страшную готовность исполнить всё до последнего звука. Затем он резко отпустил её, сделав шаг назад. Он смотрел на неё с тем самым ледяным, отстраненным интересом, с каким ученый смотрит на раздавленное насекомое. — Прошу прощения, если мои манеры ввели тебя в заблуждение, — его голос прозвучал подчеркнуто вежливо, почти по-придворному, что было в сто раз оскорбительнее любого крика. — Если ты вдруг решила, что ночные прогулки по покоям или разговоры о драконах делают меня твоим милым союзником… Моя ошибка. Он горько, с явной досадой на самого себя, усмехнулся и добавил, глядя куда-то поверх её головы: — Забудь всё, что слышала. Моё терпение к твоему обществу исчерпано, а повторять дважды свои предупреждения — не в моих правилах. Я устал. Я буду только твоим кошмаром, если ты не уберешься с моего пути. Аксария, вся покрытая багровыми пятнами, стояла неподвижно, тяжело дыша. Её глаза, сейчас похожие на два осколка холодного стекла, с трудом сфокусировались на его лице. Она медленно, почти механически покачала головой, отступая в сторону своих коней. — Вы не казались... — её голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Вы не казались милым, принц. Деймон замер, вскинув голову, его взгляд метнулся к ней с острым, почти болезненным любопытством. — Тогда кем же я казался в твоих грезах, роза? — процедил он, сжимая кулаки так, что кожаные перчатки жалобно скрипнули. Аксария на секунду прикрыла глаза, вспоминая ту самую ночь, когда тишина на пиру была оглушительнее любого крика. Она уже чувствовала кожей холодную рукоять седла, готовясь бежать отсюда подальше, но напоследок бросила ему в лицо правду, которая ранила его сильнее любого ножа: — На том пиру... когда мы молчали. Вы казались мне живым. Деймон застыл. На долю секунды его лицо дернулось, словно от удара хлыстом, но в следующую мгновение на губах заиграла лишь кривая, вымученная усмешка, полная саморазрушения. Аксария не стала дожидаться его ответа. Она, пошатываясь, подошла к кобыле, вдела ногу в стремя и одним рывком, несмотря на боль в теле, влетела в седло. Её лицо, маска из крови и грязи, больше не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия. Они ехали молча, лишь хруст веток под копытами нарушал тяжёлое, вязкое напряжение. Деймон двигался впереди, даже не оглядываясь, но когда путь преграждал густой подлесок, он придерживал тяжёлую ветвь, пропуская её вперед. Его движения были безупречно вежливы, но холодны, как лезвие клинка зимой. Он не смотрел на неё, не ждал её — это был жест автомата, который он сам же презирал в себе в эту секунду. Чем ближе становился лагерь, тем сильнее Деймона грызло глухое, неприятное чувство. Он ожидал, что она будет скулить или, наоборот, проклинать его всю дорогу, но эта её ледяная отстраненность, эта стена, которую она воздвигла между ними за пару минут, оказалась куда прочнее, чем он рассчитывал. — Твой брат чуть не вырвал язык коню, пытаясь развернуться назад, — бросил Деймон, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, но в нём сквозило странное, почти болезненное желание услышать хоть что-то, кроме стука копыт. — Маргери подняла такой визг, что егеря начали креститься. Рейгар хотел послать отряд «Золотых плащей» прочесывать лес. Он замолчал, ожидая реакции, может быть, хотя бы капли интереса или привычной дерзости. Аксария не шелохнулась. Она смотрела прямо перед собой, на широкий затылок принца, и её лицо было маской. — Понятно, — ответила она сухо. В её голосе не было ни капли прежнего огня — лишь холодная, отчуждённая вежливость человека, который говорит с прислугой. Деймон сжал поводья так, что костяшки побелели. Он снова попробовал, почти против своей воли, зацепить её: — Твой Валарр выглядел особенно жалко. — Я рада, что их беспокойство не доставило принцу лишних хлопот, — всё так же безжизненно откликнулась она, даже не моргнув. Деймон резко дёрнул головой, словно пытаясь отогнать назойливую муху. Он будто сам себя обрубил: челюсть сжалась, плечи напряглись, превращая его в статую. Он перестал пытаться. До конца пути он не произнёс ни слова, превратившись в безмолвного проводника, ведущего трофей обратно к хозяевам. Когда они выехали к свету факелов лагеря, гул разговоров внезапно стих. Лорды, дамы, слуги — все замерли, глядя на приближающуюся пару. Деймон въехал первым, с каменным лицом, и лишь когда его конь прошел дальше, все увидели Аксарию. Она сидела в седле, неестественно прямая, в изодранной амазонке, с ног до головы залитая запёкшейся кровью. Её волосы слиплись в грязные пряди, а на лице застыла маска из сухой, тёмной корки. Она выглядела не как леди, а как призрак войны, вышедший из самой глубины леса. Возле королевского шатра, в круге света от факелов, царил хаос. Леди Оленна стояла неподвижно, сложив руки на набалдашнике трости, и её взгляд — острый, как бритва — буравил приближающихся всадников. Лорас и Маргери сорвались с места