Глава 1. Условия эксперимента

Все началось не с чертежа. С тишины. Дмитрий Сеченов вошел в лабораторию Захарова, не потрудившись постучать. Бросил на стол папку с грифом «Совершенно секретно» и сел напротив. Ждал. Он умел ждать. Еще лучше он умел смотреть, как его замыслы пускают корни в чужой голове. Это было особое удовольствие, сродни тому, что испытывает часовщик, наблюдая за ходом только что собранного механизма. Захаров читал долго. Переворачивал страницы сухими, точными движениями. Так, словно бумага могла испачкать пальцы. Его лицо — еще не тронутое теми глубокими складками, что появятся позже, но уже обреченное на вечную морщину меж бровей — оставалось неподвижным. Только раз он хмыкнул, дойдя до схемы нейроинтерфейса на полимерной проводимости. Не то одобрительно, не то скептически. У него вообще все было где-то посередине между интересом и брезгливостью. — Ну? — голос Сеченова разрезал тишину. Он всегда начинал с этого «ну», когда уверенность давала первую трещину. Захаров закрыл папку. Снял очки, протер стекла краем халата, водрузил обратно. И только после этого поднял глаза. — Ты хочешь создать куклу, Дима. Это не было вопросом. Сеченов поморщился. Не от грубости, а оттого, что формулировка резанула по самому дорогому: по замыслу. — Я хочу создать идеального солдата. Никаких кукол. Живой человек. Просто… без лишнего. — Без памяти, — Захаров принялся загибать пальцы, перечисляя, как будто зачитывал список покупок. — Без страха. Без привязанностей. Без семьи. Без прошлого. Это и есть кукла, Дима. В ней нет ничего живого, кроме рефлексов. А рефлексы — это физиология, не тактика. Сеченов подался вперед, положив ладони на стол — его излюбленный жест, означавший, что сейчас он будет давить: — Тогда что предлагаешь ты? Захаров помолчал. Открыл папку снова, на той самой странице со схемой нейроинтерфейса. Карандаш в его пальцах замер над бумагой. — Кукла не принимает решений. Не импровизирует. Не сомневается. Не нарушает приказы, потому что не умеет. Чтобы понять, на что способен человек в идеально контролируемой среде, нам нужен живой. С памятью, которую можно стереть лишь частично. С волей, которую можно направить, но не сломать. С характером. Тебе нужен не солдат, Дима. Тебе нужен испытуемый. Сеченов задумался. Надолго, так, что в лаборатории стало слышно, как потрескивают лампы дневного света. А потом он улыбнулся той самой улыбкой, которой его подчиненные боялись больше, чем крика. Потому что она не сулила ничего хорошего никому: ни им, ни ему самому. — Хорошо, Харитон. Пусть будет испытуемый. Но не просто. Если уж создавать среду, то такую, чтобы он жил в ней. Дышал. Верил. Чтобы даже не догадывался, что за ним наблюдают. — Театр, — сказал Захаров без удивления. — Колыбель, — поправил Сеченов. — Мы не играем спектакль. Мы растим человека в искусственном мире и смотрим, что из этого выйдет. Захаров ничего не ответил. Он уже перелистывал страницы обратно к началу, мысленно перекраивая военную программу в нечто гораздо более амбициозное и пугающее. На пустом листе в конце карандаш поставил в углу римскую цифру I. — Если это колыбель, — произнес он, не поднимая головы, — то нужен младенец. Человек, который ничего о себе не помнит. Контузия. Амнезия. Можно искусственно, но лучше — естественная. Найти офицера с тяжелой черепно-мозговой, у которого не осталось ни семьи, ни связей. Чтобы никто не искал. — И чтобы характер был подходящий, — подхватил Сеченов, закуривая. — Не сломленный. Боевой. С обостренным чувством справедливости. Тогда он будет верить в то, что делает. Если не будет верить — спектакль развалится. — Колыбель, — поправил Захаров, и в его голосе прозвучало что-то похожее на мрачное удовлетворение. — Ты сам сказал. Не спектакль. Эксперимент. Так родился проект « Колыбель 3826». Строительство павильона под Челябинском заняло три года. Захаров лично курировал каждую деталь: климат-контроль, способный имитировать смену времен года; акустическую систему, создающую эффект живого пространства; сеть скрытых камер, объединенных в единый наблюдательный