Глава 7. Когда одиночество отступает

Одиночество отступает. Днём — за разговорами о еде и обуви с веснушчатой трещоткой. Ночью — за рассказами о Плеядах и Орионе от того, кто знает небо наизусть. Она и не заметила, как этот мир стал почти родным.

***

Утро началось как обычно — с воды. Я продрала глаза, когда солнце уже довольно высоко поднялось (что неудивительно, так как я на рассвете только пришла). Филомена уже возилась у очага — гремела горшками, подкладывала ветки в огонь. Её движения были резковатыми: она явно была не в духе. — Проспала, — буркнула она, не оборачиваясь. — Солнце уже встало, а воды нет. — Встаю, встаю, — пробормотала, путаясь в шкурах. Голова была тяжёлой. Мне снилась какая-то ерунда. А ещё понимала, что теперь Филомена дулась на меня. Я быстренько оделась и взяла вёдра. Стуруха что-то ворчала мне в спину про молодёжь, которая спит до полудня, но я уже выскочила за калитку. Улицы были оживлённее обычного — я действительно опоздала. Обычно я приходила к колодцу первой или второй, а теперь очередь была длиннее. Женщины с кувшинами, служанки с амфорами, мальчишка-раб с деревянным ведром — все стояли и ждали своей очереди. Я встала в конец и приготовилась к долгому ожиданию. Солнце уже поднялось над холмами и начало припекать. Цикады проснулись и завели свою бесконечную песню. Пахло пылью, нагретым камнем, дымом из пекарни. Я переминалась с ноги на ногу и думала о том, что неплохо бы сегодня купить на рынке что-нибудь к ужину — может, рыбы, если Филомена расщедрится. — Это ты, да? — раздался голос у меня над ухом. Я вздрогнула и обернулась. Рядом стояла девушка. Молодая — лет семнадцать, может, восемнадцать. Невысокая, ладная, с круглым лицом и задорным носом, усыпанным веснушками. Волосы тёмные, вьющиеся, выбивались из-под светлого платка. Глаза — карие, живые, любопытные. В руках она держала глиняный кувшин, прижав его к бедру. Она смотрела на меня в упор, без тени смущения. Так смотрят на что-то интересное — на заморскую диковину, на редкого зверя. — Что? — переспросила, не уверенная, что правильно её поняла. — Ты, — повторила она и ткнула в меня пальцем. Без стеснения. Просто взяла и показала. — Та самая чужеземка, которая у старухи Филомены живёт. Я моргнула. Обычно местные меня не трогали. Косились, перешёптывались, но впрямую не заговаривали. А эта стояла и разглядывала меня, как музейный экспонат. — Я, — признала, не зная, что ещё сказать. — Я так и знала! — она просияла и хлопнула себя по бедру. — Я сразу поняла! У тебя лицо другое. И ходишь ты по-другому. И одежда эта странная... — девушка показала на мои кеды, выглядывающие из-под подола. — Что это вообще такое? Это обувь? Из чего она? — Из... — запнулась, не зная, как сказать «резина» на её языке, — из кожи. И ткани. Сложно объяснить. — Кожа и ткань? — незнакомка присела на корточки, чтобы разглядеть кеды поближе. — А почему они такие... толстые? В них не жарко? — Жарко, — призналась. — Но другой нет. — Странные, — вынесла она вердикт и выпрямилась. — Но интересные. А как тебя зовут? — Марго. — Мар-го? — девушка попробовала имя на вкус, растягивая гласные. — Чудное имя. У нас таких нет. А я — Ксантиппа. — Она ткнула себя в грудь большим пальцем. — Но все зовут меня Ксанта. Потому что я светлая. — показала на свои волосы, которые на самом деле были тёмными, но у корней, если приглядеться, отливали рыжиной. — Ну, была светлая в детстве. Сейчас уже нет, а имя осталось. Как память о прекрасном прошлом. Она вздохнула с таким трагическим видом, что я чуть не рассмеялась. Правда большую часть её рассказа я додумывала из интонаций девушки. Всё-таки нужно ещё больше времени, чтобы понимать спокойно разгорный. Боюсь представить, как люди учат ещё письменность... — А ты откуда? — спросила Ксанта, снова переключаясь на меня. — Про тебя разное говорят. Кто говорит — с материка. Кто говорит — с островов. А мне интересно знать точно. — Издалека, — ответила. — Очень далеко. На север. Там холодно. — Холодно? — она поёжилась. — Это как? — Зимой падает... — блин, как сказать «снег»? —Белый, холодный. Как мука, только из воды. — С неба падает мука? — девушка округлила глаза. — Врёшь! — Не вру. Он тает, когда трогаешь. — Чудеса, — пробормотала она. — А у вас там все такие же странные, как ты? — Ещё более странные, — ответила, и это было чистой правдой. — А что ты ешь? У вас еда другая? — Другая, — кивнула. — У нас есть... — я запнулась, пытаясь вспомнить простое блюдо, которое можно объяснить. — Суп. Это вода с овощами и мясом. Горячая. — Ну, суп у