ещё до того, как кони остановились. Маргери, забыв об осанке и грации, бросилась к Аксарии. — Аксария! Боги милосердные, что это?! — вскрикнула Маргери, в ужасе глядя на окровавленную амазонку кузины. Вокруг них мгновенно образовалось кольцо из лордов и рыцарей. Деймона тут же окружили вопросами: «Принц, что случилось?», «Она ранена?», «На нее напали?». Деймон, спешившись, лишь брезгливо отмахнулся, не удостоив никого ответом. Он отдал поводья слуге и, скрестив руки на груди, с ленивым, почти скучающим видом наблюдал за тем, как Тиреллы осаждают Аксарию. Лорас, бледный до синевы, лихорадочно осматривал сестру, проверяя, нет ли на ней чужих ран. — Гарлана здесь нет, благословите богов, — прошептал он, вытирая лицо сестры платком, который тут же пропитался кровью. — Если бы он увидел тебя такой… Аксария позволила им суетиться вокруг. Она слабо, почти механически улыбнулась Маргери и кивнула Лорасу, в её глазах не было ни боли, ни страха — только пустая усталость. Она вела себя так, будто Деймона Таргариена, стоящего в десяти шагах, просто не существовало. Деймон видел это. Он чувствовал этот игнор каждой клеткой, и его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Его раздражение, которое он пытался подавить всю дорогу, вскипело, как расплавленное золото. Он резко развернулся, чтобы уйти вглубь лагеря, но наткнулся на Валарра. Баратеон шел прямо к ним, его лицо было искажено смесью ярости и облегчения, он уже протянул руку, чтобы коснуться Аксарии, когда Деймон преградил ему путь. Порочный Принц буквально врезался в него, используя свою инерцию. — Под ногами путаешься, Баратеон, — прорычал Деймон, не давая ему пройти. В его голосе сквозила такая неприкрытая, ядовитая злоба, что даже стоявшие рядом рыцари отступили. — Мало ты сегодня позорился? Валарр, чьи глаза горели, наткнувшись на эту ненависть, открыл рот, чтобы ответить, но Деймон уже не слушал. Он оттолкнул его плечом — грубо, с демонстративным неуважением — и зашагал прочь, в темноту, чувствуя, как внутри всё ещё продолжает жечь та самая, абсолютно нелогичная и бешеная ярость. ——— [ 298 год от З.Э. Красный замок. Покои принцессы Поллианы. ] В покоях было душно, несмотря на открытые окна, впускавшие лишь густой, пропитанный солью воздух гавани. Поллиана вышла из купальни, чувствуя, как горячий пар ещё окутывает тело, а кожа пылает от ароматических масел. Она накинула на плечи тяжёлый шёлковый халат, даже не удосужившись завязать пояс, и направилась к туалетному столику. Её волосы, влажные и тяжёлые, липли к шее, оставляя на ткани халата тёмные следы. Она была всё ещё в бешенстве. Ярость, вспыхнувшая в гостиной, трансформировалась в холодную, колючую пульсацию в висках. Она обернулась, собираясь пройти к кровати, и замерла. Сердце пропустило удар, а затем гулко ухнуло куда-то в пятки. На её кровати, среди россыпи подушек и тонкого постельного белья, сидел Гарлан. Он уже успел сменить рубаху на что-то простое, тёмное, и сейчас, скрестив ноги, лениво рассматривал один из флаконов с её духами. Его взгляд, когда он поднял его на Поллиану, был тяжелым, спокойным и до крайности собственническим. — Ты, — Поллиана отбросила гребень на столик с таким грохотом, что стекло жалобно звякнуло. — Ты как сюда попал? Кто тебя впустил?! Гарлан не шелохнулся. Он лишь отставил флакон в сторону, его движения были пугающе плавными. Поллиана рванулась к нему, её глаза метали молнии, а халат распахнулся, открывая вид на тонкую полоску белья и бледную кожу. — Вон, — выдохнула она, подходя вплотную и упираясь кулаками в кровать по обе стороны от его бёдер. — Убирайся, пока я не вызвала стражу. Это не простор, Гарлан. Здесь не пляшут под твою дудку и не восхищаются твоими идиотскими манерами! Гарлан даже не моргнул. Он подался вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума, так что Поллиана почувствовала жар, исходящий от его тела. Его ладонь легла ей на поясницу — властно, тяжело, вдавливая в мягкий матрас. — Стражу? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего от того «Галантного» рыцаря, которого знали все. — Поллиана, ты сама видела, как твои люди смотрели на меня в коридоре. Они знают, где я, и знают, зачем. Никто из них не поднимет даже пальца, чтобы выгнать меня. Он чуть потянул её за край халата, принуждая опуститься ниже, к нему, в ловушку его рук. Поллиана вспыхнула. Этот стыд был хуже любой ярости — жар мгновенно разлился от шеи до кончиков ушей, когда она осознала, насколько беспомощно выглядит в его захвате. Она резко дернулась, вывернулась из-под его тяжёлой ладони и, словно ужаленная, отскочила к краю кровати. Гарлан не стал удерживать её силой. Он лишь слегка наклонился, его движение было молниеносным: он перехватил её в тот момент, когда она пыталась развернуться, и легко, почти небрежно притянул обратно. Прежде чем она успела снова рявкнуть, его губы коснулись её скулы — горячие, властные, отпечатывающиеся