Глава 8. Мост из слов

Я и не заметила, как город, бывший чужим лабиринтом, начал обретать названия, лица и запахи.

***

Утро снова пришло слишком рано. Солнце безжалостно пробивалось сквозь щели ставен, рисуя на земляном полу золотые полосы. Я лежала на своём тюфяке, набитом соломой, и чувствовала, как ноет каждая мышца. Плечи — от вёдер. Спина — от вчерашнего лежания на песке. Ноги — от бесконечной ходьбы. И, кажется, даже ресницы болели — просто за компанию. Но я улыбалась. В голове всё ещё звучал его голос: «Плеяды. Семь сестёр. Дочери Атланта и Плейоны». Я помнила, как он показывал их на небе, как его палец чертил в воздухе невидимые линии, соединяющие звёзды, как он рассказывал про Ориона и Афродиту, и как его голос становился глубже, когда он говорил о чём-то важном. — Ты чего лыбишься? — раздался голос Филомены. Она стояла надо мной, уперев руки в бока, и смотрела с подозрением. — Солнце уже встало, воды нет, а ты лежишь и скалишься, как объевшаяся кошка. — Встаю, — пробормотала, вылезая из-под шкуры. Я накинула свою льняную накидку, обула кеды, схватила вёдра и выскользнула за калитку, пока Филомена не начала расспрашивать. Что я ей скажу? «Я лежу по ночам на берегу с царевичем»? Нет уж. Пусть думает, что я просто странная чужеземка, которая по утрам улыбается без причины. Улицы были наполнены привычной утренней суетой. Пекарь выкладывал на лоток горячие лепёшки — запах плыл над улицей густой, тёплый, почти осязаемый. Рыбак тащил корзину с уловом, и серебристая рыба била хвостами, разбрасывая капли воды. Дети бежали с кувшинами к колодцу. Собаки лениво поднимали головы и снова опускали их на лапы — жарко. Я дошла до колодца и встала в очередь. Сегодня я была не первой и не второй — третьей. Переминалась с ноги на ногу и думала о том, что неплохо бы сегодня купить на рынке оливок — Филомена говорила, что прошлая партия была слишком кислой. — Марго! Ксанта бежала ко мне, размахивая своим кувшином, как боевым оружием. Платок сбился на затылок, волосы выбились из-под него рыжеватыми прядями, на щеках горел румянец. Она была похожа на растрёпанного воробья — маленькая, взъерошенная, полная энергии. — Ты сегодня поздно! — выпалила она, запыхавшись, и встала рядом. — Я бежала, думала — опоздаю, а ты уже стоишь. — Ты бежала из-за меня? — Ну да. — Ксанта пожала плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Мы же договорились вместе ходить, а я сегодня проспала. Тётка вчера заставила меня перебирать шерсть до темноты, я думала, руки отвалятся. — она потрясла кистями, показывая, как они устали. — А ты чего такая сонная? Тоже проспала? — Ночью не спалось. — Жарко, — понимающе кивнула она. — В такую погоду всегда плохо спится. Я вчера полночи ворочалась, а потом ещё эти собаки выли — слышала? — Слышала. — Наверное, опять коза соседская сбежала. У них вечно козы бегают, а собаки воют. Тётка говорит — это потому что хозяин безрукий, он даже загон починить не может. А я думаю, что козы просто умные. Если бы я была козой, я бы тоже сбегала. Я усмехнулась. Очередь двигалась. Женщина с амфорой набрала воду и ушла, ворча что-то про цены на масло. Мальчишка за мной нервно переступал с ноги на ногу — его, наверное, ждали. Я опустила ведро в колодец, покрутила ворот, вытащила полное. Ксанта стояла рядом и болтала. — А ты куда после воды? Домой? — Домой. Завтрак. Потом рынок. — А в обед? — она прищурилась. — Филомена спит в обед, да? Все старухи спят в обед. И ты сидишь одна? — Одна, — кивнула я. — Тогда давай гулять! — она просияла. — Я тебе всё покажу. Ты же чужеземка, ты ничего не знаешь. Я тебе такое расскажу — удивишься. Я заколебалась. С одной стороны — у меня действительно были дела. С другой — я так мало знала о городе, в котором жила уже месяц. Только колодец, рынок, дом Филомены. Всё остальное было как в тумане — незнакомые улицы, незнакомые лица. — Хорошо, — кивнула ей. — Давай гулять. В обед. — Ура! — девушка хлопнула в ладоши, чуть не выронив кувшин. — Я за тобой зайду! Она схватила своё ведро и понеслась по улице, что-то напевая на ходу. Я смотрела ей вслед и улыбалась.

