Часть 1

Сознание возвращалось рывками, неохотно, словно выталкивая меня из вязкой, густой темноты на поверхность реальности. Я очнулся на полу, и первым, что я почувствовал, была боль — глубокая, тупая и ноющая, разлившаяся по всему телу свинцовой тяжестью. Мышцы затекли так, будто я пролежал здесь не один час в неестественной, скрюченной позе. Каждая клеточка тела ныла, протестуя против малейшего движения. Попытка встать на ноги далась мне с огромным трудом и открыла первую из странностей этого дня. Я опустил взгляд на свои руки, но то, что я увидел, руками в привычном понимании не было. Мои конечности от кистей до самых локтей были заключены в громоздкие, монолитные каменные наручи. Они выглядели устрашающе — грубые, однотонные, без единого намека на стыки или застежки, словно их высекли из цельной скалы. Каждая рука была закована по отдельности, что сохраняло хоть какую-то видимость мобильности, но о мелкой моторике можно было забыть. Странным было другое: несмотря на свой внушительный, массивный вид, весили эти оковы на удивление мало. Словно это был не камень, а искусный муляж из какого-то неведомого легкого материала, лишь имитирующий тяжесть и мощь скальной породы. Наконец, преодолев сопротивление собственного одеревеневшего тела, я с усилием поднялся на ноги, и передо мной предстала полная картина моего нового места обитания. Это была камера. Небольшое помещение с бледными, серо-синими стенами, на которые было физически тяжело смотреть — настолько холодным и унылым был этот цвет. Массивная камерная дверь, покрытая слоями металла и заклепок, не предвещала легкой прогулки наружу. Чуть поодаль, в углу, на тяжелых, грубо выкованных цепях была подвешена к стене пустая железная шконка. Она напоминала скорее полку в склепе, чем спальное место. И единственным источником света служило высоко расположенное окно, забранное толстыми вертикальными прутьями, сквозь которые в камеру проникал поток насыщенного, неестественно алого цвета. Забраться туда или хотя бы разглядеть, что находится снаружи, не представлялось никакой возможности ввиду моей физической ограниченности и громоздких кандалов. Но самым тревожным сигналом стало небо, видневшееся за решеткой. Оно было не голубым и не земным. Тяжелое полотно выцветшего багрянца, подсвеченное неизвестным источником света — явно не привычным Солнцем, — с редкими облаками причудливой, неправильной формы. От этого зрелища по спине пробежал холодок понимания: я не на Земле. Это осознание ввинтилось в мозг ледяной иглой, заставив на мгновение забыть и о боли в теле, и о каменных оковах. Но насладиться скудным убранством этого узилища и осмыслить свое положение мне не позволили. За дверью раздался тяжелый звук шагов, а затем резкий, басистый и не терпящий возражений мужской командный голос прорезал тишину: — Без резких движений! Отойдите от двери и станьте лицом к стене! Живо! Инстинкт самосохранения сработал быстрее рассудка. Поняв, что любое неповиновение или возражение лишь усугубит ситуацию, которая и так складывалась, мягко говоря, не в лучшую для меня сторону, я беспрекословно выполнил требование. Медленно, стараясь не делать резких движений, я повернулся лицом к холодному камню стены. За спиной лязгнул тяжелый засов, и с мерзким скрежетом дверь отворилась. Судя по звукам, в помещение вошли трое, не считая меня. Первым был явно тот самый бугай с командным голосом. Его тяжелые, уверенные шаги сопровождались лязгом и звоном массивных доспехов, от которых веяло угрозой и несокрушимой силой. Второй была женщина — её спокойные, размеренные шаги каблуков четко выделялись на фоне металлического скрежета брони, словно ритмичный стук метронома. И, наконец, третий — его шаркающие, слегка торопливые шаги терялись на общем звуковом фоне, создавая впечатление человека привыкшего быть в тени. — Просканируйте его, — произнесла вошедшая женщина. Её голос был под стать шагам — ровный и равномерный, но с обволакивающей, елейно-бархатистой ноткой, которая странным образом сочеталась с холодной властностью, не вызывая при этом отторжения. Не прошло и минуты, как тот, чьи шаги были шаркающими, приблизился ко мне почти вплотную. За спиной раздались характерные звуки сканера: низкое гудение, вперемешку с высокочастотными сигналами и потрескиванием. Весь процесс анализа занял на удивление мало времени. Устройство пискнуло в последний раз и затихло. — Чисто, — раздался позади меня мягкий, хрипловатый баритон сканировавшего. Судя по удаляющимся шагам, он отошел чуть в сторону, освобождая пространство. — Хорошо, теперь можешь развернуться, — разрешил всё тот же женский голос. Он звучал скорее дружелюбно, но в глубине его таился ледяной холод, не предвещавший ничего хорошего в случае непослушания. — Только, пожалуйста, без резких движений. Вильям не любит дерганых. