Глава 9. Пока гремел гром

Это про то, как бумага накрывает камень, а камень тупит ножницы. И про то, что всё всегда можно отыграть.

***

День наконец закончился. Я выползла из дома Филомены уже затемно — уставшая, но лёгкая, как выжатый лимон, которому пообещали отпуск. Дел было немерено: три ходки к колодцу, потому что Филомена затеяла стирку, а это всегда означало двойную, если не тройную норму воды. Сначала мы грели воду в большом чане — таскали вёдра, разводили огонь, ждали, пока нагреется. Потом терли бельё золой и песком, и я сбила костяшки пальцев, потому что никак не могла запомнить, что тереть нужно тканью о ткань, а не пальцами о ткань. Филомена ворчала, но не зло — скорее по привычке. Потом я полоскала бельё в холодной воде, пока руки не онемели, и развешивала на верёвке во дворе. Простыни хлопали на ветру, как паруса, и с них капала вода, собираясь в маленькие лужицы на утоптанной земле. Потом был рынок — на этот раз я ходила одна, потому что Филомена неважно себя чувствовала. Она подхватила лёгкую простуду вчера на сквозняке и сегодня с утра кашляла, куталась в шаль и пыталась делать вид, что всё в порядке. Я уложила её на лежанку, заварила травяной отвар — тимьян, мята и ещё какая-то горькая травка, названия которой я не знала, но Филомена говорила, что она помогает от кашля. Старуха выпила, поморщилась, сказала, что отвар дрянь, но через полчаса действительно перестала кашлять. Мысленно поставила галочку: травы работают, надо запомнить рецепт. На рынке я торговалась сама — и, кажется, даже не опозорилась. Купила лепёшек, оливок, кусок овечьего сыра и пучок какой-то зелени, которую Филомена велела взять для отвара. Торговец, усатый мужик по имени Клеон, попытался мне втюхать вчерашнюю зелень по цене сегодняшней, но я прищурилась, потрогала листья (они были вялые, с жёлтыми краями) и сказала: «Это старый. Вчерашний. Меньше цена». Клеон удивился — он привык, что я просто таскаю корзину за Филоменой и молчу. Поторговались. В итоге он скинул два обола и даже сказал что-то одобрительное — кажется, про то, что я быстро учусь. После рынка была готовка. Тут я всё ещё плавала. Филомена руководила мной с лежанки — «добавь масла», «сними с огня», «нет, рано сняла, поставь обратно», «теперь снимай, а то подгорит». Я носилась между очагом и её лежанкой, как челнок, и к концу готовки у меня дымились не только лепёшки, но и голова. Лепёшки, кстати, вышли ничего — не сгорели, не рассыпались, даже пропеклись. Старуха попробовала и кивнула: «Жить можно». Для неё это была высшая похвала. Потом я мыла посуду — глиняные миски, горшки, чашки, — оттирая их песком и золой. Это было муторно и долго. Песок скрипел под пальцами, зола въедалась в кожу, и я уже предвкушала, как завтра утром Ксанта скажет: «У тебя руки как у прачки». Но Ксанта сама была дочерью тётки, которая вечно красила ткани, так что у неё у самой руки были вечно в каких-то разводах. К вечеру я выполнила последнюю норму воды — сходила к колодцу в четвёртый раз, потому что та вода, что осталась, ушла на мытьё посуды, а ужин ещё не готовили. Я шла с полными вёдрами и думала о том, что мои плечи за этот месяц стали, наверное, железными. Раньше я не могла поднять сумку с продуктами без того, чтобы не охнуть, а теперь таскаю по два ведра воды на коромысле и даже не задыхаюсь. Прогресс... Когда я вернулась, Филомена уже дремала. Я пощупала ей лоб — жара не было, просто усталость. Укрыла её второй шкурой, поправила подушку — старый, набитый соломой мешок, который она называла «моя роскошь». Она что-то проворчала во сне и повернулась на бок. — Ты куда? — вдруг спросила старуха, не открывая глаз, когда я на цыпочках двинулась к двери. — Гулять, — осторожно ответила. — Немного. Голова проветрить. — Ночью гуляет только тот, у кого совесть нечиста или сердце занято, — пробормотала она. — У тебя что? — Совесть. Определённо совесть. Филомена хмыкнула — тем самым хмыком, который означал, что она мне не верит, но спорить не будет, — и снова задышала ровно. Я выскользнула за калитку и вдохнула ночной воздух полной грудью. Свобода!