***

Утро прошло как обычно. Завтрак — лепёшка, сыр, разбавленное вино. Рынок — Филомена торговалась за пучок зелени так отчаянно, будто от этого зависела судьба Итаки, а торговец закатывал глаза и взывал к богам. Я таскала корзину и слушала их перепалку, запоминая новые слова: «свежий», «дорого», «обманщик», «чтоб тебя Зевс покарал». Последнее я запомнила особенно хорошо. Ближе к полудню жара стала невыносимой. Цикады трещали так громко, что звенело в ушах. Воздух дрожал над камнями, и даже собаки попрятались в тень. Филомена легла спать — она всегда спала в эти часы, лёжа на своей лежанке с приоткрытым ртом. Я сидела во дворике на скамье и обмахивалась краем накидки, когда в калитку постучали — негромко, но настойчиво. — Марго! Марго, ты здесь? Я открыла калитку. Ксанта стояла на пороге — всё такая же растрёпанная, но теперь с корзинкой в руках. В корзинке лежали две лепёшки и горсть оливок. — Я принесла поесть, — заявила она, проходя во двор без приглашения. —Гулять на голодный желудок нельзя. Я один раз пошла на рынок голодная и купила какую-то дрянь за три обола, а потом оказалось, что это вообще не еда, а краска для ткани. Тётка меня чуть не убила. С тех пор я всегда беру с собой лепёшку. — Краска? — переспросила. — Ну да. — Ксанта уселась на скамью и разложила еду прямо на коленях. — Торговец сказал, что это шафран. А это была не шафран, а какая-то жёлтая глина. Я думала — ну, шафран, дорого, но вкусно. А оно красится! У меня потом руки неделю жёлтые были. Тётка говорит: «Иди мой руки песком». А я говорю: «Я уже мыла, не отмывается». А она отвечала: «Значит, плохо мыла». А оно вообще не отмывалось! Вот. Девушка разломила лепёшку и протянула половину мне, даже не спрашивая, хочу ли я есть. — Ты странно говоришь, — без всякого перехода продолжила она, жуя лепёшку. — Но мне нравится. Как будто ребёнок. Только взрослый. У тебя и лицо такое — серьёзное, а говоришь смешно. У вас там все так говорят? — Нет. Там я говорю хорошо. Здесь — плохо. — Ладно, давай быстрее ешь, пока не так жарко. — Ксанта выплюнула оливковую косточку в кулак и бросила её через забор. — Я тебе такое покажу — ты удивишься. — А что мы смотреть? — Всё! — она обвела рукой горизонт. — Весь город. Ты же ничего не видела, кроме рынка и колодца. А тут знаешь сколько интересного? Я тебе и храм покажу, и мастерские, и порт, и дом этого... как его... ну, ты поймёшь. Идём! Она доела свою лепёшку и встала, отряхивая крошки с подола.

***

Город, который я знала только по маршруту «колодец — рынок — дом», вдруг развернулся передо мной, как свиток. Ксанта шла быстро, лавируя между домами, и говорила без остановки. Она показывала на дома и называла имена, и каждое имя обрастало историей, как дерево обрастает листвой. — Здесь живёт Главк, — сказала девушка, указывая на дом с почерневшими от копоти стенами. Из открытой двери тянуло жаром, слышался мерный стук металла. — Он кузнец. Делает серпы и ножи, очень хорошие. Тётка говорит — лучшие на Итаке. Но он старый и ворчливый. Если к нему придёшь не вовремя — может запустить молотком. Один раз один парень заказал у него меч, а потом сказал, что дорого. Главк запустил в него молотком. Прямо в голову! — Прямо в голову? — переспросила, не уверенная, что правильно поняла. — Вот сюда. — Ксанта постучала себя по лбу. — Хорошо, что не убил. Главк вообще-то добрый, просто вспыльчивый. Его жена, Геката совсем другая. Тихая, как мышь. Все спрашивают: как она с ним живёт? Мы прошли дальше. Улица сужалась, дома нависали над головой, создавая тень. В переулке пахло овечьей шерстью и дымом. — А здесь живёт Никандр, — Ксанта показала на дом с синими ставнями. Перед домом стоял прилавок с глиняной посудой — кувшины, амфоры, миски. — Он гончар. Видишь, у него дочь помогает, вон та, с косой. Её зовут Иона. Мы с ней в детстве играли. Она хорошая, только молчаливая. Никандр её всему научил — она сама расписывает узоры. Вон те, с рыбками, — это её работа. Красиво, да? — Красиво, — согласилась, разглядывая амфору с тёмно-красными рыбками, плывущими по кругу. Рыбки были неуклюжими, но в этой неуклюжести было что-то живое, настоящее. — Только у неё с мужем беда, — продолжила Ксанта, понижая голос. — Муж — Эврикл, он рыбак. Хороший