на коже как клеймо. Поллиана почувствовала, как внутри всё предательски обмякло. Злость, ещё секунду назад державшая её в тонусе, вдруг стала похожа на перегоревшую свечу. Она закусила губу, чувствуя, как слабеют колени. — Что тебе нужно? — выдохнула она, стараясь, чтобы голос прозвучал холодно, но вышло жалко. — Ты, — ответил Гарлан коротко. Его голос был низким, лишенным всякой иронии. В этот миг он был абсолютно серьезен, и эта серьёзность пугала её больше, чем его дерзость. Она снова дернулась, пытаясь разорвать дистанцию, но Гарлан, даже не меняя позы, перехватил её запястье. Он приструнил её одним движением: прижал её руку к её же бедру, удерживая на месте. — Почему ты злишься на меня? — спросил он, внимательно изучая её лицо. В его взгляде не было претензии, только спокойный, тяжёлый интерес. Поллиана замерла. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде вдруг исчезла всякая суетливость. Она ответила неожиданно чётко, её голос прозвучал на удивление ровно и холодно: — Я не злюсь на тебя, Гарлан. Гарлан замер. Его брови медленно поползли вверх, а на губах появилась медленная, почти разочарованная усмешка. Он медленно провел ладонями по её талии, чувствуя, как под тонким шёлком халата бешено колотится её пульс. — Неужели? — протянул он, игнорируя её напряжение. Поллиана с тяжелым, прерывистым вздохом сбросила его руки со своей талии. Сделала это подчеркнуто резко, с таким выражением лица, словно к ней прикоснулось что-то неприятное. Она встала с кровати, отходя к окну — подальше от этого дурманящего тепла, которое исходило от него. Гарлан не торопился следовать за ней. Он лениво откинулся на подушки, закинув руки за голову, и снова поднял на неё этот свой изучающий, насмешливый взгляд. — Неужели, Поллиана? — повторил он, и в его голосе теперь слышалось нескрываемое издевательство. — Уходи, Гарлан. Просто… уходи, — бросила она, глядя в окно на ночные огни Королевской Гавани. Её плечи мелко дрожали, но пальцы судорожно вцепились в подоконник так, что костяшки побелели. Она хотела, чтобы он был как можно дальше, чтобы тишина поглотила этот замок, чтобы не было ни его, ни Аксарии, ни этого чёртового Деймона. Но в то же время внутри неё вопила пустота: если он сейчас выйдет за дверь, она просто перестанет существовать. Гарлан не двинулся. Он не стал спорить, не стал оправдываться. Он просто сидел на её кровати, превратившись в незыблемую скалу в этом шторме её нервов. Он смотрел на неё — не с упрёком, а с тем пугающим терпением, которое бывает у охотника, дождавшегося, когда зверь выбьется из сил. Он ждал. Прошло несколько минут — для неё вечность, для него лишь миг. Наконец, ноги Поллианы подкосились. Она медленно, почти безвольно опустилась на край кровати, привалившись спиной к его колену. — Та игра… — начала она, глядя в пол. Голос звучал надломленно. — Я вспоминала только его и её. Больше никого. Все мои мысли… всё было о них. Гарлан медленно кивнул, его рука легла ей на плечо, тяжёлая и тёплая. — И ты тоже, — прошептала она, глядя куда-то в пустоту. — Они… они всё равно были первыми. — Аксария — моя кузина, Поллиана, — глухо отозвался он. В его голосе не было оправдания, лишь спокойная констатация факта, которая, казалось, должна была всё расставить по местам. — А он — мой дядя, Гарлан! — она резко обернулась, и в её глазах стояли злые, горячие слёзы. — И она… она моя подруга! Ты понимаешь? Она моя подруга! А ты… — она запнулась, задохнувшись от собственной беспомощности. — Ты мой… Но теперь он — её, а она — его. И даже ты… даже когда ты сидишь здесь, со мной, в моей спальне, ты всё равно… ты всё равно её. Она везде. Они везде. Я не могу выкинуть их из головы, понимаешь? Она говорила отрывисто, захлёбываясь словами, вкладывая в них всю ненависть к собственной привязанности. Это была правда, которую она пыталась скрыть даже от себя: она была частью этого сплетения, этой невозможной драконьей игры, и даже Гарлан не мог вырвать её из этого цикла, потому что он сам был его частью. Гарлан не дал ей договорить. Когда она начала сбиваться и запинаться, окончательно теряя нить своей горькой исповеди, он подался вперёд. Его руки, крепкие и властные, легли ей на талию и, не допуская возражений, притянули её к себе. Он усадил её прямо между своих колен, прижимая лицом к своей груди, туда, где ровно и мощно стучало его сердце. — Пусть будут, — прошептал он ей в волосы, и в этом шёпоте было больше силы, чем во всех клятвах Вестероса. Поллиана судорожно замотала головой, вжимаясь лицом в его грудь. Шёлк его рубахи намок от её слёз, но внутри всё равно было холодно. Одной только его силы, одного только факта его присутствия здесь было мало — она чувствовала, как этот яд недоверия и тайн медленно разъедает её изнутри. — Этого недостаточно… — выдохнула она, и голос её дрогнул, превратившись в хриплый скулёж. — Ты не понимаешь. Что бы я ни сказала, какой бы аргумент