нас тоже есть, — разочарованно сказала Ксанта. — А что-то другое? — У нас есть... — задумалась, — блины. — Блины? — она попробовала слово на вкус. Правда исковеркала это слово максимально. — Это как? — Как лепешки. Только тоньше. Их сворачивают и макают в мёд. — В мёд? — оживилась. — Это я понимаю. Мёд — это вкусно. После этого помолчали секунд десять. И тут она резко подалась вперед. — Ты мне нравишься! Ты смешная. — Спасибо. Ты тоже смешная. — Я знаю! — Ксанта просияла. — Все так говорят. Очередь двигалась, и мы понемногу продвигались к колодцу. Ксанта болтала без умолку, и мне почти не нужно было отвечать — только кивать и иногда вставлять короткие фразы. — Я тебя давно заметила, — говорила она, перекладывая кувшин с бедра на бедро. — Ты каждое утро приходишь. Всегда одна из первых. И всегда молчишь. Я думала — может, ты гордая. Или заносчивая. А ты просто языка не знаешь. Ты разговариваешь как ребёнок! — Не гордая, — подтвердила. — Просто... слов нет. — Ну, теперь есть, — заявила она. — Я тебе буду помогать. Я удивлённо на неё посмотрела. — Что? — девушка пожала плечами. — Мне интересно. Ты чужеземка, ты видела то, чего никто здесь не видел. А я всю жизнь на Итаке. Дальше соседнего острова не была. Хочется хоть послушать про дальние земли. — Там... — замялась, — там всё другое. Подошла моя очередь. Я опустила ведро в колодец — ворот скрипнул, вода заплескалась в темноте. Ксанта стояла рядом и продолжала болтать. — А как у вас одеваются? У вас все ходят в таких... — она снова показала на мои кеды, — в таких странных сандалиях? — Не все. У нас много разной одежды. У женщин — платья. У мужчин — штаны. — Штаны? — хихикнула. — Это как? Я попыталась объяснить, что такое штаны, но получалось плохо. Ксанта смеялась, прижимая ладонь ко рту, чтобы не шуметь слишком громко. Женщины в очереди оборачивались на нас и неодобрительно качали головами. Я чувствовала их взгляды — «Опять эта чужеземка, и ещё эта трещотка к ней прицепилась». Но мне было всё равно. Впервые за долгое время я чувствовала себя... нормально. Почти как дома. Как будто я снова в театральном буфете, и мы с коллегой обсуждаем какую-то ерунду между репетициями. Ксанта помогла мне поднять второе ведро — без спросу, просто взялась за верёвку и потянула. — Тяжёлое, — прокомментировала она. — Как ты их таскаешь каждый день? — Привыкла, — сказала я. — А давай я тебе помогу? Мне всё равно в ту сторону. Я хотела отказаться по привычке — «я сама», — но Ксанта уже подхватила одно ведро и зашагала вперёд. Она тащила и своё ведро, и моё взяла. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Мы шли по утренним улицам. Солнце поднялось выше, тени стали короче. Где-то стучал молот кузнеца, пахло свежим хлебом. Ксанта шла и болтала — о рынке, о ценах на оливки, о том, что её тётка опять поссорилась с соседкой из-за козы, которая объела виноградник. Я слушала и улыбалась. Её болтовня была как белый шум — не требовала ответа, просто заполняла тишину. Ещё мне было смешно, что большую часть рассказов я просто не понимала. У калитки Филомены она остановилась и отдала мне ведро. — Ну, я пойду, — сказала она. — А то меня дома хватятся. — Спасибо, за помощь. И за... — я поискала слово, — разговор. — Да ладно! — Ксанта махнула рукой. — Я сама рада. Скучно же каждый день с одними и теми же. А ты — новенькая. Это интересно. Я к тебе решалась подойти месяц, но ты всё время была в самом начале очереди, а я только подходила к концу. Она уже повернулась уходить, но вдруг остановилась. — Слушай, — девушка обернулась и прищурилась, — а может, завтра опять вместе? Ну, к колодцу? Вдвоём веселее. И ты мне ещё про свои... штаны расскажешь. И про... Вообщем про всё. Я почувствовала, как в груди что-то дрогнуло. Как же мне этого не хватало. — Давай, — искренне улыбнулась. — Вот и хорошо! — Ксанта просияла и зашагала по улице, размахивая уже своим кувшином. На ходу она что-то напевала — простой мотив, который я уже слышала на рынке. Местная песня. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. У меня появилась подруга. Первая в этом мире. И от этого было так странно и так хорошо, что я стояла у калитки и глупо улыбалась, пока Филомена не крикнула из дома: — Ты воду принесла или уснула там?! — Иду! — крикнула в ответ и вошла во двор. День пошёл своим чередом — вёдра, рынок, травы. Но теперь всё было чуть-чуть иначе. Чуть-чуть легче. Потому что где-то на соседней улице жила девушка с веснушками и любопытным носом, которая хотела знать про штаны и сама была готова болтать без умолку.