рыбак, но пьёт. Как напьётся — орёт на всю улицу. Иону жалко. Она терпит, молчит. А что делать? Куда ей идти? С ребёнком-то. Она вздохнула и пошла дальше. Я задержалась на секунду, глядя на девушку с косой, которая расставляла кувшины на прилавке. У неё было бледное, усталое лицо, но движения были точными, спокойными. Она подняла голову и встретилась со мной взглядом. Я кивнула — она ответила слабой, едва заметной улыбкой. — Пошли, — потянула меня Ксанта за рукав. — Я ещё покажу тебе дом, где живёт Дейра. — Кто это? — Старая прорицательница. Она живёт на холме, у городской стены. Ей, наверное, сто лет. Или больше. Никто не знает точно. Говорят, она может видеть будущее. — Ксанта хихикнула. — Я к ней один раз ходила. Хотела узнать, выйду ли я замуж. — И что она сказала? — Сказала: «Выйдешь за дурака, но будешь счастлива». Представляешь?! За дурака! Я так разозлилась! А тётка сказала: «Ну, значит, так тому и быть». Я потом неделю на всех парней смотрела и думала — этот или не этот? Вон тот — дурак или просто притворяется? Я рассмеялась. Ксанта с готовностью подхватила смех. — А ещё она сказала, что у меня будет пятеро детей. Пятеро! Ты представляешь? Я сказала — это слишком много. А она говорит: «Боги распорядятся». Вот как с ней спорить? Мы вышли к городской стене. Здесь дома стояли реже, и между ними проглядывали заросли ежевики и диких олив. Тропа вела вверх, на холм, к маленькому дому, сложенному из грубого камня. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло дымом каких-то трав — густым, пряным, незнакомым. — Она живёт одна? — спросила, вглядываясь в темноту дверного проёма. — Одна, — кивнула Ксанта. — Детей у неё нет. Мужа не было — или умер давно, не знаю. Она помогает женщинам — ну, когда нужно узнать, будет ли дождь, или когда лучше сажать оливки, или вот как мне — про замужество. Берёт за это недорого — кувшин масла или корзину шерсти. Живёт тихо. Никто её не боится, но и не дружит с ней. Из дома раздался кашель — сухой, старческий, — и мы поспешили отойти, чтобы не мешать. — Ладно, — сказала Ксанта, потянув меня за рукав. — Пойдём вниз. Я тебе ещё про Хлою расскажу. — Кто такая Хлоя? — О, это целая история! — глаза Ксанты загорелись. — Идём, по дороге расскажу. Мы начали спускаться с холма. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени ложились на дорогу. Где-то внизу кричали чайки, пахло морем и нагретым камнем. — Хлоя — это вдова, — начала Ксанта. — Она живёт у восточных ворот, держит постоялый двор. Ну, как постоялый двор — маленький, три комнаты, но путникам есть где переночевать. Так вот, её муж умер пять лет назад. Утонул. Рыбак был, как многие здесь. И с тех пор Хлоя одна. Детей нет. — Грустно. — Это ещё не всё. — Ксанта оживилась, предвкушая самую интересную часть. — Год назад к ней на постоялый двор приехал один торговец с Крита. Ну, приехал и приехал, переночевал и уехал. А через месяц — опять приехал. И ещё через месяц — опять. И теперь он приезжает каждый месяц. Говорит — у него дела на Итаке, закупает оливковое масло. Но все знают, что на самом деле он приезжает к Хлое. — Они женятся? — В том-то и дело, что нет! — Ксанта всплеснула руками. — Уже год ездит! Каждый месяц! Привозит ей подарки — ткани, бусы, один раз привёз живого попугая. Попугая! Ты представляешь? Птица такая, разноцветная, говорит человеческим голосом. Я сама слышала — он кричит: «Хлоя, вина!» Все в городе ходят на него смотреть. — А она? — А она молчит. Никто не знает, что она думает. Одни говорят — она его не любит, поэтому не выходит замуж. Другие говорят — любит, но боится. Третьи — что у неё вообще кто-то другой есть, только никто не знает кто. Но он всё равно ездит. Каждый месяц. Как по расписанию. — Ксанта вздохнула с мечтательным видом. — Вот что значит любовь. — А что думаешь ты? — спросила её. — Я думаю, что она просто осторожная. Муж утонул — это страшно. Вдруг и второй утонет? Или уедет и не вернётся? Может, она просто ждёт и проверяет его. Я задумалась. Столько историй, новых лиц... Хоть бы всех запомнить. Ещё эти имена к которым я до сих пор не привыкла. Сто раз запутаюсь в них. Мы спускались всё ниже, и улицы становились оживлённее. Где-то женщина звала детей ужинать. Где-то мужчина