Там, где пахнет корицей и конфликтом

Глава 1. Там, где пахнет корицей и конфликтом Анютік ненавидела субботу. Не потому, что в субботу нужно убирать или идти на нелюбимую работу. А потому, что каждую субботу в три часа дня её переполненная коммуналка превращалась в филиал сумасшедшего дома. Повод был великий: «Чайная церемония имени Ён 20діток ВЕЛЕВЕ». Ён была личностью легендарной. Двадцать детей (не её, она просто фанатела от числа 20 и носила футболку с надписью «20/20») и болезненная любовь к британской музыке. ВЕЛЕВЕ — это был её личный бренд, расшифровку которого никто не знал, но все боялись спросить. — Дорогая, передай сахар, — промурлыкала Іва Раманавна, располагаясь на продавленном диване с чашкой, больше похожей на пивную кружку. Іва была женщиной высоких стандартов и низкого порога терпимости к дуракам. Анютік, хрупкая брюнетка с вечно испуганными глазами кролика, протянула сахарницу. И тут же вздрогнула, потому что дверь с грохотом распахнулась. Вошел ОН. Ілюша Груша Фулі. Альфа. Даже слово «альфа» не полностью описывало эффект его присутствия. Это был мужчина, от которого, казалось, исходили волны направленной энергии. Высокий, широкий в плечах, с вечной небритостью и взглядом человека, который готов свернуть горы, но предпочёл бы свернуть шею кому-то, кто неправильно поставил чайник. — Кто посмел сожрать мой дошик? — голос Илюши прозвучал как удар грома среди безоблачного неба. Ніка Бітлз Профурсєтковна, которая как раз в этот момент тайком заваривала пакетик с мятой (мерзость, по мнению Ён), подавилась. — Это был не я, я вяжу, — быстро сказала Катя Алегавна Обухав, делая вид, что её крючок для вязания — это аргумент в споре. — Обухав, я видел крошки у тебя на кофте, — Илюша сузил глаза. — Ты похожа на сцену после концерта группы «Король и Шут». Анютік замерла. Она сидела ближе всех к нему. И самое ужасное — её совершенно не пугал этот огромный разъярённый альфа. Ну, то есть пугал. Но по-другому. Внутри у неё всё трепетало так, что хотелось провалиться сквозь землю. — Ілюша, успокойся, — тихо сказала она, даже не глядя на него. — Я куплю тебе новый дошик. Два. Фули резко повернулся к ней. Навис. Его тень накрыла Анютік целиком. — Анюта, ты за меня решила не переживать? — хмыкнул он. — Я не про дошик. Я про принцип. — Принцип разорения запасов лапши быстрого приготовления? — подала голос Женя Дрожжи, до этого молча сидевшая в углу с ноутбуком. Женя была ВЛВ (Великий Лидер Ворчунов) и носила это звание с гордостью. — Илюша, ты похож на медведя, у которого украли малину. Жалкое зрелище. Комната замерла. Противостояние альфы и ВЛВ обещало быть эпичным. Глава 2. Эпидемия нежности Ён 20діток ВЕЛЕВЕ наконец выключила свою музыку (плейлист The Beatles на повторе) и вышла из своей комнаты в халате с принтом «Yellow Submarine». — Прекратите базар, — заявила она устало. — Я сейчас заварю настоящий чай. Пуэр. А вы тут… энергетику не ту распространяете. Илюша закатил глаза, но всё же сел. Куда? Естественно, рядом с Анютік. Потому что другого свободного места не было. Ага, конечно. В углу Женя освободила целый диван, демонстративно подвинувшись. Илюша выбрал стул, на котором едва помещалась одна его задница, и придвинулся к Анютік так, что их колени соприкоснулись. Анютік дёрнулась, словно её ударило током. — Сиди смирно, — прошептал он так, чтобы слышала только она. — А то скажу всем, что ты тайком сожрала тот дошик. Я знаю, это была ты. Её щёки залились краской цвета пиона. Глаза стали влажными. — Не смей, — выдохнула она в