Жасмин и полынь

Утро в Хогвартсе пахло тремя вещами: горячим хлебом, воском от свечей и сыростью, которую тянуло из-под озёрных окон. Запах дрожжей, старого камня и воды—Кира запомнила его в первый же день. Он был чужим. Не таким, как во Франции, где пахло жасмином и горным снегом. Но она привыкала. Большой зал жил своей жизнью. Плавающие свечи парили под потолком—сотни, тысячи, их свет отражался в золотых тарелках, создавая блики, которые плясали на лицах студентов. Потолок сегодня был хмурым—серые тучи, редкие просветы синего. Значит, к обеду будет дождь. Кира чувствовала влажность в воздухе—она всегда чувствовала погоду. Отец говорил, что это фамильное. За столами сидели студенты всех факультетов. Когтевранцы—все в синем, тихие, сосредоточенные, кто-то читал за завтраком, водя пальцем по строчкам. Пуффендуйцы — жёлтый и чёрный, шумные, с громкими смехами и вечно кем-то пролитым соком.Гриффиндорцы—красный и золотой, хаотичные, как пожар. Слизеринцы—зелёный и серебряный, тихие, с каменными лицами и холодными взглядами. Кира чувствовала эти взгляды на своей спине всегда. Десять лет её учили не обращать внимания. Бабушка говорила: «Спина должна быть прямой, даже когда в неё целятся». Но сегодня было трудно. Потому что взгляд Драко отличался от других. Он был тяжелее. Острее. Как лезвие ножа, приставленное к шее. Она чувствовала его между лопатками—холодное, почти физическое прикосновение. Она не оборачивалась. Не доставляла ему такого удовольствия. Кира вошла в Большой зал в 8:47—не потому, что опаздывала, а потому что научилась рассчитывать время с точностью до минуты. Достаточно, чтобы съесть тост, выпить чашку чая и выслушать что-нибудь остроумное от близнецов Уизли. Её кожаные ботинки—с мягкой подошвой—почти не издавали звука на каменном полу. Только лёгкое поскрипывание, которое слышала только она. Сегодня на ней была школьная мантия— чёрная, с серебряной вышивкой по подолу: мельчайшие руны, которые при определённом освещении складывались в герб Блэкторнов. Она сама нанесла их прошлым вечером, сидя на подоконнике в спальне. Руны были защитными—от случайных проклятий и от чужого любопытства. Кира выводила их кончиком палочки, затаив дыхание, чтобы не сбиться. Теперь при каждом шаге ткань поблёскивала, и если присмотреться, можно было увидеть серебряную лилию—фамильный символ. Под мантией—простая белая блузка с длинным рукавом. Никаких кружев, никаких рюшей. Только серебряная заколка на вороте—фамильная брошь в виде лилии, которую Кира носила вместо стандартной школьной пуговицы. Кира провела пальцем по холодному металлу—привычный жест успокоения. Волосы сегодня были собраны иначе. Вчера она распускала их по плечам—демонстративно, почти вызывающе. Чёрная волна падала на спину, блестела при свете свечей, приковывала взгляды. Сегодня—туго заплетённая французская коса, уложенная в низкий пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди. Никакого намёка на небрежность. Только гладкий, холодный блеск чёрных волос, которые блестели при свете плавающих свечей, как крыло ворона. Кира плела косу утром перед зеркалом, двигая пальцами быстро и уверенно, на ощупь, она могла заплести её с закрытыми глазами. Панси Паркинсон за слизеринским столом, увидев эту причёску, скривилась и что-то прошептала Дафне Гринграсс. Её тонкие пальцы с идеальным маникюром сжали край скатерти. Дафна пожала плечами—ей было всё равно, она разглядывала своё отражение в серебряной ложке. Драко смотрел. Он сидел в своём обычном месте—во главе стола, спиной к окнам, лицом к залу. Отсюда был виден каждый вход и