тюкал топором, заготавливая дрова. Пахло дымом, рыбой, горячим хлебом. — А знаешь, что случилось с Эйреной? — вдруг спросила Ксанта, дёрнув меня за рукав. — Ну, женой пекаря? Я покачала головой. Имя было незнакомым. Вообще Ксанта меня удивляла. Так перескакивать с темы на тему... это надо ещё уметь. Думала она проведёт экскурсию по городу, а оказалось по местным новостям и сплетням. — О, это тоже история! — девушка хлопнула в ладоши. — Эйрена — жена Филиппа, пекаря, у которого мы лепёшки покупаем. Ну, того, что на углу, с большой печью во дворе. Так вот, у них год назад пропала коза. Не просто пропала — исчезла среди бела дня. Эйрена говорит — был это не волк и не вор. Она думает, что козу украли нимфы. — Нимфы? — переспросила. Новое слово в моём мысленном словаре. — Ну да. Духи лесов и ручьёв. Говорят, они живут вон в той роще, за холмом. — Ксанта махнула рукой куда-то в сторону моря. — Эйрена говорит, что её коза была особенная — белая, с чёрным пятном на лбу, и давала молоко гуще, чем у всех остальных. Может, нимфы позавидовали и увели её к себе. Филипп смеётся над женой, говорит — обычные воры. А Эйрена стоит на своём. — А что думаешь ты? — поддерживала разговор. Ксанта задумалась, наморщив нос. — Я думаю — воры. Но нимфы гораздо интереснее! Поэтому пусть будут нимфы. Мы вышли на рыночную площадь. Сейчас, после полудня, она была почти пустой — торговцы убрали товар, и только несколько собак лениво обнюхивали камни в поисках съестного. У колодца сидел старик — худой, седой, с длинной бородой, в выцветшем хитоне. Он поднял голову, посмотрел на нас мутными глазами и снова уставился в землю. — Это Ферид, — сказала Ксанта тихо. — Бедняга. Раньше он был капитаном, водил корабли. А потом его судно разбилось о скалы у Зама. Из всей команды выжил только он. Говорят, он после этого умом тронулся. Сидит целыми днями, смотрит в одну точку. Иногда начинает говорить — но никто не понимает что. Какие-то обрывки, названия островов, имена. — А кто за ним смотрит? — Да никто. Он сам по себе. Иногда ему подают милостыню — лепёшку, горсть оливок. Он берёт и съедает. Зимой спит у пекаря в закутке, Филипп разрешает. А летом — где придётся. — Ксанта помолчала. — Говорят, у него где-то есть сын, но он не приходит. Может, уехал. Или вообще умер. Никто не знает. Я посмотрела на старика. Он сидел неподвижно, уставившись в каменную кладку колодца, и губы его беззвучно шевелились. Мне вдруг стало холодно, несмотря на жару. Вот так — был капитаном, водил корабли, а теперь сидит у колодца и никому не нужен. Живое напоминание о том, как легко всё потерять. — Пошли, — сказала Ксанта, беря меня под руку. — Не смотри на него так. Он этого не любит. — Он замечает? — удивилась. — Замечает. Иногда. Иногда он вдруг приходит в себя — на минуту, на две — и смотрит осмысленно. А потом снова уходит. Это... тяжело. Мы отошли от колодца и направились в сторону порта. Улицы здесь были шире, дома богаче — с черепичными крышами, с расписными ставнями. Где-то играла флейта — простая мелодия из нескольких нот, повторяющаяся по кругу. — А это дом Ликандра, — Ксанта показала на большое здание с колоннами. — Он торговец. Очень богатый. У него свои корабли, он возит масло и вино на материк. Говорят, он один из самых богатых людей на Итаке. Но скупой — ужас. Тётка рассказывала, что однажды он торговался с ней из-за связки чеснока. Чеснока! Представляешь? У него три корабля, а он экономит на чесноке. — Богатые все такие? — Не все. Но он — такой. — Ксанта пожала плечами. — Зато его жена, Мелитта, добрая. Она тайком от мужа раздаёт еду бедным. Он не знает. Если бы знал — наверное, развёлся бы с ней. А так — все молчат, никто не выдаёт. Даже слуги молчат, потому что Мелитту любят, а Ликандра терпят. Она остановилась у перекрёстка и огляделась. — Ну что, устала? Давай посидим. Мы сели на каменную скамью у какого-то дома. Солнце клонилось к закату, и небо начало окрашиваться в розовый. Цикады трещали, но уже тише — они тоже устали за день. Откуда-то тянуло дымом и жареным мясом. — А про Аглаю слышала? — спросила Ксанта, поворачиваясь ко мне. — Она живёт на соседней от меня улице. Ткачиха. Ткёт такие покрывала — загляденье. Богатые женщины у неё заказывают, даже