***

Вечер опустился на Итаку мягко, без резких красок. Небо медленно густело — из голубого в синее, из синего в фиолетовое, из фиолетового в чернильное. Я выскользнула из дома, как только Филомена задышала ровно и глубоко, и пошла к бухте. Тропа была знакомой — я могла бы пройти её с закрытыми глазами: вот корень, о который я спотыкалась в первую ночь, вот куст, который всегда цепляется за рукав, вот поворот, за которым открывается море. Я раздвинула последние ветки и вышла на берег. Пусто. Я не расстроилась. Было ещё рано — луна только поднималась, и небо на западе ещё хранило след заката, бледно-розовую полосу над горизонтом. Я прошла по песку, сняла кеды и легла на спину прямо у кромки прибоя. Песок был тёплым — он хранил дневное тепло, и я чувствовала его спиной, плечами, затылком. Волны накатывали в нескольких метрах от меня и отступали с тихим шёпотом. Звёзды. Они были огромными. Не такими, как у меня в городе, — бледными, далёкими, едва пробивающимися сквозь световой шум. Здесь они были яркими, живыми, почти осязаемыми. Млечный Путь перерезал небосвод пополам — широкая серебристая река из миллионов звёзд, такой густой, что, казалось, между ними нет пустоты. Я лежала и смотрела в эту бесконечность, и мне становилось одновременно страшно и спокойно. Страшно — от масштаба. Спокойно — от того, что эта красота была здесь всегда и будет всегда, и ей нет дела до моих тревог. Я пыталась найти знакомые созвездия. Большая Медведица — вот она, висит над головой, только расположена иначе, чем в моём полушарии. Или это не Медведица? Я не была уверена. Я вообще плохо знала звёзды — только то, что осталось в памяти после школьных уроков астрономии и одной случайной лекции в театре, куда пригласили какого-то учёного для консультации к спектаклю. Орион — кажется, эти три звезды в ряд? Но где они? Я вглядывалась в небо и не могла их найти. — Ты опять не слушаешь. Я дёрнулась так, что песок разлетелся в стороны. Сердце подпрыгнуло к горлу. — Да ёмае! — вырвалось у меня по-русски. Я села, хватаясь за грудь. — Опять! Ну сколько можно! Телемах стоял надо мной — тёмный силуэт на фоне звёзд. Плащ, меч, босые ноги на песке. На лице — тень усмешки. — Я специально кашлянул, — сказал он. — Ты не услышала. — Кашлянул? — недоверчиво прищурилась. — Я не слышала кашля. — Кашлянул, — повторил парень. — Ты была... — он показал на небо, — занята. Я вздохнула и легла обратно на песок. Сердце постепенно успокаивалось. — Садись, — сказала, похлопав по песку рядом с собой. — Давай смотреть звёзды. Он сел — но не лёг. Просто опустился на песок, вытянув ноги и опершись на руки. Его лицо было обращено к морю, а не к небу. — Ты чего не ложишься? — спросила. — Я... — он запнулся, — не лежу на земле. — Почему? — Царевичи не лежат на земле. — В его голосе была странная смесь иронии и смущения. — Так говорят. — Глупость, — сказала уверенно. — Звёзды лучше смотреть лёжа. Шея не болит. Ложись. Он помедлил. Потом медленно, как будто пробуя воду, опустился на песок. Сначала на локоть, потом на спину. Положил голову на согнутую руку и посмотрел в небо. — Видишь? — усмехнувшись спросила. — Так лучше. — Лучше, — согласился царевич нехотя. Мы лежали на песке и смотрели на звёзды. Молчание было тёплым, уютным — не таким, как вчера. Я чувствовала, что он рядом, и от этого было спокойно. — Ты знаешь звёзды? — спросила, повернув голову к нему. — Конечно, — ответил парень так, будто это было само собой разумеющимся. — Расскажи. Он приподнял бровь и посмотрел на меня. — Что рассказать? — Всё. — Я обвела рукой небосвод. — Я знаю только... — показала пальцем на Большую Медведицу, — вот это. Он проследил за моим пальцем и кивнул. — Арктос, — сказал он. — Она никогда не заходит за горизонт. По ней находят север. Если заблудился в море — ищешь Арктос, и она показывает путь. — Я знаю! — обрадовалась. — У нас тоже так. — У вас? — Телемах снова посмотрел на меня с любопытством. — У вас тоже есть Арктос? — Да. Только