выход. Тактическое преимущество, которому его научил отец. На нём была идеально выглаженная мантия—тёмно-зелёная, без единой складки, ткань тяжело лежала на плечах. Тёмно-зелёный галстук завязан безупречным узлом четырёхугольным, почти симметричным. Волосы зачёсаны назад с помощью геля—ни одной выбившейся светлой пряди. Под мантией—чёрный жилет, серебряные запонки с драконьими головами (подарок отца на прошлое Рождество). Запонки были тяжёлыми, холодными, и Драко иногда крутил их пальцами, когда нервничал. Сейчас он крутил. На столе перед ним стояла чашка с чёрным кофе—горячим, без сахара. Ложка лежала на салфетке под углом ровно в сорок пять градусов. Драко не прикасался к кофе. Он смотрел на Киру. Она шла не к слизеринскому столу. Конечно, нет. Она повернула к гриффиндорцам. Драко заметил, как блеснула серебряная лилия на её вороте. Как туго стянуты волосы. Как прямая спина и ни одного лишнего движения. Она была похожа на натянутую тетиву— опасную и прекрасную одновременно. Её кожаные ботинки бесшумно ступали по камню — привычка охотника. Или жертвы, которая научилась не шуметь. —Драко, ты слушаешь? —спросила Панси, наклоняясь к нему через стол. На ней было чёрное платье, волосы собраны в высокий хвост, подкрашенные ресницы хлопают. От неё пахло цветочными духами—слишком сладко, приторно. —Нет, —ответил Драко, не отводя взгляда. Панси проследила за его взглядом, и её губы сжались в тонкую линию. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. Её кольца—серебряные, с аметистами—звякнули друг о друга. Гриффиндорский стол пах иначе, чем слизеринский. Здесь пахло жареным беконом, свежим хлебом и—откуда-то из конца стола—горелыми волосами (Симус опять пытался что-то поджечь). Скатерти были красными, с золотой вышивкой, местами залитыми тыквенным соком. Тарелки—золотые, с трещинками и сколами. Никакого серебра. Никакого фарфора. Всё было простым, но живым—как сами гриффиндорцы. Кира села на своё обычное место—между Гермионой и Фредом. Гермиона уже разложила на столе свои конспекты. —Доброе утро, —сказала Гермиона, пододвигая к Кире стопку книг.—Я тут подумала: если мы будем заниматься вместе то, нам нужно составить график. Я подготовила проект. Она протянула Кире лист пергамента, исписанный мелким, аккуратным почерком. В расписании были учтены даже перерывы на чай. С пометками «зелёный чай с жасмином—для концентрации» и «чёрный чай с бергамотом—после сложных тем для расслабления». В углу—маленький рисунок чашки с паром. Кира взяла лист, пробежалась глазами, провела пальцем по строчкам. —Ты учла мои любимые сорта чая, —сказала она.—Откуда ты знаешь? —Я спросила у эльфа на кухне, —ответила Гермиона без тени смущения.—Они помнят заказы всех студентов за последние сто лет. Ты заказывала жасминовый чай трижды за две недели. Это очевидная закономерность. Кира посмотрела на неё. На её горящие глаза, на пятна чернил на пальцах. —Ты пугаешь меня, Грейнджер. —Это комплимент, — ответила Гермиона и улыбнулась. Улыбка была искренней, без тени лести. Фред, сидевший слева, наклонился и заглянул через плечо Киры в расписание. От него пахло дымом—после утреннего запуска фейерверков в туалете третьего этажа—и свежевыпеченным хлебом. Его рыжие волосы были растрёпаны, на щеке—чернильное пятно, в которое он, похоже, посадил лицо во время сна. —График занятий, —прочитал он.—Среда, восемь вечера: библиотека, тема—анимагия (теоретическая часть). Пятница, шесть утра: тренировка по трансфигурации.—Он поднял бровь.— Шесть утра, Блэкторн? —Утром мозг работает лучше, —ответила Кира, забирая пергамент и пряча его в карман мантии.