***

Тропа к бухте была уже родной — я знала здесь каждый корень и каждый камень. Сегодня я не спешила. Шла медленно, вдыхала запахи: тимьян с холмов, соль с моря, нагретую за день землю. Цикады трещали в траве, и их монотонный стрекот успокаивал, как белый шум. Луна ещё не взошла, но звёзды уже горели вовсю, и Млечный Путь серебристой рекой растянулся от горизонта до горизонта. Я дошла до того места, где тропа делала последний поворот перед спуском к бухте, и вдруг остановилась. Олива. Я проходила мимо неё десятки раз — и ни разу не замечала. А сегодня заметила. Она стояла прямо над обрывом, старая, корявая, с толстым стволом, покрытым глубокими трещинами коры. Ветки раскинулись широко, образуя что-то вроде зелёного шатра, и некоторые из них нависали прямо над тропой. Листья были серебристо-зелёными в звёздном свете, мелкими, и они тихо шелестели на ветру. Я подошла ближе и положила ладонь на ствол. Кора была тёплой — дерево за день накопило солнце и теперь медленно отдавало его ночи. Отошла на пару шагов и оценила его взглядом. Ветки были толстыми, крепкими — нижние росли почти горизонтально, а потом загибались вверх. По ним можно было карабкаться, как по лестнице. Я в детстве обожала лазать по деревьям — у нас во дворе рос старый тополь, и я была единственной девчонкой, которая могла забраться на самую верхушку. Мальчишки злились, мама ругалась, а папа говорил: «Пусть лазает. Лучше, чем в телефоне сидеть». Папа... Я тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и решительно ухватилась за нижнюю ветку. — Была не была. Кеды — старые, потрёпанные, с уже почти отвалившейся подошвой, — давали неплохое сцепление. Я подтянулась, закинула ногу, перевалилась на ветку и села, переводя дыхание. Потом встала, держась за ствол, и полезла выше. Ветки были удобными, как будто дерево специально росло так, чтобы по нему можно было карабкаться. Через минуту я уже сидела на толстой горизонтальной ветке метрах в трёх над землёй, свесив ноги и привалившись спиной к стволу. Вид открывался потрясающий. С этой высоты бухта была видна как на ладони. Тёмная вода серебрилась под звёздами, лунная дорожка только начинала появляться — луна ещё не взошла, но её свет уже разливался по горизонту бледным золотом. Волны тихо накатывали на песок, и их шёпот доносился сюда, смягчённый расстоянием. Вдалеке, на той стороне пролива, мерцали редкие огоньки — может, рыбацкие лодки, а может, окна домов на материке. Листья оливы шелестели вокруг меня, и этот звук был не похож ни на что другое — тихий, ласковый, как бабушкино бормотание над вязанием. Вздохнула и откинула голову на ствол. — Вот бы остаться здесь навсегда, — прошептала тихо. В спину впивался кусочек коры. Поёрзала, устраиваясь удобнее, и прикрыла глаза. Цикады пели, море шумело, ветер шелестел листьями. Идеально. Я просидела так, наверное, минут двадцать. А может, и больше — время теперь текло иначе, и я перестала его считать. Просто смотрела на море и думала о том, что это место теперь мой дом. А потом я случайно бросила взгляд вниз — и чуть не свалилась с ветки. Телемах стоял прямо под деревом. Он пришёл по тропе — той самой, по которой я пришла двадцать минут назад, — и я не услышала ни звука. Ни шороха. Ни треска. Ни единого намёка на то, что кто-то идёт. Он просто возник из темноты, как призрак, и теперь стоял, оглядываясь по сторонам с лёгким недоумением. Видимо, искал меня на обычном месте — у плоского камня, где мы всегда сидели. На нём был тёмный плащ, переброшенный через плечо, меч на боку, сандалии. Лунный свет — луна как раз начала подниматься над горизонтом — серебрил его волосы и делал лицо бледным, почти мраморным. Он не видел меня. Я сидела в густой листве, скрытая от глаз. Смотрела на него сверху, а он не догадывался, что я здесь. И тут мне в голову пришла идея. Месть. Он пугал меня уже... сколько? Три раза? Четыре? Каждый раз он появлялся бесшумно, как дух, и каждый раз я подпрыгивала на месте и орала, а он смотрел на меня с этим своим невозмутимым лицом и говорил: «Я кашлянул». Я до сих пор не была уверена, что он действительно кашлял, — скорее всего, врал, чтобы меня позлить. Теперь моя очередь. Затаила дыхание и стала ждать. Телемах постоял немного у тропы, потом направился к нашему камню — тому самому, где мы всегда сидели. Он прошёл почти под самой оливой, и я поняла: сейчас или никогда. Осторожно перекинула ноги через ветку, ухватилась за неё покрепче и, когда он поравнялся с деревом, резко опустилась вниз головой. Мир перевернулся и кровь прилила к лицу. Волосы