мы называем её... — я запнулась, не зная, как перевести «Большая Медведица» на его язык, — так же. Только по-другому. Царевич кивнул, принимая это объяснение, и продолжил. Его голос стал другим — более уверенным, более глубоким. Как будто он читал лекцию, только без скуки. Так говорят люди, которые по-настоящему любят то, о чём рассказывают. — Рядом с Арктосом — Микра Арктос, — он показал пальцем чуть левее. — Её хвост — Полярная звезда. Самая важная. Она неподвижна. Все остальные звёзды движутся вокруг неё, а она стоит на месте. Как... — он задумался, подбирая слово, — как ось в колесе. — Ось, — повторила я. Это слово я не знала. — То, вокруг чего всё крутится, — пояснил он. Я кивнула. Полярная звезда. Я запоминала новые слова. — А вон там, — парень перевёл руку вправо, и я проследила за его пальцем, — Орион. Я прищурилась, вглядываясь в небо. Три звезды в ряд — пояс. Выше — плечи. Ниже — ноги. Охотник. — Вижу! — сказала я с неожиданным восторгом. — Вижу Орион! — Его знают все мореходы, — продолжал Телемах. — Когда Орион восходит на востоке — начинается время бурь. Когда заходит на западе — время спокойного моря. Он замолчал. Я видела, как он смотрит на Орион — долго, не моргая. И что-то в его лице изменилось. Не грусть. Скорее — задумчивость. Как будто он смотрел не на звёзды, а сквозь них. — Меня учил Ментор, — сказал царевич вдруг тихо. — Старый друг моего отца. Он говорил: «Твой отец знал звёзды лучше всех. Если хочешь быть на него похожим — выучи их». — Телемах усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я выучил. Все созвездия. Все планеты. Все ветра и течения. Я могу провести корабль от Итаки до Крита по одним только звёздам. — Он помолчал. — Только корабля у меня нет. И отца, который показал бы мне их сам, — тоже. Я почувствовала, как у меня сжалось горло. Он мне раскрывался, а я не могла нормально вступить в разговор. Мне жаль, что многое из его слов я додумывала. Причём додумывала, потому что помню, что-то из книги. И то, только основные события. Может он вообще что-то другое имел ввиду. — Ты... — начала я и замолчала. Слова не шли. Что тут скажешь? «Мне жаль»? Слишком мало. «Я понимаю»? Но я не понимала. У меня был отец — он учил меня пускать блинчики и смеялся, когда у меня не получалось. Я не знала, каково это — расти без отца, зная его только по чужим рассказам. Телемах, кажется, почувствовал мою неловкость. Он тряхнул головой, как будто отгоняя непрошеные мысли, и снова поднял руку к небу. — Вот там, — царевич показал на россыпь звёзд, похожую на туманное облачко, — Плеяды. Семь сестёр. Дочери Атланта и Плейоны. Шесть видны хорошо, седьмая — прячется. Говорят, она стыдится, потому что полюбила смертного. Я была благодарна ему за эту смену темы. — Смертного? — переспросила, хватаясь за незнакомое слово. — Человека. Не бога. Я кивнула. Плеяды. Красивое название. Он посмотрел на меня с интересом. — У вас те же звёзды? — спросил он. Я понимала, что он имеет ввиду. Ведь звезды везде разные. Иногда каких-то не видно в одном месте, зато в другом они горят ярче луны. — Да. Те же. Только... — запнулась, — только я их не знаю. Не учили. — Не учили? — парень, кажется, не поверил. — Как можно не учить звёздам? Это знает каждый ребёнок. — Там, откуда я, — вздохнула, подбирая слова, — звёзд не видно. Свет... от домов, от улиц... слишком яркий. Он... — показала на небо, — стирает звёзды. Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. — Свет стирает звёзды? — переспросил Телемах медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Как такое может быть? Свет — это огонь? Факелы? — Много-много огней. Везде. Ночью, как день. Звезд... как будто нет — я махнула рукой. Он помолчал. Я почти видела, как в его голове складывается картинка: ночной город, залитый светом, и бледное, пустое небо над ним. — Странный у вас материк. — Да, — согласилась. — Не то слово. Телемах снова заговорил — и теперь рассказывал о навигации, о том, как кормчие используют звёзды, чтобы найти путь в открытом море. О том, что Медведица указывает север, Орион — время года, Плеяды — начало и конец сезона мореходства. — А это что? — я ткнула пальцем в V-образную группу звёзд недалеко от Ориона. — Гиады, — сказал он. — Тоже дочери Атланта, как Плеяды. Только их пять. Они предвещают дожди. Если Гиады яркие — дождя не будет. Если тусклые — жди ливня. Я смотрела на Гиады и пыталась запомнить. Яркие — сухо. Тусклые — дождь. Просто. Но как много они знали, эти люди без телескопов и спутников. Как много они видели просто глазами. — А ещё есть планеты, — продолжал Телемах, и голос его снова стал увлечённым, почти мальчишеским. Господи, как много слов! Ему повезло, что многое я знаю из звёздного неба. Иначе бы другой человек, который плохо знал язык и реально бы был из этого времени (вообще не знал названий даже примерно)... Скажем так, он бы вообще многое не понимал бы. — Звёзды, которые движутся. Они не стоят на месте, как остальные. Они блуждают. — Блуждают? — переспросила я. — Да. Меняют положение. Сегодня здесь, завтра — там. — Он показал на яркую точку над горизонтом. — Это Афродита . Утренняя и вечерняя звезда. Самая яркая после Луны. Когда она восходит перед рассветом — это к хорошей погоде. — Афродита, — повторила я. Имя богини любви. — Арес — красный, — Телемах показал в другую часть неба, но там было пусто. — Сейчас его нет, он за горизонтом. Когда он появляется, его сразу видно — он как капля крови. Моряки его не любят. Говорят, он приносит войну. — Арес — бог войны, — кивнула. — Я помню. Филомена рассказывала. — Да. — Он усмехнулся. — Звёзды носят имена богов. Гермес — быстрее всех, он носится по небу, появляется то утром, то вечером.Зевс — медленный, величественный, ему некуда спешить, он царь. Кронос — самый далёкий, холодный. Он движется так медленно, что за всю жизнь едва сдвигается на ладонь. Я слушала открыв рот. Он знал их все. Он знал их имена, их характер, их движение по небу. Он знал мифы о них — длинные, сложные истории, из которых я понимала едва ли половину, но всё равно слушала заворожённо. Многое переспрашивала. Еще больше мне царевич объяснял языком жестов. — Ты... — запнулась, подбирая слова, — ты очень много знаешь. Как ты это запоминать? Телемах пожал плечами. — Я царевич. Я обязан это знать. — В его голосе не было гордости. Скорее усталость. — Когда-нибудь — если боги позволят — я поведу корабли. Или буду судить споры. Или... — он замолчал. — Или? — спросила тихо. — Или ничего, — глухо ответил. — Не важно. Я чувствовала, что за этими словами стоит что-то огромное — страх, сомнение, может быть, даже отчаяние. Мальчик, который выучил все созвездия, чтобы быть похожим на отца, но не знает, увидит ли этого отца когда-нибудь. Мальчик, который может провести корабль по звёздам, но не знает, доверят ли ему корабль. Мне было грустно. Царевич отвернулся и снова стал смотреть на звёзды. И в этом «не важно» было столько всего — столько сомнения, столько страха, столько горечи, — что я не нашлась, что ответить. Просто лежала рядом и смотрела на небо, которое теперь стало другим. Не просто красивым, а уже смысленным. Полным историй. Мы лежали на песке, два странных человека из разных миров. Над нами горели Плеяды, Гиады и Орион — вечные, равнодушные и прекрасные. Волны накатывали на берег и отступали. Где-то далеко лаяла собака. Я думала о том, что этот мальчик, который знает все созвездия, никогда не видел отцовского лица. И от этой мысли звёзды казались мне не только красивыми, но и печальными. — Спасибо, — сказала тихо. — За что? — спросил царевич, не поворачивая головы. — За звёзды. За рассказ. За всё. Он ничего не ответил. Но уголок его губ дрогнул — я увидела это краем глаза. И мы лежали на песке под огромным небом, и между нами была тишина. Но теперь она была не неловкой. Она была полной. Как будто всё, что нужно было сказать, уже сказано. А то, что не сказано, — подождёт. У нас было время. Целая ночь.