из других городов приезжают. И вот представь — ей уже за тридцать, а она не замужем. Для здешних мест это неслыханно. Обычно девушек выдают в пятнадцать-шестнадцать. А ей за тридцать, и она одна. — Почему? — Никто не знает! — Ксанта развела руками. — Были женихи — она всем отказала. Был один парень, хороший, из хорошей семьи — отказала. Был другой, с материка, богатый — отказала. Тётка говорит: «Она слишком гордая». А мне кажется — просто не хочет. У неё своё дело, свои деньги, она сама себе хозяйка. Зачем ей муж? — У нас так бывает, — сказала. — Женщины живут одни. Это нормально. — Правда? — Ксанта посмотрела на меня с любопытством. — У вас можно? Вот так — одной, без мужа? — Можно. — Странно, — девушка покачала головой. — У нас так не принято. Но я понимаю Аглаю. Если бы я умела так ткать, я бы, наверное, тоже ни за кого не пошла. Ну, может, за кого-нибудь очень красивого. Но он должен быть очень-очень красивым! И богатым. А ещё добрым и чтобы не пил. Да и не орал. И чтобы... — она задумалась, перечисляя мысленно требования. — В общем, такого нет. Так что я, наверное, как Аглая буду. Одна. — А как же предсказание? — напомнила ей. — Про дурака и пятерых детей. — А, точно. — Ксанта закатила глаза. — Тогда ладно. Пусть будет дурак. Лишь бы не пил. Мы рассмеялись. Смех разнёсся по пустой улице и эхом отразился от стен. Какая-то женщина высунулась из окна, посмотрела на нас неодобрительно и скрылась обратно. — Пойдём, — сказала Ксанта, вставая. — Ещё порт покажу, пока не стемнело. Мы спустились к морю. Порт был тихим в этот час — рыбаки уже вернулись с уловом, лодки лежали на песке, перевёрнутые вверх дном. Пахло солью, водорослями и смолой. Чайки сидели на сваях и чистили пёрышки. Вдалеке, у причала, покачивался одинокий корабль с квадратным парусом. — Смотри, — Ксанта показала на корабль. — Это «Амфитрита». Она пришла вчера с Крита. Привезла ткани и пряности. А вон тот рыбак, видишь? С сетью? Это Протей. Он лучший ныряльщик на Итаке. Может задержать дыхание на пять минут. Я сама видела — он нырнул и достал со дна амфору, которая утонула год назад. Все думали — пропала, а он достал. — Пять минут? — не поверила я. — Ну, может, не пять. Но долго. Очень долго. Он вообще странный — всё время молчит, редко с кем говорит. Но рыбу ловит лучше всех. Я смотрела на ныряльщика. Он сидел на перевёрнутой лодке и чинил сеть — высокий, худой, с неестественно длинными руками и ногами. На вид ему было лет сорок или пятьдесят. Он даже не поднял головы, когда мы прошли мимо. — Пошли обратно, — сказала Ксанта. — Темнеет. Тётка будет ругаться, если я опоздаю к ужину. Мы поднялись по извилистой улочке обратно в город. Закат догорал, небо из розового становилось лиловым, и на нём уже проступали первые звёзды. В домах зажигались огни — оранжевые, живые, дрожащие. У калитки Филомены мы остановились. — Спасибо, — поблагодарила девушку. — За прогулку и рассказы. — Да ладно! — Ксанта махнула рукой. — Мне самой в радость. Завтра опять? В обед? — Опять. — Тогда до завтра! — она повернулась и побежала по улице, что-то напевая на ходу. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом вошла во двор. Филомена уже не спала — сидела на скамье и расчёсывала свои длинные седые волосы. — Где была? — спросила старуха. — Гуляла. С Ксантой. — А, с этой трещоткой. — Филомена усмехнулась. — Ну-ну. Она ничего не добавила, но в её голосе мне почудилось одобрение.

***

Я вышла на уже знакомый берег и огляделась. Пусто. Телемаха ещё не было. Села на песок, скрестив ноги, и начала повторять вслух всё, что выучила за вчерашнюю ночь. Арктос, Микра Арктос, Орион, Плеяды, Гиады, Афродита, Арес, Гермес, Зевс, Кронос. Слова царапали горло, окончания путались, но я упрямо бубнила, как актриса, которая зубрит роль. Язык не слушался. «Гиады» превращались в «Гиадес», «Плеяды» — в «Плейадес», а ударения скакали, как блохи. — Не Гиадес. Гиады. Я подпрыгнула. Сердце ухнуло в пятки. — Да чтоб тебя! — вырвалось у меня по-русски. Я резко обернулась. Телемах стоял в двух шагах, босой, с плащом через плечо, и в уголках его губ пряталась усмешка. — Ты опять! — схватилась за грудь. — Ну сколько можно?! Я же просила — шуми! Топай! Пой! — Я кашлянул, — сказал он