ни привела, как бы я ни доказывала, что она… что они… ты всё равно выберешь её. Она — твоя кровь, она — твоя кузина. Ты всегда будешь защищать её, Гарлан. Всегда. Она сжала пальцами ткань его одежды, словно пытаясь найти опору в человеке, который сейчас был единственным якорем в её безумном мире. Ей невыносимо было осознавать, что она хранит тайну Аксарии и Деймона — эту клятую, удушающую тайну — даже когда сама не до конца понимает, что скрывает. Гарлан молчал. Он не стал врать, не стал обещать невозможного — он был слишком честен для этого, и эта честность ранила её до самого сердца. Он не отрицал, что связи крови для него не пустой звук, и это молчание было для Поллианы хуже признания в предательстве. Она приподняла голову, глядя в его глаза — глубокие, спокойные, отражающие всё то, что она так отчаянно пыталась скрыть от мира. Она искала там оправдание, искала подтверждение того, что она для него важнее этой клятой семейной верности. Гарлан медленно поднял руки, его ладони, грубые от меча, но удивительно нежные, обхватили её лицо. Он заставил её замереть, глядя прямо на него. В его взгляде читалось полное, абсолютное понимание всего того, что она не могла произнести вслух. — Её здесь нет, Поллиана, — тихо, почти как заклинание, произнёс он. Его большие пальцы мягко очертили скулы, стирая с них следы слёз. В этом голосе не было места для теней прошлого или призраков настоящего. — Я здесь, — повторил он, и его взгляд медленно переместился на её губы, а затем снова в глаза, где застыл немой вопрос и глубокое, мужское обещание. — Я твой. В этот миг и в этот час — только твой. Эти слова упали в её душу, как капля воды в раскалённое масло, мгновенно остужая ярость. Она видела лишь его губы, его взгляд, полный той редкой, незыблемой уверенности, которая была ей так нужна. Поллиана с выдохом, полным облегчения и скрытой до этого страсти, подалась вперёд. Она потянулась к его губам, прижимаясь к ним с жадностью человека, который наконец-то нашёл убежище. Этот поцелуй был тихим, почти молитвенным, в нём не было ярости гостиной — только бесконечная усталость и желание раствориться в единственном человеке, который сейчас действительно был с ней. Гарлан притянул её ближе, и на мгновение Поллиана забыла, как дышать. Всё в этой комнате — тихий шёпот свечей, тяжёлый запах ночи, приглушённый свет — казалось созданным лишь для того, чтобы подсветить его превосходство над ней. Она чувствовала, как его ладони исследуют её тело, властно и неспешно, и в каждом его движении читалось осознание: она полностью в его власти. Поллиана, поддавшись этому дурману, забыла обо всём. Её руки скользнули под край его рубахи, пальцы впились в широкие плечи, стремясь притянуть его ещё ближе, чтобы совсем не осталось пространства между их сердцами. Она подалась вперёд, сжимая его плечи в пылу поцелуя, не чувствуя ничего, кроме его близости. Внезапно Гарлан глухо зашипел прямо ей в губы. Его тело напряглось под её пальцами, а дыхание сбилось от резкой вспышки боли. Поллиана отпрянула, как от удара током, в её глазах мелькнул испуг. Она резко отняла руки, её дыхание стало прерывистым, а на лице проступил испуг. — О боги… Гарлан, прости, — забормотала она, в ужасе глядя на его плечо, на котором наверняка разошёлся край повязки. — Я… я забыла, прости… Она потянулась к нему, её движения были суетливыми и виноватыми, она уже была готова отстраниться, чтобы заняться раной, забота о нём взяла верх над страстью. Но Гарлан, не обращая внимания на боль, лишь мягко, но твёрдо перехватил её запястья. Он покачал головой, не позволяя ей отстраниться. Его глаза, потемневшие от желания, смотрели на неё с какой-то особенной, собственнической нежностью. Снова прижав её к себе, он накрыл её губы поцелуем — на этот раз более глубоким, настойчивым, заставляющим её забыть о любой ране, о любой осторожности. Его руки снова легли на её талию, властно увлекая её обратно. Он медленно потянул за пояс её халата, чувствуя, как шёлк скользит по коже. Гарлан начал целовать её шею, спускаясь ниже, к ключицам, каждый его вдох был полон обладания. Поллиана выгнулась в его руках, её пальцы на этот раз легли на его тело куда осторожнее, с той самой трепетной заботой, которую она хранила только для него. Его глаза, полные торжествующего огня, следили за тем, как её губы приоткрылись, как её дыхание сбилось в такт с его собственным. Гарлан приподнял её, заставляя переместиться так, чтобы она оказалась плотно прижата к его бедрам, и Поллиана почувствовала кожей всю тяжесть его желания, всю неумолимую властность его тела. Поллиана, охваченная жаром собственного желания, снова припала к его губам. Она сидела на нём, чувствуя его твёрдость и напряжение, и её движения становились всё более неконтролируемыми, инстинктивными. Её ладони, влажные и дрожащие, скользили по его груди, обходя повязки, стремясь ощутить каждый дюйм его кожи. Гарлан, с