повисли вниз, почти касаясь его плеча. — Привет! — сказала громко, прямо ему в лицо. Он отшатнулся. Реально отшатнулся — сделал шаг назад, запнулся о корень (чуть не упал! Он еще секунд пять после этого пытался восстановить равновесие) и схватился за рукоять меча. Его глаза расширились, рот приоткрылся, и я увидела на его лице то, чего никогда не видела раньше: чистый, незамутнённый шок. — Что ты... — начал Телемах и осёкся. — Ты... на дереве?! Я засмеялась. Вернее, не засмеялась — захохотала. Это был хохот победителя, громкий и торжествующий, и он разносился над бухтой, как колокольный звон. Я хохотала так, что ветка подо мной закачалась, и мне пришлось вцепиться в неё обеими руками. — Твоё лицо! — выдавила сквозь смех. — Ты бы видел своё лицо! О Боже! Ты сейчас был похож на... на... — не могла подобрать слово и просто зашлась смехом ещё громче. Телемах выпрямился и убрал руку с меча. Его лицо снова обрело привычное выражение, но в глазах всё ещё плескалось удивление, смешанное с чем-то похожим на недоверие. — Ты выжила из ума, — сказал он сухо. — Может быть! — я всё ещё смеялась, раскачиваясь на ветке вверх ногами. Кровь стучала в висках, перед глазами плыли круги, но мне было плевать. — Но ты — ты испугался! Ты сейчас чуть не вытащил меч! — Я не чуть не вытащил меч, — сказал царевич ледяным тоном. — Я просто проверил, на месте ли он. — Ага, конечно! — снова захохотала. — Твоя рука была на рукояти! Я видела! И ты споткнулся! Споткнулся о корень! Ты, который ходит бесшумно, как... как... — Как призрак? — подсказал царевич мрачно. — Как призрак! — радостно подтвердила его слова. — Призрак споткнулся о корень! Это исторический момент! Жаль, некому было записать! Он смотрел на меня снизу вверх — точнее, сверху вниз, потому что я висела вверх ногами и всё было наоборот, — и в его глазах постепенно проступало что-то похожее на... веселье? Нет, он не смеялся. Его лицо оставалось серьёзным. Но уголки губ подрагивали, а в глубине зрачков плясали искорки. — Слезай, — сказал пару. — Не хочу! — мотнула головой, и волосы качнулись маятником. — Мне здесь нравится. Вид красивый. Ты красивый. Всё красивое. — Ты не в себе, — констатировал зеленоглазый. — Это из-за крови. Она прилила к твоей голове. Слезай, пока ты не упала. — Я не упаду, — заявила уверенно ему. — Я отлично держусь. В доказательство я разжала одну руку и помахала ею в воздухе. Ветка качнулась. После такого выкрутаса чуть не соскользнула, но удержалась — пальцы мёртвой хваткой вцепились в кору. Телемах сделал неуловимое движение вперёд — как будто хотел подхватить меня, если я упаду. Но я не упала... И он тут же сделал вид, что никуда не двигался. — Я отлично держусь! — повторила, хотя сердце на секунду ёкнуло. — Вижу, — сказал он с сомнением. Я продолжала висеть и раскачиваться. Это было весело — мир перевернулся, звёзды были внизу, море было наверху, а Телемах стоял передо мной, и его лицо было на уровне моего, только вверх ногами. Я хихикнула. — Ты выглядишь смешно, — сообщила я ему. — Вверх ногами. У тебя борода растёт в небо. — У меня нет бороды. — Ну, значит, будет. Потом. Ну когда вырастешь. — Я уже вырос, — сказал царевич с достоинством. — Ну да, ну да. — кивнула, и мои волосы снова качнулись. — Царевич, Воин, гроза всей Итаки, который споткнулся о корень. Он вздохнул — долгим, страдальческим вздохом, как будто я была тяжёлым испытанием, посланным ему богами. — Слезай, — повторил Телемах. — Пожалуйста. — Ого! — удивилась. — «Пожалуйста»? Ты сказал «пожалуйста»? Царевич говорит «пожалуйста» какой-то чужеземке? — Ты не «какая-то чужеземка», — сказал он. — Ты — головная боль. Слезай. Я засмеялась и начала раскачиваться на ветке — не просто так, а с амплитудой. Ветка поскрипывала, листья шелестели, я хихикала, а Телемах смотрел на меня с выражением лица человека, который не может решить, то ли ему смеяться, то ли вызывать стражу. А потом случилось то, чего я не ожидала. Когда я качнулась особенно сильно, моя накидка начала задираться. Я была так увлечена своим триумфом, что не сразу это заметила. А когда заметила — было уже поздно. Телемах заметил первым. Он резко отвёл взгляд. Потом посмотрел на мои голые колени. Потом снова отвёл взгляд, и на его щеках — я могла бы поклясться в этом даже под пытками — проступил румянец. Царевич Итаки, покраснел, как мальчишка, из-за каких-то коленей. — Поправь одежду, — сказал парень сдавленно. — Что? — перестала раскачиваться и посмотрела вниз. Точнее, вверх, потому что я всё ещё висела вверх ногами. Накидка действительно задралась