—И мышцы тоже. Ты бы попробовал. —Я в шесть утра сплю, —сказал Фред.—Это моё священное время. Джордж подтвердит. —Подтверждаю, —сказал Джордж, сидевший через два места от Фреда. Его голос был чуть ниже, чем у брата, и двигался он медленнее—но в глазах плясали те же чёртики.—Он рычит, если его разбудить до восьми. Как дракон с похмелья. — Я не рычу, —возразил Фред. —Ты рычишь, —сказал близнец. Кира усмехнулась. Краешком губ, почти незаметно. Но Фред заметил. Гарри сидел напротив, и его взгляд метался между Кирой и тарелкой с яичницей. На нём была обычная школьная мантия—мятая, с пятном от томатного соуса на рукаве, которое он пытался прикрыть краем скатерти. Волосы—вечный чёрный ёжик, торчащий в разные стороны, будто он только что встал с кровати и проспал все заклинания для укладки. Очки сидели криво—дужка была сломана ещё в прошлом семестре и скреплена заклинанием. Гарри то и дело поправлял их, но они всё равно съезжали. —Блэкторн, —сказал Гарри, откашлявшись.—Ты сегодня… э-э-э… коса. У тебя коса. Кира подняла бровь. Одно движение—и её лицо стало холодным, почти скучающим. —Наблюдательный, Поттер. — Я просто…—Гарри покраснел.—Выглядит аккуратно. Фред фыркнул. Его вилка звякнула о тарелку. —Аккуратно, Поттер? Это всё, на что ты способен? Она выглядит как богиня войны, а ты говоришь «аккуратно». Гарри покраснел ещё сильнее. Его уши стали пунцовыми—Кира заметила. —Я не…— начал Гарри, но девушка перебила. —Оставь его, Фред, —сказала Кира, беря тост с тарелки.—У Поттера выдалась тяжёлая неделя. Много геройства, мало сна. Она откусила кусочек тоста—хруст прозвучал в тишине, которую создала вокруг себя Кира—и посмотрела на Гарри поверх чашки с чаем. Чёрный, с бергамотом—Гермиона уже успела налить. Гарри смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в тёмной комнате. Рон, сидевший рядом с Гарри, заметил этот взгляд и закатил глаза. Его веснушчатое лицо выражало крайнюю степень усталости от романтических драм. —Поттер, ты ешь, —сказал Рон, пихая друга локтем.—К Снейпу опоздаем.

***

Подземелья, где располагался класс зельеварения, пахли тысячей запахов сразу: сушёные корни, плесень, старые котлы, лакрица, что-то кислое и—всегда—отвар из лягушачьих лапок, который Снейп варил на заднем столе для своих личных экспериментов. Этот запах въедался в одежду, и Кира каждый раз после урока чистила мантию заклинанием. Стены были из грубого камня, с капающей кое-где водой. Капли падали с потолка в лужи на полу, и эльфы, наверное, уже устали вытирать их. Свет тусклый, зелёный, от факелов в железных держателях. Факелы шипели и потрескивали, отбрасывая длинные тени на стены. Парты—тяжёлые, дубовые, с медными котлами, встроенными в столешницу. На доске мелом было написано: «Зелье ночного зрения. Стр. 394. В парах. Без шума». Почерк Снейпа острый, угловатый, с нажимом. Снейп сидел за своим столом на возвышении—чёрный силуэт на фоне стеклянных банок с заспиртованными тварями. В банках плавали бледные глаза, длинные пальцы, чьи-то сердца. Его волосы—жирные, чёрные, падающие на лицо—скрывали выражение, но голос был таким же, как всегда: тихий, скользящий, как нож по горлу. Снейп не повышал голоса никогда. Он не нуждался в этом. —Мисс Блэкторн, —сказал Снейп, когда Кира вошла.—Садитесь.—Он сделал паузу.