глухим, низким стоном, перехватил инициативу. Его руки, гуляющие по её телу, стали требовательнее. Он мягко, но непреклонно уложил её на спину, сам же подался вперёд и навис над ней — тёмный, властный силуэт в полумраке комнаты. Он не торопился, растягивая каждое мгновение, словно пробовал её на вкус, как изысканное вино. Его губы переместились с её рта к мочке уха, оставляя за собой дорожку обжигающих поцелуев. Он чувствовал, как она дёргается под ним, как её дыхание сбивается, превращаясь в прерывистые стоны. Поцелуи спустились ниже — по изгибу шеи к ключицам, где пульсировала тонкая жилка, затем к нежной ложбинке между грудей. Поллиана выгибалась, её тело само тянулось к нему, требуя большего, требуя самого острого. Её пальцы впивались в его волосы, направляя, притягивая ближе, когда он медленно, дразня её, опускался всё ниже, к животу. Каждый сантиметр его кожи, касающийся её, оставлял после себя след, как от раскалённого железа. И тут он замер. Его дыхание, до этого шумное и прерывистое, вдруг стало ровнее. Гарлан приподнялся на локтях, зависнув над ней в нескольких дюймах. Гарлан замер, глядя на неё сверху вниз. В полумраке его карие глаза, обычно мягкие и спокойные, сейчас потемнели до цвета крепкого эля, в них читалось жадное, почти торжествующее внимание. Поллиана лежала под ним, сбившаяся, с разметавшимися по подушкам серебряными прядями, которые казались в тусклом свете живым ртутным металлом. Она чувствовала, как всё её естество пульсирует в ожидании, а внизу живота тянет тугая, почти болезненная струна желания. Она не могла попросить. Гордость, смешанная с невыносимым, острым стеснением, сковывала язык, но её тело — каждое сокращение мышц, каждый судорожный вдох — говорило громче любых слов. Он медленно, с дразнящей неторопливостью, снова опустился лицом к её животу. Его губы, горячие и мягкие, коснулись нежной кожи чуть ниже пупка, оставляя влажный, обжигающий след. Поллиана вздрогнула, её пальцы судорожно впились в простыни, комкая их, когда он с тихим, утробным звуком вдохнул аромат её кожи. Его ладонь — широкая, уверенная, с мозолями воина, которые так странно и приятно ощущались на её теле — скользнула по внутренней стороне бедра. Он вёл её медленно, оставляя за собой дорожку жара, заставляя мышцы её ног непроизвольно напрягаться и дрожать. Поллиана выгнулась навстречу, её спина оторвалась от кровати в немом призыве, а дыхание сорвалось на тонкий, жалобный стон. Он добрался до самой цели, не торопясь, наслаждаясь каждым сантиметром её податливости. Когда его пальцы, влажные и настойчивые, коснулись её, Поллиана задохнулась. Мир вокруг схлопнулся до точки контакта, до этого ритмичного, тягучего давления. Гарлан смотрел на неё снизу, не отводя глаз, наблюдая за тем, как её лицо искажается от предвкушения, как серебряные волосы прилипают к её вспотевшим вискам. Он входил в неё пальцами с идеальной точностью, изучая, как она раскрывается под ним, как её бёдра начинают совершать непроизвольные, судорожные движения в попытке поймать его ритм. Гарлан чувствовал, как она мечется, как её тело пытается найти опору, инстинктивно стремясь свести колени, чтобы унять этот нарастающий, почти невыносимый ток в венах. Но он был быстрее. Его колено с властной грацией раздвинуло её ноги, занимая место между ними, лишая возможности спрятаться или закрыться. Он замер, припав губами к самой чувствительной точке — его дыхание обжигало её кожу, контрастируя с прохладным воздухом спальни. Его пальцы не прекращали свою работу ни на секунду, двигаясь внутри с дразнящей, размеренной глубиной, заставляя её вскрикивать на каждом вдохе. Поллиана всхлипывала, её пальцы вцепились в простыни, раздирая ткань, она пыталась выгнуться, уйти от этого напора, но он удерживал её в этой сладкой ловушке. Он целовал кожу в дюйме от пульсирующего центра, то едва касаясь губами, то прижимаясь, сводя её с ума этой игрой. Её голова металась по подушке, серебряные пряди путались, прилипая к плечам, а из груди вырывался сдавленный, почти жалобный стон: — Гарлан… пожалуйста… Гарлан… Она молила не столько об окончании, сколько о том, чтобы он наконец перестал её терзать. Он поднял на неё взгляд — его карие глаза потемнели до черноты, в них сквозило чистое, ничем не прикрытое обожание того, как сильно она нуждается в нём сейчас. Он улыбнулся — мягкой, хищной улыбкой человека, который знает, что победил. — Как пожелаешь, — прошептал он, и в следующее мгновение его губы, а затем и язык накрыли её там, где она была самой открытой, самой беззащитной. Поллиана вздрогнула так, словно в неё ударила молния. Его движения языком были уверенными, горячими, не оставляющими шанса на сопротивление. Она чувствовала, как он вбирает её в себя, как он дразнит, заставляя её стоны превратиться в сплошной, непрерывный всхлип. Его пальцы внутри двигались в такт языку, создавая ритм, от которого у Поллианы кружилась голова. Она