невозмутимо. — Ты не кашлянул! — Кашлянул, но ты была занята звёздами. — Я учила! — возмутилась. — Я учила то, что ты рассказал! Чтобы запомнить! А ты... ты... ты вообще человек? Может, ты каждую ночь вылезаешь из моря? — Нет, я прихожу по тропе. Просто ты слишком громко думаешь. — Слишком громко думаю? Что это вообще значит? Ты слышишь мои мысли? — Нет. — царевич усмехнулся. — Я слышу твой голос. Ты говоришь вслух, даже когда думаешь, что молчишь. Я открыла рот. Закрыла. Возразить было нечего. Я действительно бубнила вслух — старая актёрская привычка. — Ладно, — буркнула ему. — Допустим. Но ты поправил меня. Гиады. Не Гиадес. Что ещё я сказала неправильно? — Плеяды ты сказала правильно. И Орион. Но Гермес — ударение на последний слог. ГермЕс. И Кронос — КронОс. — ГермЕс. КронОс, — повторила и вздохнула. — У вас всё на последний слог. Почему? Это неудобно. — У вас — это где? — У нас. — Я неопределённо махнула рукой. — В моей стране. У нас ударение где хочет, там и стоит. Нет правил. Точнее, есть, но их никто не понимает. Даже мы сами. Он посмотрел на меня с любопытством. — Покажи, — попросил парень. — Свой язык. Как ты говоришь. — Ты хочешь, чтобы я научила тебя своему языку? — уставилась на него. — Да. Я могу попробовать выучить твой. Хотя бы несколько слов. Я чуть не рассмеялась. Царевич Итаки хочет учить русский? Это было настолько абсурдно, что казалось шуткой. Но лицо у него было серьёзное. — Ладно, — сказала, усаживаясь поудобнее. В моей голове уже зрела озорная идея. — Давай попробуем. Только предупреждаю: мой язык очень трудный. Ещё труднее, чем твой. — Я справлюсь, — сказал он. — Ну-ну. — Я хмыкнула. — Сначала простые слова. Вот это, — показала на море, — «море». — Мо-ре, — повторил зеленоглазый. Получилось «мо-рэ», с твёрдым «р» и ударением на последний слог. — Нет. Мягче. Море. «Р» должно быть мягким. Как волна! Представь волну — она не твёрдая, она мягкая. Море. — Море, — попытался он снова. «Р» всё равно прозвучало как раскатистое греческое «ρ». — Почти. Ещё раз. — Море. — Уже лучше. Теперь это, — я показала на небо, — «звёзды». — Звёзды. — «З» получилось нормально, но «ы» — вот это был провал. — Нет. — покачала головой. — «Ы». Это самый трудный звук. У вас его вообще нет. Смотри на мой рот. Я показала, как губы растягиваются в стороны, а язык уходит назад. Он смотрел внимательно, и от этого взгляда мне вдруг стало немного не по себе. — Звёз-ды, — произнесла я медленно. — Звез-ды. — Почти. Ещё раз. — Звёзды. — На этот раз получилось лучше. — Отлично! — захлопала в ладоши. — У тебя талант. Ладно, поехали дальше. Дальше пошло веселее. Я показывала на всё, что видела вокруг, и называла по-русски, а он повторял. — Песок. — Пе-сок. — «П» он сказал мягко, почти как «пь». — Вода. — Во-да. — Это получилось хорошо. — Камень. — Ка-мень. — «Н» он смягчил, и получилось «ка-мнь». — Лодка. — Лод-ка. — Волна. — Вол-на. — «В» он произнёс как что-то среднее между «в» и «у», и я засмеялась. — Нет, не «уолна», а «волна». Чтобы «в» звенело. Вот так. — Я показала, прижав нижнюю губу к зубам. — Волна, — снова попытался Телемах . Снова «уолна». — Ладно, — махнула рукой. — Пока сойдёт. Потом научу. Дальше. Я показала на его меч. — Меч. — Меч. — «Ч» у него превратилось в «тш». «Метш». Я фыркнула. — Нет. «Ч» — мягкий звук. Как шелест листьев. Меч. — Метш, — снова не получилось. — Ладно, — сказала я, давясь от смеха. — Будешь говорить «меч» как «метш». Тебя всё равно поймут. Наверное. — Это плохо? — спросил парень. — Это смешно. Очень смешно. Но для чужеземца — нормально. — Я не чужеземец, — напомнил царевич. — Это ты чужеземка. — Ну, теперь ты чужеземец в моём языке. Привыкай. — Я ухмыльнулась и показала на его плащ. — Это «плащ». — Плащ. — «Щ» у него получилось как долгое «шш». «Плашш». — Почти. «Щ» — это не «шш». Это... — Я задумалась. Как объяснить разницу между «ш» и «щ»? — Это мягче. Язык прижимается к нёбу. Вот так. Я показала. Он попытался — снова «плашш». — Ладно, — вздохнула. — Тоже сойдёт. Я вошла во вкус. Показывала на всё подряд, а он послушно повторял, как прилежный ученик. Рука — «рука». Палец — «палец». Нога — «нога». Ухо — «ухо». Нос — «нос». Глаза — «глаза». Рот — «рот». Когда я сказала «рот», он вдруг