почти до бёдер, открывая колени и кусок ткани выше. Мои джинсы, которые были под накидкой, скрывали всё, что нужно, но для местных — для тех, кто привык к длинным женским одеждам, — даже колени были чем-то неприличным. И тут я снова расхохоталась. — Ты покраснел! — завопила я. — Ты! Покраснел! О боги! Ты красный, как... как... — Как что? — спросил Телемах мрачно. — Как мак! Как... как Арес, который приносит войну! Ты красный, Телемах! Ты красный! Я хохотала так, что ветка подо мной заходила ходуном. Телемах стоял внизу, сжимая челюсти, и его уши — я видела это даже в лунном свете — горели, как два маленьких факела. — Ты невыносима, — сказал он. — Ты самая невыносимая женщина из всех, кого я встречал. — Я показываю свои колени, а не ноги! — возразила сквозь смех. — Колени! Это просто колени! У всех есть колени! У тебя тоже есть колени! — Это другое дело, — сказал он с достоинством, которое совершенно не вязалось с его пылающими ушами. — Я мужчина. Ты — женщина. И ты висишь вверх ногами. Это неприлично. — Неприлично? — снова зашлась смехом. — Ты говоришь как моя бабушка! «Неприлично, Марго, не сиди на перилах!» «Неприлично, Марго, не пой на улице!» «Неприлично, Марго, не виси на дереве вверх ногами перед царевичем!» — Твоя бабушка была мудрой женщиной, — заметил царевич. — Моя бабушка никогда не видела царевича! И она никогда не видела, как царевич краснеет из-за коленей! Он закатил глаза к небу — медленно, выразительно, как будто просил богов дать ему терпения. Я видела этот жест даже вверх ногами, и он был настолько красноречивым, что я чуть не свалилась с ветки от смеха. — Поправь. Одежду, — повторил парень раздельно, как будто говорил с ребёнком. — Я не могу на тебя смотреть. — Тогда не смотри! — пожала плечами — насколько это было возможно в висячем положении. — Отвернись. Иди к морю. Я догоню. Он не двинулся с места. — Ты упадёшь, — сказал Телемах. — Я не уйду, пока ты не слезешь. — Я не упаду. Я отлично держусь. — Ты качаешься. — Я качаюсь специально. Это весело. Он снова вздохнул — на этот раз ещё более страдальчески — и вдруг шагнул вперёд. Его руки легли на мои плечи — твёрдо, уверенно, без колебаний. — Что ты делаешь? — удивилась я. — Помогаю тебе слезть. — Я не хочу слезать! — вцепилась в ветку обеими руками. — Мне здесь нравится! — Марго, — сказал он, и в его голосе звякнул металл. — Слезай. — Не хочу! — Марго... — Не хочу, не хочу, не хочу! — зажмурилась и мотнула головой, как капризный ребёнок. Царевич замолчал. Я чувствовала его руки на своих плечах. Он не давил, не тянул. Просто держал, чтобы я не упала, если соскользну. — Ладно, — сказал он наконец. — Тогда я просто буду стоять здесь. Пока ты не решишь, что пора слезать. — Это может быть долго. — Я умею ждать. Я открыла один глаз и посмотрела на него. Он стоял прямо подо мной, задрав голову, и его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу. Зелёные глаза смотрели на меня с усталым терпением — таким, какое бывает у людей, которые долго ухаживают за больным родственником или успокаивают плачущего ребёнка. — Ты правда не уйдёшь? — спросила его. — Правда. — Даже если я буду висеть здесь до утра? — Даже если до следующего утра. Я помолчала. Потом вздохнула. — Ладно. Уговорил. Но только потому, что у меня затекли ноги. — Я знал, что они затекли, — уверенно заявил принц. — Поэтому и стоял здесь. Я фыркнула, но ничего не ответила — потому что он был прав. Ноги действительно затекли, и держаться становилось всё труднее. Перекинула тело обратно, усаживаясь на ветку нормально, и мир встал на место. Кровь отлила от головы, и перед глазами поплыли круги. — Дай руку, — сказал Телемах. Он помог мне спуститься: сначала на нижнюю ветку, потом на землю. Мои ноги коснулись твёрдой почвы и слегка подкосились, но царевич придержал меня за плечо. — Стоишь? — спросил парень. — Стою. — Точно? — Точно. — отряхнула накидку от коры и листьев. — Видишь? Я жива и здорова. И мои колени больше не угрожают твоей добродетели. — Очень смешно, — сказал он без тени улыбки. — Я знаю. — Я широко улыбнулась. — Ладно, мир? Я отомстила, ты напуган, счёт сравнялся. — Я не был напуган. — А кто споткнулся о корень? — Это был камень. — Это был корень. Я видела. Я висела на дереве и всё видела. Корень. Толстый такой. Ты об него споткнулся. — Камень, — повторил он с каменным лицом. — Там был камень. — Корень! — Камень. — Клянёшься Зевсом? Телемах помолчал. Потом сказал: — Возможно, это был корень. Но я не был напуган. Я был... удивлён. — Удивлён! — засмеялась. — Хорошо, пусть будет «удивлён». Я