—С мистером Малфоем. Кира замерла на секунду. Её пальцы сжали край сумки. Она сделала вдох—медленный, глубокий—и разжала пальцы. Потом кивнула и пошла к парте, где уже сидел Драко. Он не поднял головы, когда она села напротив. Его руки лежали на столе—длинные пальцы, идеальный маникюр, серебряное кольцо-печатка Малфоев на мизинце правой руки. Кольцо было старым, с выцветшим гербом. Мантия идеально расправлена—ни одной складки. Галстук завязан так, что узел блестит. Кира достала свой набор для зелий. Серебряный нож, фамильный, с рукоятью из драконьей кости—гладкой, тёплой от пальцев. Ступка из чёрного мрамора, которую она привезла из Франции, —тяжёлая, холодная, идеальная для измельчения корней. На дне ступки остались крошки от прошлого зелья—Кира вытряхнула их в урну. Маленькие стеклянные флаконы с уже отмеренными ингредиентами—каждый подписан её ровным, каллиграфическим почерком. Пробки были плотно закручены—чтобы не пролилось. Драко заметил флаконы и хмыкнул—коротко, сквозь зубы. —Готовишься заранее, Блэкторн? Боишься не успеть? —Экономлю время, —ответила Кира, не глядя на него. Она открыла флакон с корнем мандрагоры и понюхала—свежий, значит, зелье получится.—Чтобы успеть сделать всё правильно. В отличие от некоторых, у меня нет привычки доделывать домашнюю работу за пять минут до урока. —На что ты намекаешь? —Ни на что. Просто констатирую факт. Она открыла учебник на странице 394 и начала читать рецепт. Кончиком пальца водила по строчкам, шевелила губами—привычка. Драко смотрел на неё. Слишком долго. —Малфой, —сказала она, не поднимая глаз.—Если ты собираешься смотреть на меня весь урок, у нас ничего не сварится. —Я не смотрю. —Смотришь. У тебя даже учебник не открыт. Драко медленно открыл книгу. Его пальцы дрожали—совсем чуть-чуть, но Кира заметила. Она замечала всё. Как дрожат его пальцы. Как пульсирует жилка на виске. Как он сглатывает, когда она говорит с ним. Они начали варить. Зелье ночного зрения было сложным. Требовало точной температуры—ровно 103 градуса, ни больше ни меньше. Требовало определённой последовательности добавления ингредиентов: сначала сушёная крапива, потом корень мандрагоры, потом слёзы феникса—только три капли, не больше. Требовало помешивания строго по часовой стрелке—два круга, пауза, два круга. Кира работала быстро, но аккуратно. Она измельчала корень мандрагоры в ступке—движения чёткими, ритмичными, как удары сердца. Чёрная мраморная ступка издавала глухой звук при каждом ударе пестиком—не скрежет, а низкое, глубокое «тук-тук-тук». Пестик был тяжёлым, и у Киры уже устало запястье, но она не остановилась. Драко следил за котлом. Вода закипала—пузырьки поднимались со дна, лопались на поверхности. Он добавил полынь—три капли, ровно. — Слишком много, —сказала Кира, не глядя. — Что? — Полыни. Ты добавил три с половиной капли. Я считала. Драко замер. Пипетка застыла в его пальцах. —Ты не могла видеть. Ты смотрела в ступку. —Я вижу краем глаза, —Кира подняла голову, и её голубые глаза встретились с его серыми.—Твоя пипетка дрогнула, когда ты вынимал её из флакона. Полкапли упало в котёл. —Ты считаешь капли, которые я проливаю? —Я считаю всё, —ответила Кира, возвращаясь к ступке.—Это помогает выигрывать. Снейп прошёл мимо их парты. Его чёрная мантия бесшумно скользила по полу. Остановился. Посмотрел в котёл—прищурился. Посмотрел на Киру—на её руки, быстро и точно измельчающие корень. Посмотрел на Драко—на его побелевшие костяшки. — Неплохо, —сказал он тихо.—Мисс Блэкторн, следите за температурой. Мистер Малфой, не мешайте. Драко сжал челюсть—так сильно, что Кира услышала скрежет зубов. Когда Снейп ушёл, он прошептал: —Он никогда меня не хвалит. —Может, потому что ты не заслуживаешь, —ответила Кира, размешивая зелье. Движения—плавные, круговые, без остановки. — А ты заслуживаешь? — Я ещё не закончила, —сказала она.—Спроси через час. Драко замолчал. Но не убрал взгляд.