усмехнулся. — У вас «рот» — это рот? — переспросил он. — Да. А что? — У нас «рот» — это «стома». Но есть другое слово — «ротос». Оно значит «грязь». Я моргнула. Потом рассмеялась. — То есть по-твоему «рот» — это грязь? — Ну, — царевич пожал плечами, — иногда так и есть. — Ладно, — сказала, всё ещё смеясь. — Тогда не будем говорить «рот». Будем говорить «губы». — Гу-бы, — повторил он. «Г» получилось слишком мягким, почти как «х». — Нет. «Г» — твёрже. Губы. — Губы. — Лучше. Я показала на свои кеды. — А это «кеды». — Ке-ды. — Отлично! Теперь фраза. Слушай внимательно. «Меня зовут Телемах». — Меня зовут Телемах, — повторил парень. «Телемах» он произнёс на греческий манер, с ударением на последний слог. — Молодец! А теперь скажи: «Я царевич Итаки». — Я царевич Итаки, — старательно выговорил он. «Царевич» у него получилось как «тсаревитш», и я захохотала в голос. — Ещё раз, — выдавила сквозь смех. — Медленнее. — Я тсаревитш Итаки. — Почти. Ладно, для первого урока сойдёт. Я ненадолго задумалась. А потом в мою голову пришла отличная идея. Я научу его чему-нибудь забавному. Чему-нибудь, что можно использовать в разговоре. Показала на море и сказала: — «Я хочу есть». — Я хочу есть, — повторил он. — Это значит... — похлопала себя по животу, — «я голоден». — А, — царевич кивнул. — Полезно. Потом я показала на него и сказала: — «Я странный». Он приподнял бровь. — А это что означает? Это тоже полезно? — Очень, — серьёзно ответила я. — Ты будешь это часто слышать. — Я странный, — повторил он, глядя на меня. И у него получилось почти без акцента. — Отлично! А теперь скажи: «Я странный, но обаятельный». Он посмотрел на меня скептически. — Что значит «обаятельный»? — Это значит... ну... — Я замялась. — Такой, который нравится людям. Даже если странный. — Я странный, но обаятельный, — произнёс он с серьёзным лицом. «Обаятельный» у него получилось как «обайателный», с твёрдым «т» и пропавшим «ь». Я согнулась пополам от хохота. Он смотрел на меня с тем же каменным лицом, но в глазах у него плясали искорки. — Что? — спросил Телемах. — Я неправильно сказал? — Нет-нет! — вытерла слёзы. — Ты сказал идеально. Просто... это звучит очень смешно. Ты с таким серьёзным лицом говоришь «я странный, но обаятельный»... Это надо видеть. — Я рад, что тебе весело, — сказал он сухо, но я видела, что он тоже едва сдерживает улыбку. — Ладно, ладно, — сказала, всё ещё посмеиваясь. — Давай ещё что-нибудь. Показала на луну. — «Луна». — Лу-на. — Хорошо. А это, — показала на звёзды, — «звёздное небо». — Звёзд-но-е не-бо, — по слогам повторил он. — Близко. Очень близко. Я показала на песок под ногами. — «Мокрый песок». — Мок-рый пе-сок. — А это, — я взяла горсть песка и дала ему, — «сухой песок». — Су-хой пе-сок. — Отлично! А теперь сложное слово. Слушай. «Перемещение». — Пе-ре-ме-ще-ни-е, — повторил он по слогам. «Щ» опять превратилось в «шш», а «е» в конце — в «э». «Перемешшэнийэ». — Боже мой, — пробормотала я по-русски. — Это ужасно. — Что? — спросил он. — Ничего. Давай ещё раз. Перемещение. — Перемешшение. — Лучше. Ещё раз. — Перемещение. — На этот раз почти чисто. — Умница! — Я похлопала в ладоши. — Ты быстро учишься. Как с блинчиками. — У меня хороший учитель, — сказал он с серьёзным лицом. — О, ты уже второй раз мне это говоришь! После этого встала, отряхнула песок с накидки и начала ходить по берегу, показывая на всё, что попадалось на глаза. — Ракушка! — ткнула пальцем в белую ракушку у кромки воды. — Ра-куш-ка. — Водоросли! — показала на скользкие зелёные ленты, выброшенные прибоем. — Во-до-рос-ли. — Краб! — заметила маленького краба, который боком удирал к воде. — Краб. — Чайка! — показала на птицу, сидевшую на скале. — Чай-ка. — «Ч» опять превратилось в «тш». «Тшайка». — Ладно, пусть будет «тшайка», — махнула я рукой. — Мне даже нравится. Звучит забавно. Я показала на его сандалии — он сегодня был в сандалиях, а не босой. — Сандалии. — Сан-да-ли-и. — Телемах посмотрел на меня с недоумением. — Это же греческое слово. — Да? — удивилась. — Ну, значит, мы его у вас украли. Не жалко? — Не жалко, — сказал он серьёзно. — У нас ещё много слов. Я показала на скалу. — Скала. — Ска-ла. — Утёс. — У-тёс. — «Ё» он произнёс как «йо». «Утйос». — Почти. «Ё» — это