ответ, и в её голосе прозвучало не возмущение, а мольба. Илюша внутри что-то щёлкнуло. Он любил её такой — перепуганной, покрасневшей, сжимающей край собственной кофты до побеления костяшек. Ива Раманавна, наблюдая за этой сценой, обменялась многозначительным взглядом с Катей. — Гляди, — прошептала Ива. — Опять начинают свой «я тебя ненавижу» танец. — Не нравится — не смотри, — философски пожала плечами Катя, продолжая вязать явно чересчур длинный шарф. — Или смотри. Это бесплатный театр. Ніка Бітлз Профурсєтковна воспользовалась моментом и всё-таки украла печенье из вазочки, которую выставила Ён. Ніка была мастерицей наживы на чужих конфликтах. Пока Илюша буравил взглядом Анютік, а та пыталась сделать вид, что её интересует узор на обоях, Ніка слопала три штуки. — Ты, — вдруг рявкнул Илюша, не оборачиваясь. — Профурсєтковна. Положи печенье. — Я ничего не брала! — пискнула Ніка, застыв с рукой в вазе. — У тебя на губах сахарная пудра. И хлебные крошки. И, кажется, совесть. Женя Дрожжи в своём углу заржала так громко, что с потолка посыпалась побелка. Ён трагично воздела руки к небу: — Вы оскверняете мою чайную церемонию! Это сакральное действо! Это момент дзен-медитации! — Какой дзен, ВЕЛЕВЕ, — проворчал Илюша. — Ты медитируешь на то, как Ніка ворует печенье, как Ива строит глазки Обухав, а Дрожжи строчит свой роман про унылых питерских панков. — Во-первых, не панков, — поправила Женя. — Во-вторых, это важно для культуры. Глава 3. Там, где нежность побеждает токсичность Наступила тишина. Тишина, в которой было слышно, как тикают настенные часы, подаренные бабушкой Ивы, и как часто дышит Анютік. Илюша взял её за руку под столом. Этот жест был таким контрастным с его грубой внешностью — неожиданно нежный, почти неуклюжий. Его пальцы, способные одним движением смять алюминиевую банку, осторожно гладили её тонкое запястье. — Не обижай её, — вдруг сказала Ива Раманавна громко. — Видишь, она вся красная, как рак на сковородке. — Она покраснела, потому что ей жарко, — отрезал Илюша, но руку не убрал. Наоборот, переплёл их пальцы. Анютік хотела вырваться. Честно хотела. Он же альфа. Он же грубый, невыносимый, постоянно орёт про дошик и топчет её любимые цветы в горшке (не специально, просто не смотрит под ноги). Но почему её тело не слушается? Почему её пульс отбивает ритм «люблю-ненавижу-ненавижу-люблю»? — Я случайно, — соврала Анютік про дошик. — Я хотела твой съесть, а потом испугалась, что ты меня убьёшь. И доела. — Испугалась, но доела, — повторил Илюша, и в его чёрных глазах заплясали бесенята. — Анюта, ты уникальный экземпляр. Обычно люди сначала едят, а потом боятся. А ты сначала боишься, потом всё равно ешь. — Так дешевле, — буркнула она, утыкаясь носом в плечо. Ей-богу, она не понимала, как это произошло. Просто её потянуло к нему, как магнитом, вопреки логике, вопреки всем правилам «как выжить рядом с альфой-раздолбаем». Катя Алегавна Обухав, наконец, оторвалась от вязания и заметила этот интимный момент. — О-о-о, — протянула она. — Глядите, у нас тут Ромео и Джульетта на минималках. — Не каркай, — прошипел Илюша, но его ухо, то самое, к которому приблизились губы Анютік, приобрело оттенок спелой вишни. Альфа краснел. Новость дня. Ніка Бітлз Профурсєтковна тихонько достала телефон и сделала фото. За шпионаж и чёрный пиар. Ива Раманавна одобрительно кивнула: «Скинешь в общий чат?» «Без проблем». Ён 20діток ВЕЛЕВЕ наконец заварила свой пуэр, разлила по чашкам и вручила всем с таким видом, будто вручает ядерные коды. — Пейте. И