***

После зелий у Киры была свободная половина часа. Она пошла в туалет, не в обычную кабинку, а туда, где никто не ходил. В западном крыле третьего этажа была маленькая уборная, которую студенты не любили из-за плачущей Вайолет (всхлипывающей девушки-призрака, которая появлялась в зеркале, если долго смотреться). Вайолет была безобидной, но раздражающей—она жаловалась на жизнь и просила принести ей платок. Кира мыла руки. Вода была ледяной—в Хогвартсе с горячей водой всегда были проблемы. Она тёрла ладони, пока они не покраснели. В зеркале отражалась она: тугая коса, гладкая, ни одного волоска наружу. Блузка белая, без единой складки. Кира провела рукой по вороту—брошь-лилия была на месте. Мантия—с серебряной вышивкой, которая тускло блестела в тусклом свете. Под глазами—тени. Она не выспалась. Плачущая Вайолет появилась в углу зеркала—прозрачная, голубоватая, с подозрительно сухими глазами. Её голос был тонким, как комариный писк. —Ты слишком красива и умна, чтобы учиться в Хогвартсе, —сказала Вайолет.—Почему ты не уехала во Францию? Или в Россию? —Я уже была во Франции, —ответила Кира, вытирая руки бумажным полотенцем.—Хогвартс — это… стратегический выбор. —Стратегический, —повторила Вайолет мечтательно.—Как у шахматистов. —Именно. Она вышла из уборной и почти сразу столкнулась с Гарри. Буквально. Он выскочил из-за угла—так резко, что его мантия взметнулась—и они врезались друг в друга. Кира ударилась плечом о косяк, Гарри едва удержался на ногах. —Осторожно, Поттер, —сказала Кира, отступая на шаг и потирая ушибленное плечо.—Ты мог бы кого-нибудь убить. —Прости, я не…—Гарри поправил очки—они съехали набок, дужка почти отвалилась. — Я искал тебя. — Зачем? — Я… — Он сглотнул. Кадык дёрнулся.—Ты получила мою записку? Про Хогсмид? Кира помолчала три секунды, потом ответила. — Получила. — И? Она посмотрела на него. Мятая мантия. Сломанные очки. Чёрные волосы, торчащие во все стороны. Под глазами—тени от недосыпа. На щеке—свежий порез (бритва? или он опять дрался?). Но глаза—ярко-зелёные, живые, с каким-то отчаянным огнём внутри. —Поттер, —сказала она медленно.—Ты правда хочешь пойти со мной в Хогсмид? Или ты просто ищешь повод сбежать от Рона и Гермионы? Гарри покраснел. Его уши снова стали пунцовыми. — Я правда хочу. С тобой. Тишина. Кира слышала, как капает вода из сломанного крана в уборной. Как где-то далеко кричат первокурсники—кто-то проиграл в карты и теперь должен бегать вокруг замка в нижнем белье. Как стучат её собственные часы на запястье—серебряные, фамильные, с гравировкой «Никогда не опаздывай на собственную смерть», подарок отца. Тик-так. Тик-так. —Хорошо, —сказала она.—В следующую субботу. Встречаемся в столовой в 9 утра.Не опаздывай. —Я не опоздаю! —выпалил Гарри. —Ты опоздал на трансфигурацию в прошлый вторник, —напомнила Кира. —Это было… особое обстоятельство. —Всегда есть особые обстоятельства, Поттер. Просто будь вовремя. Она развернулась и пошла к лестнице, оставив Гарри стоять посреди коридора с открытым ртом. Её ботинки почти не издавали звука. Из-за угла выглянул Фред. —Ну и как прошло? —спросил он, выходя из укрытия. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди. От него всё ещё пахло дымом. —Ты подслушивал? —возмутился Гарри. —Я наблюдал.—Фред поправил галстук.—Слушай, Поттер, ты мой друг, но Блэкторн… она не из тех, кто будет ждать у алтаря. —Я не собираюсь… —Конечно, не собираешься, —Фред похлопал его по плечу.—Но знаешь что? —Что? —Если ты опоздаешь, я её приглашу. Просто чтобы ты знал. Фред улыбнулся—широко, веснушчато—и ушёл, свистя мелодию, которую Гарри не узнал. Гарри остался стоять в коридоре, чувствуя, как где-то в груди зарождается странное, непривычное чувство. Ревность.