как «йо», но слитно. Утёс. — Утёс. — Лучше. Я вошла во вкус. Телемах послушно повторял всё, что я называла. Он сидел на своём камне, а я расхаживала по берегу, как заправский учитель, и тыкала пальцем во всё подряд, наслаждаясь процессом. Это было даже веселее, чем я думала. — Галька! — показала на мелкие камешки у воды. — Галь-ка. — «Г» он опять смягчил, получилось почти «халька». — Нет, «г» твёрже. Галька. — Галька. — Лучше. — Прибой! — махнула рукой в сторону набегающих волн. — При-бой. — Закат! — показала на запад, где небо ещё хранило остатки розового свечения. — За-кат. — Ну, заката уже почти нет, но слово хорошее. Запомни. — Закат, — повторил он. — А как будет «рассвет»? — Рассвет. — Рас-свет. — У него получилось «рас-свет», с твёрдым «р» и коротким «е». Сносно. Я показала на него. — Царевич. — Тсаревитш, — снова не получилось. Я хихикнула. — Ты неисправим. — Это плохо? — спросил зеленоглазый. — Это очаровательно, — сказала и тут же прикусила язык. Очаровательно? Зачем я это сказала? Но слово уже вылетело. Он посмотрел на меня с любопытством. — Что значит «очаровательно»? — Это... — замялась. — Это значит... когда что-то или кто-то вызывает улыбку. — Очаровательно, — повторил он. Получилось «очарователно», с твёрдым «т» и без «ь». — Трудное слово. — Согласна. Но ты справился. — Я очаровательный? Я расхохоталась. Это было сказано с таким невозмутимым видом, что я чуть не упала с камня. — Ты невыносим! — выдавила я сквозь смех. — Невыносим, — повторил царевич. — Это новое слово. Что оно значит? — Это значит... — Я вытерла слёзы. — Это значит, что с тобой трудно, но почему-то всё равно хочется быть рядом. — Невыносим, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Хорошее слово. Мне нравится. — Ещё бы! — фыркнула на его слова. Я продолжала расхаживать по берегу. Жестом велела ему встать и показывала на всё, что попадалось на глаза. Я огляделась в поисках чего-нибудь ещё. Мой взгляд упал на его меч. — А как будет по-твоему? — указала на оружие. Слово я не знала просто. — Ксифос, — ответил он. — Понятно. У вас тоже трудные слова. — Не труднее, чем «перемещение», — парировал парень. — Ого! — улыбнулась. — Ты запомнил «перемещение»? — Конечно. Ты раз двадцать меня заставила его повторить. Ещё бы я его не запомнил. Я остановилась, пытаясь придумать что-нибудь ещё. — Ладно, последнее. Слушай внимательно. Это очень важное слово. — сделала драматическую паузу. — «Блин». — Блин, — повторил он. — Ты уже говорила. Что оно значит? — Это еда. Круглая, плоская. Как лепёшка, но тоньше. Но это не главное. Главное — это слово говорят, когда злятся или удивляются. Вместо плохого слова, которое нельзя говорить в приличном обществе. — А! — Он кивнул. — Как когда я говорю «клянусь Зевсом», а на самом деле хочу сказать «чтоб тебя Аид поглотил». — Да! Точно! — захлопала в ладоши. — Вот. «Блин» — это как «чтоб тебя Аид поглотил», только не про Аида. И не страшно. И не про богов вообще. — Блин, — повторил царевич с серьёзным видом. Потом посмотрел на меня и сказал: — Блин, ты меня напугала сегодня. Я захохотала. Это прозвучало так комично — греческий царевич с каменным лицом говорит «блин» с лёгким акцентом, — что я согнулась пополам и не могла остановиться. — Что? — спросил он. — Я неправильно сказал? — Нет-нет! — выдавила я сквозь смех. — Ты сказал идеально! Просто... Я сползла с камня на песок и хохотала, держась за живот. Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, что он едва сдерживает смех. — Хватит, — сказал Телемах наконец. — Ты слишком громко смеёшься. Разбудишь всю Итаку. Более менее успокоилась и посмотрела на небо. Луна уже перевалила за середину, и звёзды немного сместились. Мы провели здесь часа три, не меньше. Я даже не заметила, как пролетело время. — Мне пора, — сказала я, поднимаясь. — Филомена будет ругаться. Я уже повернулась, чтобы уйти, но остановилась. — Спокойной ночи, — пожелала ему. — Что это значит? — Это значит... хорошего сна. Чтобы тебе снилось что-то хорошее. — Спокойной ночи, — повторил он. Получилось «спокойной ночи», с «тш» вместо «ч» и твёрдым «р». — Почти. Ещё раз. — Спокойной ночи. — Отлично. Ты делаешь успехи. — У меня хороший учитель. Я расхохоталась и пошла по тропе вверх.