успокойтесь. Это чай, который заставляет забыть о низменных инстинктах вроде поедания чужой лапши. — В моём случае, — вздохнул Илюша, принимая чашку свободной рукой (второй он по-прежнему держал Анютік, и отпускать не собирался), — этот чай должен заставить меня забыть, как сильно меня бесит, что Анюта прекрасна. Тишина. Гробовая. Даже Женя Дрожжи закрыла ноутбук. — Ты только что сказал это вслух? — переспросила Анютік севшим голосом. — Сказал, — обречённо признался Фули. — И, кажется, если я сейчас не уйду, я скажу ещё больше глупостей. Он резко встал, едва не опрокинув стул, и, не глядя на остальных, вышел в коридор. Анютік, побледнев, бросилась за ним, не сказав ни слова. Чашка с пуэром осталась нетронутой. Глава 4. Флафф на руинах гордости В коридоре пахло старой краской и кошачьей мятой (кот Илюши, Борис, был наркоманом). Анютік догнала альфу у лестничной клетки. — Стой, — выдохнула она, хватая его за рукав. — Зачем? Чтобы ты сказала, что я тебе противен? — он даже не обернулся, но голос дрогнул. Илюша Груша Фули, гора мышц и токсичной маскулинности, стоял к ней спиной, боясь показать глаза. Потому что в них, мать его, стояли слёзы. Не от обиды. От собственной уязвимости. — Ты дурак, — сказала Анютік. Это было не оскорбление. Это была констатация медицинского факта. Она подошла вплотную, обошла его и встала так, чтобы видеть лицо. А потом сделала то, чего никто не ожидал: встала на цыпочки, обхватила его шею руками и поцеловала. Илюша опешил. Всего на секунду. А потом его руки, тяжелые и сильные, сомкнулись на её талии, прижимая к себе так крепко, словно она была единственным якорем, удерживающим его в реальности. — Я думал, ты меня ненавидишь, — прошептал он в её волосы. — Я и ненавижу, — ответила она. — Но это не мешает мне любить тебя. И твой дурацкий дошик. — Ах ты маленькая… Он не договорил. Потому что поцелуй стал глубже, а руки начали скользить по её спине в том самом танце, который был помечен как NC-17 только в намёках — горячих, до мурашек, но оставшихся за кадром, потому что в коридоре могла выйти Ён с пуэром. Анютік отстранилась первой, тяжело дыша, с взъерошенными волосами и предательским румянцем. — Пойдём обратно, — сказала она. — А то они там уже гадают, кто кого убил. — Пусть гадают, — хмыкнул Илюша, но позволил увести себя. И только на пороге комнаты он наклонился к её уху и добавил шёпотом, так, чтобы никто больше не слышал: — Ты моя, Анюта. Твои проблемы с моей лапшой, моё чувство юмора, твоя любовь ко мне через ненависть. Всё это наше. Она только кивнула, не в силах говорить. Эпилог. Любовь/Ненависть и ещё 19 категорий В комнате их встретили осуждающими взглядами. — Я так и знала, — торжествующе сказала Ива Раманавна. — Через два месяца — свадьба. — Не через два, — буркнул Илюша, падая на своё место и увлекая Анютік к себе на колени. Всеобщее оханье и аханье было ему до лампочки. — Через год. Сначала я куплю ей квартиру без вас всех. — Мы обижены! — в один голос заявили Ніка и Женя. Анютік уткнулась в плечо своего грозного альфы и улыбнулась. Она всё ещё ненавидела субботу. Но теперь — чуть-чуть меньше. Потому что суббота пахла пуэром, спором о дошике, вязанием Кати, чёрным юмором Жени, воровством печенья Ники, мудростью Ивы и её собственным, выстраданным, невозможным счастьем. Ён 20діток ВЕЛЕВЕ поставила перед ними по новой чашке. — Тишина, — сказала она. — Сейчас будет Side B альбома Abbey Road. — Опять? — вздохнула Катя. — Вечность, — мечтательно поправил Илюша, глядя только на Анютік. И это была чистая правда.