Часть 17

Сознание возвращалось медленно, как вода, заполняющая пустоту. Эвелин не сразу поняла, что проснулась — слишком глубоким был сон, слишком плотным и теплым было одеяло реальности, в которое она была укутана. Первое, что осознало ее тело, — это отсутствие тяжести. Качка, мучившая их всю прошлую ночь, исчезла. Яхта больше не швыряло, не бросало с волны на волну; теперь она стояла в вязком, почти неподвижном спокойствии. Второе, что она ощутила, — это запах. Дорогой, сложный, мужской запах Джеффри, глубоко въевшийся в подушки. Табак с оттенками вишни и виски, терпкий ветивер и, как ни странно, свежий озон, принесенный с моря через приоткрытый люк. Она приоткрыла глаза. Каюта тонула в утреннем полумраке, но не в том давящем мраке шторма, а в мягком, приглушенном серебре рассвета. Свет струился через узкое окно-иллюминатор, рисуя на деревянной обшивке стен мерцающий водный узор. Простыни из черного шелка, смятые, сбитые в ком, лежали вокруг нее, как остывшая лава. Она повернула голову. Подушка Джеффри все еще хранила вмятину от его головы, но само место было пустым. Тишина стояла хрустальная. После рева генератора, воя ветра и криков о помощи, которые ей чудились в каждой волне, эта тишина казалась нереальной, почти потусторонней. Слышно было лишь, как где-то в недрах яхты тихо гудит кондиционер, да за бортом с мягким, бархатным «чпоком» плещется вода о корпус. Эвелин села, придерживая рукой грудь. Шелковая ночница сползла с одного плеча, открывая бледную кожу. У нее заломило поясницу, но боль была приятной, свидетельствующей о том, что прошлая ночь была не сном. Она повела плечами, разминая затекшую шею, и тут взгляд ее упал на спинку кресла у туалетного столика. Там висел его халат. Она узнала эту тяжелую, струящуюся ткань. Темный, как полуночное небо, шелк с едва заметной, почти невидимой рельефной полосой. Джеффри всегда носил его после душа. Повинуясь внезапному порыву, она поднялась, ступая босыми ногами по ворсистому ковру цвета слоновой кости. Стянув халат с кресла, она накинула его на плечи. Ткань была прохладной, но уже через секунду она нагрелась от ее тела. Халат был огромен для нее, как одеяло для ребенка. Рукава свисали на полметра ниже пальцев, а подол волочился по полу, когда она шла. Она подвернула рукава до локтей, запахнулась и, чувствуя себя в этом коконе из его запаха в тысячу раз увереннее, чем в собственной одежде, выскользнула из каюты. На палубе ее встретил свет. Он был ослепительно-белым, почти стерильным, отражаясь от идеально белого борта «Авроры». Океан был поразительным. Вчера он казался чернильно-черной бездной, готовой поглотить их, а сегодня — это был аквамарин. Прозрачная, чистая вода цвета дорогого ювелирного камня переливалась под утренним солнцем, уходя вдаль до самого горизонта, где небо и море сливались в одно целое. Ни берега, ни островов, ни других судов. Только они, и этот бесконечный простор. Джеффри стоял у самого носа. Спиной к ней. Даже со спины он казался воплощением силы и непоколебимости. Он стоял лениво, с едва заметной расслабленностью, опершись бедром о металлические поручни, но в каждом изгибе его широких плеч чувствовалась та самая пружина, которую она успела изучить досконально. Ветер, теплый и соленый, трепал его черные с серебром волосы, откидывая их назад, обнажая мощный затылок и линию жесткой челюсти. На нем были только простые черные брюки, сидящие на нем идеально, и белая льняная рубашка с расстегнутым до груди воротом. Складки ткани развевались на ветру, открывая рельеф мышц груди. Он не обернулся, но она знала, что он слышит каждый ее шаг. Его рука, лежавшая на поручне, чуть дрогнула, подстраиваясь под ее приближение. И когда она подошла почти вплотную, остановившись в нерешительности в полушаге, его правая рука безошибочным, отточенным движением метнулась назад. Его горячая, широкая ладонь накрыла ее талию поверх его же халата, с силой, не терпящей возражений, притягивая ее к его боку. — Проснулась, мисс Кларк? — спросил он, и его голос, низкий, утробный, прозвучал прямо над ее ухом, несмотря на то, что он даже не повернул головы. Вибрация его баса прошла сквозь ткань халата, заставляя ее кожу покрыться мурашками. — Ты проспала Нью-Йорк. Прилив вынес нас дальше, чем я планировал. Мы сейчас в нескольких сотнях миль от любой юрисдикции нашего «высокочтимого» Сената. Эвелин сделала вдох, глубокий, соленый, и