чувствовала, как её нога в судороге скользнула по его плечу, задев бинт — невольный жест, попытка отстраниться от слишком острого удовольствия. Гарлан тут же перехватил её лодыжку своей свободной рукой. С силой, не допускающей возражений, он уложил её ногу обратно себе на плечо, широко разводя её бедра и открывая себе полностью. — Не бойся, — прошептал он, и в этом было столько собственнического спокойствия, что страх растворился, оставив место лишь для чистого, первобытного жара. Поллиана откинула голову назад, серебряные волосы веером разметались по подушкам. Она видела его сверху — темный, сосредоточенный силуэт, который сейчас был её единственным миром. Он снова усилил напор, водя языком круговыми, дразнящими движениями, заставляя её стоны становиться всё громче, всё отчаяннее. Он чередовал глубокие, настойчивые проникновения пальцами с нежным, почти трепетным поглаживанием чувствительной кожи, доводя её до грани, за которой не было ничего, кроме белого шума. Её тело пробивало дрожью, каждый вдох был судорожным. Когда он почувствовал, что она уже на самом пределе, что её бедра начинают дрожать в ритмичных спазмах, он резко изменил темп. Он нажал пальцами глубже, фиксируя её, а затем, сменив тактику, начал двигаться языком быстрее, короткими, жадными касаниями, которые лишили её последних остатков самоконтроля. Поллиана вскрикнула, её тело выгнулось, спина оторвалась от кровати, а пальцы вцепились в его плечи, вминаясь в кожу. Волны наслаждения накатывали одна за другой, снося всё на своем пути. Гарлан не дал ей прийти в себя. Как только её дыхание превратилось в серию рваных вздохов, а мышцы начали расслабляться после пика, он мгновенно отстранился. Она едва успела осознать, что происходит, как он уже был над ней. Он сдвинул её ноги, навис сверху, его карие глаза горели триумфом и темным голодом. Не теряя ни секунды, он подался вперед и, чувствуя её полную податливость и раскрытость, вошел в неё одним плавным, мощным движением. Поллиана ахнула, почувствовав, как он заполняет её — плотный, горячий, настоящий. Гарлан замер на секунду, наблюдая за тем, как расширяются её зрачки, а затем, уперевшись ладонями в кровать по обе стороны от её головы, начал двигаться — медленно, глубоко и властно. Гарлан двигался размеренно, словно смакуя каждый миллиметр их соединения. Он не просто входил в неё — он заполнял её собой полностью, до самого основания, каждый раз задевая те самые пульсирующие точки, которые еще хранили эхо недавнего пика. Поллиана чувствовала себя натянутой струной: каждое его глубокое движение отдавалось во всем теле, вызывая волны жара, которые накатывали от самого живота к сердцу. Она приподнялась навстречу, обхватывая его ногами за поясницу, прижимаясь всем телом к его груди, обходя повязки на плечах. Он перехватил инициативу, его руки легли на её бедра, пальцы сжимали кожу с силой, оставляя заметные следы. Он начал менять темп, превращая их близость в пытку и наслаждение одновременно. Он входил быстро, серией резких, глубоких толчков, заставляя её вскрикивать и терять опору, а потом, когда она была готова разрыдаться от переизбытка чувств, он внезапно замедлялся. В эти моменты он вжимал её бедро в кровать, фиксируя её, и двигался так медленно, с такой садистской неторопливостью, что Поллиана начинала скулить, впиваясь ногтями в его спину. В одном из таких моментов, когда он почти замер внутри неё, он намеренно сместил угол, задевая именно те нервные окончания, что заставляли её тело реагировать болезненно-остро. Поллиана вздрогнула, издав резкий, почти сдавленный звук — на грани между стоном и всхлипом. Поллиана выгнулась дугой, её пальцы судорожно сжались на его плечах, впиваясь в кожу. Она была на самом гребне, её дыхание превратилось в рваные, короткие вздохи, а внизу всё сжималось в нестерпимом, жгучем ожидании разрядки. Мир вокруг сузился до этого ритма, до этого пульсирующего тепла, которое сейчас должно было разорвать её изнутри. И в этот самый миг он замер. Гарлан просто остановился. Он остался внутри неё, тяжёлый, горячий и абсолютно недвижимый, как скала. Поллиана издала тихий, почти звериный вой — от невозможности завершить начатое, от пустоты, образовавшейся там, где только что была буря. Её бёдра дёрнулись в непроизвольном поиске движения, но он не подался ни на дюйм. Он смотрел на неё сверху, его грудь тяжело вздымалась, а на губах играла та самая хищная, довольная усмешка. Он наслаждался её мукой, её беспомощной жаждой, тем, как она тянулась к нему, не в силах скрыть свою нужду в нем. Гарлан медленно опустился ниже, коснувшись губами её разгоряченного лба. Его дыхание опалило её кожу. — Терпение, принцесса, — прошептал он, и в его голосе слышалось абсолютное спокойствие. Он попытался отстраниться, чтобы ещё сильнее измотать её ожиданием, но Поллиана, ослеплённая яростью и зашкаливающим желанием, не позволила ему этого. Она рванулась вверх, её пальцы