тоже была «удивлена», когда ты подкрался ко мне три раза подряд. Особенно в первый раз. И во второй. И в третий. — Я кашлял. — Ты не кашлял! — Кашлял. Ты не слушала. Я открыла рот, чтобы возразить — и тут на нас обрушился ливень. Это было похоже на стену. Буквально — одну секунду небо было ясным, звёздным, спокойным, а в следующую секунду раздался оглушительный треск, и с небес хлынула вода. Не дождь — водопад. Как будто кто-то опрокинул гигантское ведро прямо над нашими головами. Я взвизгнула. Телемах что-то крикнул — я не разобрала что. Вода была повсюду — тёплая, но невероятно мощная, она заливала лицо, глаза, уши, текла за шиворот, пропитывала накидку насквозь за долю секунды. Гром ударил где-то совсем близко, над холмами, и его раскат прокатился по небу, как гигантский камень, пущенный с горы. — Под дерево! — крикнул Телемах, хватая меня за руку. Мы прижались к стволу старой оливы. Крона над нами была густой, раскидистой — она приняла на себя первый удар, — но вода всё равно просачивалась сквозь листья и лилась вниз сотнями мелких ручейков. Через несколько секунд я промокла насквозь. Накидка прилипла к телу, волосы облепили лицо, с кончика носа капало. И я засмеялась. Я стояла под проливным дождём, прижавшись спиной к шершавому стволу оливы, вода текла по моему лицу, по шее, по рукам, и я смеялась. Громко, открыто, запрокинув голову к небу, которое грохотало и сверкало молниями. — Ты чего смеёшься?! — крикнул парень сквозь шум дождя. Он стоял рядом, такой же мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, и смотрел на меня как на сумасшедшую. — Не знаю! — крикнула ему в ответ. — Просто... это так... — я не могла подобрать слово и просто развела руками, подставляя лицо дождю. — Мы как мокрые курицы! — Кто?! — Курицы! Птицы такие! Мокрые! Он, кажется, не понял (что неудивительно, так как я опять перешла на свой язык), но мой смех был заразительным. Я видела, как уголки его губ дёрнулись — он сдерживался из последних сил. — Ты сумасшедшая, — сказал царевич, перекрикивая дождь. — Ты это уже говорил! — шагнула из-под дерева, подставляя лицо потокам. Вода была тёплой и она пахла небом, пылью, озоном. — Сегодня! Четыре раза! — Пять, — поправил он, и я услышала в его голосе смех. — Ты сумасшедшая. Я говорил это пять раз. — Значит, это правда! Молния разрезала небо пополам — белая, ослепительная, — и на секунду весь берег осветился, как днём. Я увидела море, вспененное дождём, скалы, мокрый песок, Телемаха с прилипшими ко лбу волосами и каплями на ресницах. Гром ударил так, что земля дрогнула. — Надо уходить! — крикнул парень, хватая меня за локоть. — Здесь нельзя оставаться! Молнии! — Куда?! — крикнула в ответ. — До города далеко! — Есть место! Идём! Он потащил меня за собой — не вверх по тропе, к городу, а вниз, к скалам. Мы бежали под дождём, скользя по мокрой траве, перепрыгивая через лужи, которые образовывались прямо на глазах. Вода хлестала по лицу, ветер швырял в нас капли дождя, гром гремел, не переставая, и молнии сверкали одна за другой. Телемах бежал впереди, всё ещё держа меня за локоть, и его мокрый плащ хлопал на ветру, как флаг. Он что-то говорил — я не слышала слов, только обрывки: «...пещера... здесь... осторожно, камни...» Мы обогнули скалу, и он буквально втащил меня в узкий проход между двумя каменными глыбами. За ними открылась пещера — небольшая, но сухая, с песчаным полом и низким сводом. Здесь было темно, только вспышки молний на секунду освещали каменные стены и наши мокрые лица. Я ввалилась внутрь, тяжело дыша, и прислонилась к стене. С меня текло ручьями. Накидка стала в два раза тяжелее, волосы превратились в мокрую мочалку, в кедах хлюпало. — Ну и ливень, — выдохнула. Мы ввалились в пещеру мокрые, запыхавшиеся, с волос, одежды, носа — со всего текло. Телемах сразу принялся отжимать плащ, а я стянула кеды и вылила из них воду. Потом накидку — выжала, разложила на камне. Осталась в футболке и джинсах, мокрых, но не настолько. Футболка прилипла к телу, и я поймала его быстрый, тут же отведённый взгляд. — Садись, — сказал царевич, кивая на песок. — Переждём. Мы сели. Он — у стены, я — напротив, обхватив колени руками. Дождь шумел за стеной — уже не ливень, а ровный, спокойный шум. Гром грохотал где-то далеко, над морем. Гроза уходила. Мы молчали. Минуту. Две. Три. Он смотрел на вход в пещеру, на стену дождя, и о чём-то думал. Я смотрела на него и думала о том, что он опять ушёл в себя. Опять стал царевичем. Серьёзным, молчаливым, одиноким. Плечи расправлены, лицо спокойное, взгляд отсутствующий. Как статуя. Красивая, но статуя. Пять минут. Семь. Десять. Я ёрзала на песке и кусала губы. Молчание давило на плечи, заполняло пещеру, как вода. Я не люблю тишину. Не умею в ней быть. Она меня душит. — Давай играть, — выпалила громко. Телемах моргнул и повернул голову. Медленно, как будто возвращаясь откуда-то издалека. — Что? — Играть, — повторила. — Ну, игра. Когда весело. Когда не просто сидеть и молчать. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом уголок его рта дрогнул. — У меня иногда возникает ощущение, что я общаюсь с ребёнком, — сказал царевич. — Тебе сколько лет? Двенадцать? — Вот ты пытаешься казаться взрослым, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — А я хочу быть ребёнком. Так гораздо интереснее жить. Телемах моргнул. Я видела, как в его голове крутятся мысли — он пытался понять, шучу я или говорю серьёзно. А я не шутила. Это была чистая правда. В моём времени я вечно была взрослой — ответственной, серьёзной, уставшей. Работа, репетиции, счета, обязательства. А здесь, в этом странном древнем мире, я вдруг получила возможность быть кем угодно. В том числе — ребёнком. — Ну и во что ты хочешь играть? — спросил парень наконец, и в его голосе прозвучала смесь обречённости и любопытства. Как будто он уже смирился с тем, что я сумасшедшая, и решил просто посмотреть, что будет дальше. Я огляделась. Песок и камни.Никакого реквизита. Но нам много и не надо. Я взяла плоский камешек — острый, известняковый — и провела на песке две линии. Потом ещё две, поперёк. Получилась решётка. Три на три. — Это называется «крестики-нолики», — объявила. — Что? — Крестики-нолики. Игра такая. У нас все в неё играют. Даже дети. Особенно дети. — Я не ребёнок, — напомнил в который раз мне этот взрослый человек. — Ты будешь играть или нет? Он вздохнул и сел поближе, разглядывая решётку с таким видом, будто это была карта вражеских укреплений. — Правила простые, — начала объяснять правила. — Вот поле. Три на три. Один игрок ставит крестик, другой — нолик. По очереди. Кто первый поставит три своих знака в ряд — тот победил. Ряд может быть прямой, поперёк или по диагонали. — По диагонали — это как? Я показала. — Понял. Кто начинает? — Я. — нарисовала крестик в центре. — Потому что я предложила. Ты будешь ноликом. Рисуй. Он взял у меня камень и нарисовал нолик в углу. Кривоватый, но вполне узнаваемый. Я поставила крестик в другом углу. Телемах подумал и поставил нолик с краю. Я поставила крестик — и выиграла. — Вот, — сказала, обводя линию. — Три в ряд. Я победила. Он нахмурился, разглядывая поле так, будто я его обманула. — Ещё раз. Мы сыграли ещё раз. Царевич думал дольше. Я снова выиграла. — Ещё. В третий раз он думал очень долго. Смотрел на поле, на мои крестики, на свои нолики, и я буквально видела, как в его голове крутятся шестерёнки. Парень поставил нолик. Я поставила крестик. Он — нолик. Я — крестик. И тут он перекрыл мне оба пути. — Ничья, — торжественно объявила. — Что это значит? — блин, как же тяжело, когда от незнания слов начинаешь уже совмещать два языка. Конечно, он меня не понимает... — Никто не выиграл. Оба молодцы. Телемах кивнул — медленно, всё ещё разглядывая поле. А потом поднял на меня глаза, и в них горел тот самый огонёк, который я уже видела, когда он учился пускать блинчики. Азарт. Чистый, незамутнённый азарт. — Ещё. И вот тут началось. Мы играли, наверное, час. Может, больше. Я выиграла ещё пару раз — по инерции, — но потом он понял систему. Царевич вообще всё понимал быстро. Слишком быстро. Он просчитывал ходы наперёд, блокировал мои линии и строил свои. Я проиграла раз, другой, третий. Четвёртый. Пятый. — Как ты это делаешь?! — возмутилась после очередного поражения. — Думаю, — сказал парень просто. — Это как бой. Нужно видеть на два шага вперёд. — На два шага? — фыркнула на его слова. — Да ты видишь на десять! — На три, — поправил он. — Этого достаточно. Я застонала и упала спиной на песок. — Это нечестно. Ты выигрываешь каждую игру. Я хочу реванш. — Реванш — это что? — Это когда проигравший хочет отыграться. — Тогда реванш, — согласился он, и в его голосе послышалось что-то почти мальчишеское. Правда с акцентом, ну да ладно. Мы чертили новое поле. Он выиграл. Ещё одно. Он выиграл. Ещё. Он выиграл. Я психовала и чертила заново. Вся пещера была в крестиках и ноликах. Мы переползали с места на место, когда чистое пространство заканчивалось, и начинали заново. Когда мы изрисовали почти всё в пещере, я откинулась на спину и выдохнула. — Всё. Хватит. Ты непобедимый.. — Непобедимый — это