***

Обед в Хогвартсе был событием. Столы ломились от еды: жареные цыплята с хрустящей корочкой, запечённая картошка с розмарином, овощные рагу, свежий хлеб, только что из печи, супы—тыквенный, грибной, томатный, пироги—с мясом, с рыбой, с яблоками, пудинги—шоколадный, рисовый, с изюмом. Запахи смешивались в аппетитный коктейль, от которого у первокурсников текли слюнки. Кира снова сидела за гриффиндорским столом. Сегодня к ним присоединилась Лаванда Браун—она села рядом с Гермионой и начала рассказывать что-то про гадание на кофейной гуще, активно жестикулируя и чуть не опрокинув кувшин с соком. Её белокурые волосы были завиты в мелкие локоны, на пальцах блестели дешёвые колечки. —Осторожнее, —сказала Гермиона, спасая кувшин заклинанием—палочка блеснула, кувшин замер в воздухе.—Это не гадание, Лаванда, это случайность. —Ты просто не веришь в судьбу, —обиделась Лаванда.—А Блэкторн, я уверена, верит. Кира подняла голову от тарелки. Она жевала кусочек цыплёнка, медленно, тщательно. —Я верю в статистику, —сказала она.—И в то, что если ты уронишь кувшин сто раз, девяносто девять раз он разобьётся, а один раз—нет. Но это не судьба, это дефект производства. Лаванда округлила глаза. Гермиона засмеялась—громко, искренне, запрокидывая голову. —Ты мне нравишься, Блэкторн, —сказала Гермиона.—У тебя правильное отношение к реальности. Фред, сидевший слева, наклонился к Кире так, что его плечо коснулось её плеча. —А я верю в удачу, —сказал он.—И в везение. И в то, что если подложить лягушку в суп Снейпу, то вселенная вознаградит тебя хорошими отметками. —Это называется «подкуп вселенной», —ответила Кира. —Работает, —сказал Джордж с другого конца стола. Кира улыбнулась. Она ела суп—тыквенный, с гренками, —и чувствовала, как на неё смотрят. Много взглядов. Гарри—с надеждой, почти мольбой. Его зелёные глаза блестели. Фред—с весёлым вызовом, как будто он ждал, когда она улыбнётся именно ему. Гермиона—с интересом учёного, изучающего новый вид. И один взгляд—со стороны слизеринского стола. Холодный. Тяжёлый. Сосредоточенный. Кира не оборачивалась. Но она знала, что Драко Малфой не ест. Его тарелка стоит нетронутой. Его чай остыл. Он смотрит на неё. И она чувствовала, как этот взгляд царапает её спину, как остриё ножа, которым ещё не ударили, но уже приставили. «Скоро, —подумала Кира, жуя гренку.—Скоро он сделает что-нибудь глупое». Она почти ждала этого.

***

Вечером Кира пришла в библиотеку одна. Гермиона задерживалась—у неё было дополнительное занятие по древним рунам. Фред обещал зайти «на огонёк», что в его понимании означало «принести хаос и шоколадных лягушек». Она сидела за дальним столом, у окна, где было больше всего света. Золотые лучи заходящего солнца падали на пергаменты, создавая уютное тепло. Перед ней лежала книга по трансфигурации—толстая, в потёртом переплёте, с жёлтыми страницами. Кира читала, водя пальцем по строчкам, шевеля губами. Дверь библиотеки скрипнула. —Ты одна? —раздался весёлый голос. Кира подняла голову. Фред стоял в проходе между стеллажами—в расстёгнутой мантии, с растрёпанными рыжими волосами и огромной коробкой шоколадных лягушек в руках. На щеке—свежее чернильное пятно, на подбородке—крошка от печенья. —Грейнджер задерживается, —сказала Кира.—Как твои дела? —Скучаю. И решил, что тебе тоже скучно.—Он подошёл к столу, плюхнулся на стул напротив, поставил коробку на стол.