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я увидел перед собой весьма интересную, разношерстную картину. В центре, прямо у двери, стояла она — та самая обладательница бархатного голоса. Даже в скудном освещении камеры она выглядела эффектно: длинные, доходящие до плеч волосы насыщенного черно-коричневого цвета, ниспадающие на обнаженные плечи. Одета она была лишь в облегающий красно-черный топик, короткие черные бриджи и бледно-рыжеватое меховое болеро, небрежно накинутое поверх открытой одежды. Её кожа имела явно розоватый оттенок, что придавало ей еще более экзотический вид. Слева от неё возвышался тот самый титан, о котором она упоминала — Вильям. Он был облачен в черные, как смоль, доспехи с серебряной окантовкой и витиеватыми узорами на массивных наплечниках. Шлем на нем отсутствовал, открывая взгляду его лысую голову пепельно-смуглого цвета и тяжелый, исподлобья, взгляд, от которого напрочь отпадало любое желание возражать или перечить. В руке, закованной в латную перчатку, он держал массивное древко гигантской алебарды, и без того усиливая свой грозный, неумолимый вид ходячей скалы. Третьим в их компании был мужчина явно немолодого возраста, с длинной клинообразной бородкой и небольшими, слегка подвернутыми вверх усами. Он был одет в некое подобие широкого серого кимоно, черные штаны и бежевую рубашку, а в руках держал тот самый необычный сканирующий прибор. — А ты милашка... — ехидно улыбнувшись, протянула женщина, с откровенным интересом разглядывая меня. Её взгляд прошелся сверху вниз, от чего я внезапно почувствовал себя экспонатом в музее. — Только ты бы прикрылся, негоже расхаживать перед другими, в чем мать родила, а особенно перед девушками. Потребовалась секунда, чтобы смысл её слов достиг затуманенного сознания. Я опустил взгляд и только сейчас осознал, что стою перед ними абсолютно голый. Резкое чувство стыда обожгло щеки. Наверное, я не заметил этого раньше из-за того, что температура в помещении и прохлада камня под ногами были вполне комфортными, не вызывая дрожи. Я тут же попытался прикрыть свои интимные зоны массивными, но относительно легкими каменными ручищами, чтобы избавить остальных от столь вопиющего зрелища. Жест вышел неуклюжим и до смешного беспомощным. — Да не суетись ты так, — она снисходительно усмехнулась, явно забавляясь моим смущением, и небрежно щелкнула пальцами. В тот же миг на железной шконке, которая до этого висела пустой, материализовался аккуратный комплект чистой одежды. Спортивная майка, удобные джоггеры, свободное худи и пара легких кед. Я уставился на этот натюрморт из ткани и обуви, и воодушевление сменилось растерянностью. Как? Как я должен надеть всё это, если мои руки сейчас — это бесполезные каменные глыбы? Я повернул голову к своим гостям, и на моем лице, вероятно, застыло столь вопросительно-непонимающее выражение, что женщина лишь закатила глаза, сетуя на мою беспомощность. Она вновь щелкнула пальцами, и в этот раз весь набор одежды вместе с обувью мгновенно оказался на мне. Я замер от удивления: всё сидело идеально, словно шилось по моим личным меркам. Ощутив, как мягкая ткань легла на плечи, я, наконец, снова стал чувствовать себя похожим на цивилизованного человека. — Думаю, у тебя очень много вопросов, но отложи их на потом, — произнесла женщина, и в её голосе вновь прорезались те самые холодные нотки аристократки. — Мы и так непозволительно задержались из-за твоего... м-м-м... обследования. Хотя, думаю, на один твой вопрос я всё же успею ответить, — она лукаво усмехнулась, сузив глаза и слегка наклонив голову в сторону, словно изучая мою реакцию наперед. Мысли кружили в голове заводными игрушками, сталкиваясь и рассыпаясь, не желая складываться в нужном порядке. Я еще раз скользнул взглядом по лицам своих гостей, стараясь не задерживать взгляд на каждом слишком долго, особенно на массивной фигуре Вильяма. Наконец, я смог выдавить из себя единственный вопрос, который перевешивал все остальные: — Где я? Реакции не последовало. Никто не усмехнулся, не обменялся удивленными взглядами. Они явно ожидали именно этого вопроса. Женщина вернулась в свое спокойное и равнодушное состояние. Её ответ прозвучал настолько буднично и обыденно, словно я спросил у неё который час. — В Аду. Внутри меня будто что-то оборвалось. «Что...?» — этот безмолвный вопрос повис в воздухе, но, судя по выражению моего лица, она прекрасно его прочитала. — Преисподняя. Пекло. Инферно. Хильхейм... — принялась перечислять она с оттенком легкого раздражения, глядя на меня как на несмышленое дитя, до которого нужно донести прописные истины. — Так понятнее? — А... А все эти мифы про неистовый жар, жуткий холод, непроглядную тьму... или это всё неправда? — всё ещё с вопросительным выражением лица, растерянно пробормотал я, понимая, насколько по-идиотски сейчас звучит этот вопрос. — Ну, ты недалёк от правды, — хитро произнесла она, и на мгновение мне показалось, что на её спокойном, фарфоровом лице промелькнула легкая искренняя улыбка. В этот момент старик по имени Олаф, стоявший с краю, деликатно отвлек мою собеседницу. Ей пришлось слегка согнуться, потому что она была на голову выше него, и он что-то быстро зашептал ей на ухо. Дама слушала сосредоточенно, и по мере его слов выражение её лица стремительно менялось, улыбка исчезла без следа. Она быстро вернула состояние спокойствия и холодной, неприступной аристократки, выпрямив спину. — Спасибо, Олаф, — коротко поблагодарила она и, обратив свой взор уже ко мне, добавила тоном, не терпящим возражений: — Идём, мы и так уже непростительно опаздываем! Не став более задерживать остальных и испытывать их терпение, я молча подчинился. Мы вышли из камеры колонным строем: впереди тяжелой поступью шагал Вильям, задавая темп и направление, за ним следовала загадочная дама, а я замыкал процессию, ощущая за спиной шаркающие шаги старика Олафа с его сканером.