вплелись в его густые волосы, с силой притягивая его голову к себе. Она впилась в его губы поцелуем, в котором было столько же злости, сколько и обожания. Гарлан издал низкий, довольный рык в ответ на такую наглость. Его глаза вспыхнули тьмой. Он не стал ждать — он с силой подался вперёд, входя в неё до самого упора, до предела, до той самой точки, которая всегда заставляла её терять рассудок. Поллиана задохнулась. В воздухе повис её пронзительный, сдавленный стон, переходящий в крик облегчения. Он продолжал двигаться — мощно, неумолимо, каждое его вхождение было глубже предыдущего, он словно хотел стереть все границы между ними. Она чувствовала, как её тело распадается на части, как каждая клеточка взрывается белым пламенем. Он не сбавлял темп, он требовал от неё всего, и она отдавала, вскрикивая его имя, впиваясь ногтями в его спину, пока судороги не накрыли её одну за другой. Поллиана сорвалась в этот пик, дрожа под ним. Она закричала, но звук утонул в его губах, когда он снова поцеловал её, перекрывая её стоны своим тяжелым, хриплым дыханием. Гарлан, чувствуя её спазмы, вошёл ещё глубже, задерживаясь на каждом сокращении, наслаждаясь тем, как она дрожит в его руках, полностью опустошённая и полностью его. Она обмякла под ним, словно сброшенная с высоты птица, её пальцы, до боли сжимавшие его кожу, наконец разжались и безвольно упали на простыни. Вся её реальность схлопнулась до ритмичного, тяжёлого стука их сердец, сливающихся в одно целое. Он продолжал входить в неё — мощно, властно, жадно, — ловя каждый спазм её тела своим собственным. Его дыхание стало рваным, а взгляд, прикованный к её полузакрытым глазам, горел мрачным триумфом. В самый последний момент, когда внутри него всё вскипело, готовясь к разрядке, он резко, почти рывком, изменил хватку. Его ладони, упершиеся в матрас, напряглись до дрожи. Он рванулся назад, успевая вырваться из неё за долю секунды до того, как его собственное тело содрогнулось от неизбежного. Он тяжело задышал, его грудная клетка ходила ходуном, а карие глаза, подернутые туманом недавней ярости, медленно прояснялись, всё ещё удерживая на себе взгляд Поллианы. В комнате повисла звенящая, густая тишина. Лишь их прерывистое дыхание заполняло пространство. Гарлан смотрел на неё сверху вниз — на её раскрасневшееся лицо, на серебряные пряди, прилипшие ко лбу, на её полуоткрытый, опухший от поцелуев рот. Он не отодвинулся. Напротив, он опустился чуть ниже, опираясь на локти и нависая над ней, чувствуя, как пульс постепенно утихает, оставляя после себя вязкую, тяжёлую негу. Он коснулся её губ мимолётным, почти нежным поцелуем, который в этом контексте казался едва ли не издевательством над её нынешним состоянием. Гарлан тяжело перевалился на бок, увлекая её за собой и прижимая к своей груди. Он не сводил с неё глаз, наслаждаясь тем, как она — разбитая, обессиленная, всё ещё дрожащая от недавнего экстаза — послушно льнет к нему, ища тепла в его объятиях, которые всё ещё были единственным, что у неё осталось в этом безумном мире. Гарлан медленно провёл кончиками пальцев по её щеке, спускаясь к подбородку, заставляя её задержать дыхание. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, суровым и решительным, но в карих глазах, которые сейчас были прикованы к её лицу, светилось нечто редкое: почти осязаемая, холодная нежность, от которой по спине Поллианы пробежала дрожь. — Поллиана, — тихо позвал он. Его голос прозвучал как эхо в пустом зале. Она едва заметно вздрогнула, не открывая глаз, и лишь коротко выдохнула: — Да? Гарлан чуть придвинулся, сокращая то мизерное расстояние, что еще оставалось между ними. Он не хотел сейчас говорить о долге или о Высоком Саде — он хотел говорить на том языке, на котором она сама недавно строила свои страхи. — Ты говорила о них, — медленно начал он, наблюдая, как подрагивают её веки. — О том, что они везде. Поллиана мгновенно напряглась. Её мышцы, только что расслабленные после близости, снова стали как натянутые струны. Она открыла глаза, и в них отразилось то самое болезненное узнавание. Гарлан не отступил. Он видел, как она пытается закрыться, поэтому перехватил её ладонь и прижал к своей груди, туда, где всё ещё неровно билось сердце. — Ты думаешь, что они вычеркивают тебя, — он произносил это не как упрёк, а как констатацию факта, которую он принял и пропустил через себя. — Боишься, что если я — её, если весь этот мир крутится вокруг них, то тебе просто не останется места. Он понимал, что ей нужно что-то большее, чем просто их недавняя близость. Ей нужно было услышать, что она — не просто трофей или временная утеха, а та, чьё присутствие меняет всё. Он сделал паузу, и его взгляд стал невыносимо серьёзным, пронизывающим до самых костей. — Но это не так, — добавил он твёрдо. — Послушай меня. Если даже… если даже я — её, по крови, по долгу — я всё ещё твой. Это твоя территория, Поллиана. Никто никогда не