повернула голову, чтобы видеть его профиль. — Куда мы плывем, Джеффри? — спросила она. В ее голосе больше не было страха или привычной колючей защиты. Был лишь спокойный, взрослый интерес. Она подняла глаза, щурясь от солнца, и почувствовала, как тонкая кожа на ее шее сжимается от тяжести черного шелкового чокера, который он надел на нее прошлой ночью. — Впереди понедельник. — продолжила она, но в голосе проскользнула легкая, почти шутливая ирония. — В офисе «Морган Корп» нас ждут отчеты по Q3, инвесторы из Токио будут рвать факсы, а Стивен из бухгалтерии, наверное, уже залил свой кофе в клавиатуру от стресса. Джеффри наконец повернулся. Плавно, тяжело, как пробуждающийся хищник. Он поставил чашку с остывшим кофе на столик рядом и теперь нависал над ней всей своей мощью. Вблизи она увидела легкую усталость вокруг его глаз, почти незаметную — цену бессонной ночи, — но глаза его горели темным, глубоким огнем. Это был взгляд мужчины, который больше не ищет подтверждений. Он все решил. — Офис подождет, Эвелин, — сказал он. Его голос стал тяжелее, увереннее. Он протянул руки и сжал ее лицо в своих ладонях, большие пальцы легли на скулы, приподнимая ее голову так, чтобы она смотрела снизу вверх. — Мир не рухнет, если мистер Морган и его лучший аналитик пропадут с радаров на пару дней. Ты уже сделала свою работу. На бирже, где ты выиграла мне состояние. Перед лицом закона, где ты утерла нос прокурорам. И здесь… — он сделал паузу, и его взгляд многозначительно скользнул вниз, к ее губам, к утренней влажности ее кожи, к серебряному кольцу на ее шее. — Здесь ты доказала мне все, что было нужно. И даже больше. Его голос стал совсем тихим, интимным, предназначенным только для нее. — Наш контракт, — сказал он чеканно, как приговор, — окончен. Я вычеркиваю этот долг. Чек оплачен. Но то, что произошло этой ночью… — его пальцы чуть сжались на ее скулах, — это не работа. Это не сделка. Ты больше не моя подчиненная. Ты не моя должница. И даже не моя игрушка. Эвелин почувствовала, как перехватило дыхание. Она видела, как его зрачки расширились, затягивая чернотой радужку. — Это финал твоей прежней жизни, — прохрипел он. — Той, в которой ты боялась, что тебя не заметят. Той, в которой ты пыталась быть удобной. А теперь… — его лицо склонилось к ней совсем близко, и она снова утонула в запахе табака, мяты и горячей мужской кожи. — Это начало нашей жизни. Ты — моя королева, Эвелин. Безвозвратно. Без вариантов. Без оглядки. Он наклонился. Его поцелуй был не таким, как вчера. Вчера была победа, триумф, захват. Сегодня — это была тяжелая, почти суровая нежность. Это был поцелуй собственника, который принял решение нести ответственность. Он целовал ее глубоко, медленно, смакуя, вплетая свои пальцы в ее спутанные волосы на затылке, придерживая ее голову, как самую ценную реликвию. Эвелин закрыла глаза. Ее пальцы вцепились в ткань его рубашки на груди, сжимая в кулаках. Она чувствовала, как дрожит ее тело, но это была не дрожь слабости — это была дрожь освобождения. Под ногами мягко покачивалась палуба, а вокруг был только океан. Где-то там, на горизонте, остался Нью-Йорк с его башнями и правилами. Где-то там осталась та Эвелин, которая носила серые костюмы и боялась повысить голос. Она оторвалась от его губ, тяжело дыша, и посмотрела ему в глаза. Лицо Джеффри было суровым, почти непроницаемым, но в уголках его глаз она заметила ту самую, циничную, самодовольную искру, которая появилась там в первую ночь их знакомства, когда он предложил ей этот безумный контракт. — Это не похоже на счастливый конец в розовой книжке, — тихо сказала она, касаясь губами его подбородка. — Это не конец, — ответил он, усмехнувшись той самой ухмылкой. — Это начало. И это лучше любой сказки, потому что это правда. Ты будешь ненавидеть меня за то, как я ревную. Ты будешь злиться, когда я буду принимать решения за нас обоих. Но ты всегда будешь знать, что ты моя, — он коснулся пальцами серебряного кольца на ее шее. — Ты хотела быть у руля? — он оглянулся на штурвал в рубке и снова посмотрел на нее. — Держи штурвал. Я купил эту яхту для тебя. Ну, вообще-то, для нас, но формально — это твоя. И это твой горизонт. Выбирай любое направление. Эвелин рассмеялась. Коротко, звонко, выдыхая напряжение последних недель. Она взяла его за руку и, опираясь на его сильное плечо, шагнула к штурвалу. Океан перед ними был бесконечен.