—Держи. Это тебе. —Я не ем сладкое по вечерам. —А зря. Шоколад повышает настроение. Это наука. Гермиона подтвердит. Кира усмехнулась. Закрыла книгу. Конечно, Гермиона не подтвердит, но девушка решила не стала спорить. Фред открыл коробку, достал одну лягушку, подбросил в воздух. Лягушка ожила, дёрнула лапками и прыгнула прямо в чашку с чаем Киры. —Твою ж…—Кира едва успела отодвинуть чашку. Чай плеснулся на скатерть. Фред заржал—громко, запрокидывая голову. Смех у него был заразительным—низким, раскатистым, как гром. —Ты идиот, —сказала Кира, вытирая скатерть салфеткой. Фред выловил лягушку из чашки, положил обратно в коробку.—Но ты улыбнулась. —Нет. —Улыбнулась. Я видел.—Рыжеволосый потянулся к Кире и заглянул в её лицо. Кира не ответила. Но уголки её губ дрогнули. —Ладно, —сказала она.—Что ты хотел? —Поболтать. Ты слишком серьёзная. Вредно для здоровья. —Вредно? —Сердце может не выдержать.—Фред отодвинулся от Киры и прижал руку к груди, изображая сердечный приступ.—Слишком много напряжения. Нужно расслабляться. Смеяться. Дурачиться. —Я умею дурачиться. —Докажи. Кира посмотрела на него. На его веснушки, на карие глаза, на выбившуюся рыжую прядь, падающую на лоб. —Ты не отстанешь? —Никогда. Кира вздохнула. Потом взяла со стола пустой пергамент, смяла его в комок и бросила в Фреда. Комок попал ему в лоб. —Ой, —сказал Фред, потирая лоб.—Это было жестоко. —Ты просил доказательств. —Я просил дурачиться, не убивать. Он схватил другой лист пергамента, смял его и запустил в Киру. Она уклонилась—легко, почти небрежно. Комок пролетел мимо и упал на пол. —Мадам Пинс нас выгонит, —сказала Кира, но в её голосе не было злости. —Мадам Пинс меня ненавидит. Это не новость. Фред запустил второй комок. Кира поймала его на лету—рефлексы не подвели. —Ты тренировалась? —спросил Фред с уважением. —С детства.—Кира бросила комок обратно. Фред не успел увернуться—комок попал в плечо. —Сдаюсь, —сказал он, поднимая руки.—Ты слишком быстрая. —Ты слишком медленный. Они замолчали на секунду. Потом Кира не выдержала—улыбнулась. Настоящей улыбкой, не той холодной, вежливой, а тёплой, почти беззащитной. Фред замер—он никогда не видел её такой. —Что? —спросила Кира, заметив его взгляд. —Ничего.—Он покачал головой.—Просто… тебе идёт. — Что именно? —Девушка осмотрела свои руки, думая, что тот говорит о её одежде. —Улыбаться. Кира опустила глаза. Провела пальцем по краю стола. —Я не часто улыбаюсь, —сказала она тихо. —Знаю. За две недели заметил. Они помолчали. В библиотеке было тихо—только шелестели страницы в дальнем конце зала, где сидел какой-то Когтевранец, и потрескивали свечи на стенах. —Фред, —сказала Кира. —Ммм? —Промычал тот. —Спасибо. —За что? —За улыбку.—Пожав плечами сказала девушка. Фред хотел ответить, но в этот момент его ножка стула подломилась. Стол был старым, стулья—ещё старше. Одна ножка давно шаталась, но никто не удосужился её починить. Фред потерял равновесие—и рухнул прямо на Киру. Неуклюже, громко, с треском. Коробка с лягушками полетела на пол, лягушки разбежались кто куда—одна запрыгнула на люстру, другая скрылась под книжным шкафом. Стул с грохотом упал. Кира охнула—не от боли, от неожиданности. Фред приземлился грудью ей на колени, его голова уткнулась ей в живот. Она почувствовала тяжесть его тела—тёплую, живую. —Ой, —сказал Фред. —Ты специально? —спросила Кира. —Нет. Клянусь. Стул сломался. —Я вижу. Он попытался подняться, но поскользнулся на разлитом чае (лягушка всё-таки опрокинула чашку) и рухнул обратно. Кира не выдержала—засмеялась. Громко, искренне, запрокидывая голову. Её смех был низким, чуть хрипловатым—таким она смеялась только в детстве, во Франции, когда никто не видел. Фред замер. —Ты смеёшься, —сказал он. —Ты сломал стул, Фред. Это смешно. —Я не сломал. Стул сломался сам. —Конечно.