что? — Невозможно выиграть. — Это по-твоему? — По-моему. Из другого языка. Телемах кивнул и отложил камень. — Хорошая игра, — сказал он. — Простая. Но глубокая. — О, ты уже анализируешь? — Я усмехнулась. — Сейчас начнёшь рассказывать про тактику и стратегию? — Нет. — парень покачал головой. — Просто... интересно. Я села и оглядела пещеру. Песок был исчерчен весь — крестики, нолики, линии, клетки. Целая галерея. Я представила: пройдёт три тысячи лет, сюда придут археологи, увидят эти каракули на полу пещеры и будут ломать голову. Я хихикнула про себя, представив их лица. — Ты чего? — спросил Телемах. — Ничего. Просто кое-что представила. Он не стал расспрашивать. Просто сидел и смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Не усталость и любопытство. Что-то другое. Что-то очень похожее на благодарность. — Давай ещё во что-нибудь, — предложила. — Есть другая игра. Называется «камень, ножницы, бумага». — Камень, ножницы, бумага, — повторил он. — Это что? — Это игра на руках. Смотри. Я показала ему три жеста: кулак — камень, два пальца — ножницы, открытая ладонь — бумага. — Правила простые. Камень тупит ножницы — камень побеждает. Ножницы режут бумагу — ножницы побеждают. Бумага накрывает камень — бумага побеждает. Мы считаем до трёх, и на счёт «три» показываем жест. Кто выкинул более сильный — победил. — Почему бумага побеждает камень? — спросил царевич скептически. — Камень твёрдый. Бумага мягкая. — Бумага может обернуть камень. Накрыть его. Завернуть. Камень ничего не может сделать бумаге. — А ножницы? Ножницы не могут разрезать камень? — Нет. Ножницы тупятся о камень. — А если ножницы очень острые? — Правила есть правила, — отрезала я. — Не умничай. Он усмехнулся. — Ладно. Давай попробуем. Мы сели друг напротив друга, выставив вперёд кулаки. — Значит так. Говорим вместе: «Камень, ножницы, бумага — раз, два, три». И на «три» показываем. Готов? — Готов. — Камень, ножницы, бумага — раз, два, три! Я выкинула ножницы. Он — камень. — Камень тупит ножницы, — сказал царевич.— Я победил. — Случайность! — выставила кулак снова. — Давай ещё. — Камень, ножницы, бумага — раз, два, три! Я — бумага. Он — ножницы. — Ножницы режут бумагу. — Да как ты это делаешь?! — я уставилась на него. — Ты читаешь мои мысли? — Нет. — парень пожал плечами. — Просто ты всегда показываешь одно и то же. Сначала ножницы, потом бумагу. Я запомнил. — Так нечестно! — возмутилась на его объяснения. — Ты анализируешь! Это игра на удачу, а не на логику! — Ты не говорила, что нельзя анализировать. — Это подразумевается! — Не было такого правила, — сказал Телемах с каменным лицом. Я застонала и упала лицом в ладони. — Ты безнадёжен. — Это плохо? — Это... — Я подняла голову и посмотрела на него. Он сидел напротив, мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, и в его глазах плясали те самые искорки. Ему было весело. Царевичу Итаки, сыну Одиссея, было весело играть в камень-ножницы-бумагу в тёмной пещере. — Это хорошо, — наконец ответила. — Наверное. Мы сыграли ещё несколько раз. Он выиграл почти все. Я выиграла один раз — когда он, кажется, специально мне поддался. Или просто я стала непредсказуемой. Кто знает. Когда дождь за стеной стих почти совсем, Телемах выглянул наружу. — Можно идти. Тучи уходят. Я встала, отряхнула песок с джинсов, накинула всё ещё влажную накидку. Телемах подал мне кеды, и я обулась. Мы вышли из пещеры. После духоты пещеры ночной воздух показался невероятно свежим — он пах озоном, мокрой травой и морем. Гроза ушла далеко за горизонт, и только редкие вспышки молний ещё мерцали там, над водой. Луна снова вышла из-за туч и серебрила мокрый песок, мокрые скалы, мокрые листья оливы. — Спасибо, — сказал царевич вдруг. — За что? — За все наши встречи. — Он помолчал. — Я давно не был ребёнком. А с тобой мы только и делаем, что дурачимся. — Я заметила, — сказала мягко. — Но ты наверстываешь. Крестики-нолики, камень-ножницы-бумага — ещё пара уроков, и ты станешь экспертом по детским играм. — Это звучит не очень по-царски. — Цари тоже были детьми. Просто они об этом забывают. Он посмотрел на меня долгим взглядом — тем самым, от которого мне всегда становилось немного не по себе. Как будто он видел что-то, чего я сама о себе не знала. — Спокойной ночи, — повторил вчерашнее наше прощение он с акцентом. Почти правильно. Улыбнулась и пошла по тропе вверх. Ноги скользили по мокрой траве, кеды чавкали, накидка противно липла к телу. Я знала, что завтра буду чихать, и Филомена скажет: «Я же говорила — не ходи гулять». Но мне было всё равно.