контур. Именно он предложил концепцию статистов — живых людей, которым прописали маршруты, реплики, циклы поведения. Каждого проверили на психологическую устойчивость и заставили подписать бумаги о неразглашении. Каждый стал винтиком. Сеченов взял на себя другое. Он должен был стать лицом проекта. Не просто наблюдать. Взаимодействовать. Спускаться в павильон лично, говорить с испытуемым, касаться его плеча, смотреть в глаза. Быть живым якорем, точкой отсчета, единственным «настоящим» человеком в мире статистов, не считая самого объекта. Захаров, услышав это, только плечами пожал: — Если тебе нравится играть в бога вживую — пожалуйста. Я останусь за стеклом. — Ты не хочешь с ним познакомиться? — Я познакомлюсь через интерфейс. Мне хватит. Сеченов хотел возразить — и осекся. Он знал Захарова достаточно, чтобы понимать: это не «не хочу», а «не вижу необходимости». Лишние контакты. Лишние риски. Харитон Захаров работал с системами и данными, а не с людьми. Люди были для него слишком шумными, слишком хаотичными, слишком непредсказуемыми. Возможно, именно поэтому он и согласился на проект. Не ради науки и не ради страны. Ради возможности изучать человека на расстоянии, как изучают опасный вирус через стекло герметичного бокса. Кандидата нашли в декабре. Сергей Алексеевич Нечаев, двадцать семь лет, капитан. Тяжелая контузия после подрыва на фугасе. Жена погибла при том же обстреле — завалило обломками. Из родственников — никого. Из воспоминаний — обрывки. Приступы ярости, сменявшиеся периодами полной апатии. Комиссован. Признан ограниченно годным. Идеально. Когда Захаров впервые увидел его личное дело, он задержался на фотографии. С нее смотрел молодой мужчина с тяжелым взглядом и преждевременной сединой на висках. Кажется, последствия контузии. В глазах ни страха, ни растерянности. Только пустота. Та самая, которая ждет, когда ее чем-нибудь заполнят. — Подходит, — сказал Захаров, захлопывая папку. И добавил сухо, будто речь шла о лабораторной мыши: — Вводите в фазу ноль. Фаза ноль стартовала в январе пятьдесят четвертого. Нечаева доставили в павильон под легендой реабилитационного центра. Никакой фантастики, только медицина и забота о героях войны. Первые три месяца его не трогали: давали привыкнуть к пространству, к людям, к голосам. Мониторили биометрию, снимали энцефалограммы, записывали каждый вздох. Захаров лично составлял протоколы. Сухие, точные, без единого лишнего слова. Сеченов, заглядывая к нему в аппаратную, иногда качал головой: — Ты пишешь о нем, как о подопытном кролике. — Он и есть подопытный кролик, — отвечал Захаров, не отрываясь от записей. — Пока что. — А потом? Захаров не ответил. Он и сам не знал, что будет потом. Он вообще редко думал о том, что выходило за рамки параметров эксперимента. В тот день, когда Нечаева вводили в первую активную фазу, Захаров задержался у монитора чуть дольше обычного. Сергею имплантировали нейроинтерфейс. ХРАЗ — голосовой модуль, который должен был стать его постоянным спутником. Сеченов предлагал женский голос — мягкий, успокаивающий, чтобы вызывал доверие. Захаров настоял на мужском. — Женский будет ассоциироваться с погибшей женой, — пояснил он, не отрываясь от настроек. — Лишние эмоции. Лишние переменные. Мужской нейтрален. — Чей голос? — Мой. Сеченов медленно поставил чашку с чаем на столешницу. — Твой?! — Я оператор. Логично, чтобы интерфейс звучал мной. Это исключит посредников. Сеченов хотел возразить и снова осекся. Он знал этот тон. Если Захаров принял решение, переубедить его было невозможно. Так Харитон Захаров стал ХРАЗом — бесплотным голосом в перчатке, который с первой же минуты обратился к Нечаеву сухо, требовательно и без тени эмоций: — Капитан Нечаев? Я ваш оперативный интерфейс ХРАЗ. С этого момента вы находитесь под моим контролем. Выполняйте инструкции. Нечаев, лежа на койке с еще не зажившим разрезом на предплечье, поморщился и пробормотал: — А повежливее нельзя? Захаров за стеклом моргнул. Потом сделал пометку в журнале: «Объект реагирует на тон. Признаки характера. Подавление авторитетом неэффективно».