—Протянула Кира. Она всё ещё смеялась, и Фред смотрел на неё снизу вверх. Её чёрные волосы рассыпались по плечам—коса немного растрепалась, несколько прядей выбились. Глаза—голубые, яркие—блестели от смеха. Щёки порозовели. —Ты красивая, когда смеёшься, —сказал Фред.—А ещё от тебя вкусно пахнет. —Жасмином.—Кира перестала смеяться. Посмотрела на него—на его рыжие волосы, разметавшиеся по её коленям, на веснушки, на улыбку. —Вставай, —сказала она. —Не могу. Чай скользкий. —Тогда лежи. Она не сдвинулась с места. Не оттолкнула его. Фред лежал, положив голову ей на колени, и Кира не убирала руку—она всё ещё лежала на его плече, где оказалась случайно, когда он упал. —Кира, —сказал Фред тихо. —Ммм? —Ты не прогоняешь меня. —Знаю. —Почему? Она помолчала. Потом провела пальцами по его волосам—легко, почти невесомо. —Потому что ты тёплый, —сказала она.—А мне холодно. Фред закрыл глаза. Они лежали так минуту—может, две. Кира смотрела на потолок, где лягушка пыталась спрыгнуть с люстры. Фред слушал, как бьётся её сердце—ровно, спокойно. —Тебе пора, —сказала Кира, Фред кивнул.—Сам встанешь? —Попробую. Он осторожно поднялся, опираясь на край стола. Стул валялся на боку, ножка откатилась под соседний стеллаж. Кира поправила блузку, убрала выбившиеся пряди за ухо. —Ты не скажешь никому? —спросил Фред. —О том, что ты упал? Весь Хогвартс будет знать завтра утром. —О нет—Театрально выкрикнул Фред.—Позор мне. —Спасибо, было приятно поговорить и…—Кира замолкла всего на секунду.—И подурачиться.—Она посмотрела ему в глаза и снова улыбнулась. —Спокойной ночи, Кира. —Спокойной ночи, Фред. Он ушёл—тихо, без обычных шуток. Кира осталась одна. Сидя на стуле, глядя на разлитый чай и разбежавшихся лягушек. Она провела рукой по коленям—там ещё оставалось тепло от его головы.

***

Кира вернулась в подземелья поздно. В гостиной горел камин—мягкий, зелёный огонь. Портрет Салазара Слизерина спал, приоткрыв рот. В кресле у окна сидел Драко. Один. Кира остановилась на пороге. —Поздно для прогулок, Блэкторн, —сказал он, не оборачиваясь. —Поздно для сидения в гостиной в одиночестве, —ответила она. —Я ждал тебя. —Зачем? Драко медленно повернул голову. В свете камина его лицо было наполовину в тени, наполовину подсвечено зелёным. Светлые волосы, мокрые, падали на лоб. —Ты весь день с гриффиндорцами, —сказал он.—Ты ешь с ними. Учишься с Грейнджер. Поттер смотрит на тебя как на… —Как на кого? —Как на что-то, что он хочет. Кира медленно подошла к креслу, в котором сидел Драко. Остановилась в шаге. От него пахло полынью. Резко,горько,страстно, но так же чем то свежим,Кира не поняла чем. Он поднял голову. Его серые глаза в зелёном свете казались почти чёрными. —Мне ничего, —сказал он.—Просто… ты позоришь факультет. —Ты уже говорил. —И повторю. Я просто…—Он осекся. —Драко, —она впервые обратилась к нему по имени.—Если ты ревнуешь, просто скажи. Не прячься за «позоришь факультет». Его зрачки расширились. Он замолчал. —Спокойной ночи, Драко, —сказала Кира и пошла к лестнице. —Кира, —позвал он. Она обернулась. —Я смотрю на тебя, —сказал он.—И не могу перестать. Кира замерла. —Завтра будет новый день, —сказала она.—Может, ты научишься смотреть в другую сторону. Она ушла. Драко остался у камина.

***

Кира сидела на подоконнике, глядя в чёрную воду озера. Волосы мокрые—только из душа.Сверху обычная черная футболка, снизу короткие шорты На коленях—плед. В голове десятки мыслей о том, как поступить ей дальше. Что делать с Фредом, что делать с Гарри, но единственный вопрос мучал её до изнеможения. Почему когда Драко сказал «я ждал тебя», у неё ёкнуло сердце. Это было опасно. Перед сном она всегда проверяла перстень на шее. Перстень был холодным. «Ты—оружие», —сказал бы отец. Кира уснула. Камин догорал. Угли шипели.