сможет забрать у меня то, что я отдаю тебе. Он замолчал, давая ей возможность осознать эти слова. Он пытался достучаться до неё на том же языке отчаяния и собственности, на котором она сама пыталась описать свою проблему. Он хотел, чтобы она поняла: она не трофей, который они делят. — Тебе не нужно ни с кем бороться, — прошептал он, поворачиваясь к ней и приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть её лицо в полумраке. — Ни с Аксарией, ни с Деймоном. Слёзы, которые так долго душили её, наконец прорвали плотину. Поллиана всхлипнула — звук был тихим, почти детским, — и по её щеке покатилась первая, горячая дорожка. Она смотрела на Гарлана, и в этот миг он перестал быть для неё тем сложным, пугающим мужчиной, чьё внимание нужно было выгрызать зубами. Он был единственным, кто видел этот бардак в её голове и не отшатнулся. Гарлан с обезоруживающе милой, почти мальчишеской улыбкой, которая так редко прорывалась сквозь его маску рыцаря, протянул руку. Его большой палец невесомо стёр слезинку с её скулы. — Ну, ну, — тихо пробормотал он, наблюдая, как её губы дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. Он склонился к её виску, задерживаясь губами на мягкой коже, и прошептал, обдавая её жаром: — Не нужно слез. Она слабо, почти виновато улыбнулась, всхлипнув в последний раз. Гарлан притянул её к себе, уткнувшись носом в её висок, и поцеловал — долго, успокаивающе. Гарлан сделал глубокий вдох, словно готовясь нырнуть в ледяную воду. Было видно, как напряглись его скулы — упоминание Деймона рядом с именем его сестры до сих пор резало его по живому, даже если он старался сохранять маску спокойствия. Но он обещал быть честным, и сейчас эта честность была единственным способом вылечить Поллиану. — Аксария любит тебя, Поллиана, — произнёс он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Как сестру, как свою отраду. Это не изменилось, даже если она хранит секреты. Поллиана судорожно зажмурилась, пряча лицо в его ключице. Она не хотела слышать это из его уст, не хотела подтверждения, что её подруга — человек, способный лгать. Она сжалась в комок, желая просто раствориться в его тепле. Гарлан выждал секунду, взвесил каждое слово, и, словно делая над собой усилие, продолжил тише, почти нехотя: — И Деймон… — он сделал паузу, чувствуя, как она напряглась под его рукой. — Он тоже. По-своему, странно, как умеет только он, но… да. Он тоже. Поллиана издала тихий, надрывный смешок, который тут же перешел в новый всхлип. Усмешка сквозь слёзы — горькая, полная боли, — отразилась на её лице. Она понимала, что он прав, но принять это сейчас было сродни пытке. Гарлан ласково притянул её голову так, чтобы она снова посмотрела на него. Его пальцы мягко перебирали пряди её волос, успокаивая её рваное дыхание. — Ты любишь их обоих, — сказал он, и в его голосе прозвучало сочувствие, в котором не было и капли притворства. — А это значит, что и ты не становишься меньше в их сердцах или их жизнях. Ты не исчезаешь от того, что в их мире появляются другие люди, другие связи, другие тайны. Твоё место — это не кусок пирога, который можно отрезать и отдать кому-то другому. Это твоё право по праву крови и любви. Оно никуда не делось, Поллиана. Поллиана подняла взгляд. В полумраке она увидела, как Гарлану тяжело — как его челюсть сжата, как в глубине его карих глаз промелькнула тень усталости от самой мысли о связи сестры с Таргариеном. Он говорил это через силу, переступая через собственную ревность и неприязнь, только чтобы ей стало легче. Слёзы на её глазах высохли, сменившись пронзительной нежностью. Она подалась вперёд, не говоря ни слова, и мягко, почти невесомо коснулась его губ своими. Это был поцелуй благодарности — за правду, за терпение, за то, что он выставил свою душу на свет, лишь бы защитить её от темноты собственного разума. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как Гарлан выдыхает, наконец отпуская напряжение, и как его руки обнимают её уже не властно, а бережно. Гарлан медленно отстранился, его лицо — обычно открытое и «галантное» — застыло, превратившись в холодную маску Тирелла. Он не искал в ней предательства, теперь он искал защиты для своей крови. — Расскажи мне, — выдохнул он. Голос его был низким, почти угрожающим в своей тишине, но в этом не было злости — только холодная необходимость расставить все фигуры на доске. Поллиана замерла, чувствуя, как внутри снова ворочается ледяной ком тревоги. — Что рассказать? — прошептала она, притворяясь непонимающей, хотя её сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Гарлан чуть прищурился. — Что у неё с ним? Он не верил в случайности. Он видел её ссору, её слёзы, слышал этот её отчаянный тон, когда она произносила имена Аксарии и Деймона в одном ряду, и теперь пазл сложился. — Рассказывай, — Гарлан чуть подался вперёд, и его пальцы слегка сжали её кожу, требуя ясности. — Всё, что видела. С самого начала.