***

Проснулась я с чугунной головой. Нет, даже не так. Проснулась я с ощущением, что моя голова — это колокол, в который кто-то методично бьёт изнутри. Гулко, тягуче, с отдачей в виски и затылок. Горло саднило так, будто я всю ночь глотала песок, а нос… нос просто отсутствовал. То есть физически он был, но дышать через него было невозможно — его заложило наглухо. Я открыла глаза. Солнце уже пробивалось сквозь щели ставен — яркое, безжалостное. Обычно я вставала с первыми лучами, но сегодня проспала. Определённо проспала, потому что с кухни уже доносилось ворчание Филомены и стук горшков. — Вставай! — донеслось с той стороны. — Солнце уже над холмами, а воды нет! Попыталась ответить и издала звук, похожий на карканье простуженной вороны. — Встаю, — прохрипела, но получилось что-то вроде «фстаю». Голос сел. Совсем. Я с трудом села на тюфяке. Мир качнулся. Перед глазами поплыли круги, и мне пришлось схватиться за край лежанки, чтобы не упасть обратно. Тело было ватным, слабым, каждое движение отдавалось болью в мышцах. Меня знобило, хотя в доме было тепло. Филомена появилась в дверном проёме и остановилась, уперев руки в бока. — Ты чего? — спросила старуха, и её голос звучал как обычно — ворчливо, но без злости. — Заболела? — Нет, — прохрипела ей. — Всё хорошо. Сейчас встану. Я встала. Точнее, попыталась. Ноги подкосились на первом же шаге, и я вцепилась в стену, чтобы не рухнуть. Филомена в мгновение ока оказалась рядом. Её сухая, морщинистая ладонь легла мне на лоб. — Горячая, — констатировала она. — Как печка. Так, ложись обратно. Никакой воды. Никакого рынка. Лежать. — Но... — Лежать, — повторила она тоном, не терпящим возражений. — Я сама схожу. Не в первый раз. Хотела возразить — сказать, что я сильная, что я справлюсь, что это просто насморк, — но тело предало меня. Я рухнула обратно на тюфяк и закрыла глаза. Потолок плыл. — Вот, — проворчала Филомена, укрывая меня второй шкурой. — Я же говорила — не ходи гулять по ночам. Ночью сыро, холодно, с моря ветер. А ты всё гуляешь, гуляешь... И что теперь? Лежишь, как дохлая рыба. — Я не дохлая рыба, — просипела ей. — Конечно, не дохлая. Дохлая полезнее — из неё хоть уху сварить можно. От тебя какой прок? Лежи. Я лежала. Филомена ещё поворчала — про молодёжь, у которой ветер в голове, про то, что ночные прогулки до добра не доводят, про сырость, про сквозняки, про то, что боги наказывают за легкомыслие. Но в её ворчании не было злости. Она поправила мне шкуру, подоткнула края, положила на лоб мокрую тряпку и ушла к колодцу, продолжая бубнить себе под нос. Я же лежала и смотрела в потолок. Голова гудела, горло болело, нос не дышал. Вчерашний ливень, мокрая одежда, пещера, сквозняк — вот и результат. Классическая простуда. В моём времени я бы выпила таблетку, заварила чай с лимоном и через день была бы как новенькая. Здесь — ни таблеток, ни чая... Только травы Филомены и её ворчание. Мысль о том, что я не смогу пойти в бухту, пришла не сразу. А когда пришла — мне стало ещё хуже. Он будет ждать. Он придёт к нашей оливе, сядет на камень, будет смотреть на море. А меня не будет. Что он подумает? Что я заболела? Что я устала? Что решила больше не приходить? Может, решит, что я испугалась — дождя, молний, его близости? Глупости. Но он же не знает. Он будет сидеть там один. Я заворочалась на тюфяке. Надо передать ему весточку. Но как? Попросить Ксанту? «Передай парню, что я простудилась» — отличная идея, Ксанта меня сразу поймёт и никому не расскажет. Ага, конечно. Весь город будет знать через полчаса. Нет, пусть лучше думает, что я просто не пришла. Один вечер — не катастрофа. Завтра я поправлюсь и приду. Обязательно приду. Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, мутный сон без сновидений.