Глава 13. Третья жертва

***

Глава 13. Третья жертва

***

Клиника «Нейро-Спектр» располагалась на Петроградской стороне, в переулке между Большим проспектом и набережной Карповки. Дореволюционный особняк с современной стеклянной пристройкой — такие здания Лев называл про себя «кентаврами»: две эпохи, сшитые по живому. Он подошёл к входу в десять утра, но внутрь не вошёл. Остановился на другой стороне переулка, у витрины булочной, и принялся наблюдать. За тридцать минут наблюдения он насчитал восемь пациентов — четверо вошли, четверо вышли. Все с виду обычные: мужчины и женщины средних лет, без видимых патологий. Один, выходя, держался за висок — мигрень или последствие процедуры. Ещё одна женщина остановилась на крыльце и долго смотрела в телефон, прежде чем убрать его в сумку и уйти. Её пальцы дрожали. В девять сорок к клинике подъехал чёрный «Мерседес». Из него вышел человек в тёмно-сером пальто — том самом, которое Лев видел на наблюдателе из двора на Достоевского. Громов Евгений Владимирович. Рост метр восемьдесят, вес около восьмидесяти пяти, походка с лёгким приволакиванием левой ноги — старая травма или привычка. Лицо спокойное, даже приятное: правильные черты, очки в тонкой оправе, аккуратная бородка. Он не выглядел злодеем. Он выглядел как профессор, спешащий на лекцию. Громов поднялся по ступеням и скрылся в дверях клиники. Лев пересёк улицу и вошёл следом. Холл клиники был оформлен в приглушённых тонах: бежевые стены, мягкий свет, журнальный столик с глянцевыми изданиями. Пахло не антисептиком, а чем-то цветочным — лавандой или жасмином. Администратор за стойкой улыбнулась стандартной улыбкой. — Вы записаны? — Нет. Мне нужна консультация доктора Громова. — Евгений Владимирович принимает только по записи. Ближайшее окно — через две недели. — Тогда передайте ему, что Кронин хотел бы поговорить. Он знает, о чём. Администратор набрала номер на внутреннем телефоне, произнесла несколько слов и подняла глаза на Льва. — Евгений Владимирович просит подождать. Он освободится через час. Лев кивнул и сел в кресло у окна. Час — это много. За час можно передумать, сбежать, вызвать охрану. Но Громов не сбежал. Ровно через пятьдесят семь минут он вышел в холл — без пальто, в белом халате поверх рубашки с галстуком. Подошёл к Льву и протянул руку. — Евгений Громов. Наслышан. Лев пожал руку. Ладонь Громова была сухой и тёплой, рукопожатие — крепким, но коротким. Так жмут руку люди, которые не любят телесного контакта. — Пройдёмте в кабинет. Кабинет Громова находился на втором этаже, в старой части здания. Высокие потолки, лепнина, окно с видом на Карповку. Обстановка — дорогая, но сдержанная: кожаное кресло, дубовый стол, шкаф с книгами. На столе — ноутбук, стопка бумаг и фотография в рамке: женщина и двое детей. Семья. Или декорация. — Садитесь. — Громов указал на стул для посетителей. — Чаю? Кофе? — Нет. Громов сел напротив и сложил руки на столе. Его лицо оставалось спокойным, но Лев заметил микродвижения: пульсация на виске, чуть более быстрая, чем положено в покое. Человек нервничал, но хорошо это скрывал. — Я знаю, зачем вы здесь, — сказал Громов. — Вы ищете Марину Ветрову. — И вы знаете, где она. — Допустим. — Громов снял очки и протёр стёкла платком. — Но прежде чем мы продолжим, я хочу задать вам один вопрос. — Задавайте. — Как вы себя чувствуете? Лев не ожидал этого вопроса. Он ожидал угроз, отрицания, может быть, попытки перекупить. Но не вопроса о самочувствии. — В каком смысле? — В прямом. — Громов надел очки и посмотрел на Льва с выражением профессионального интереса. — Вы спите нормально? Аппетит не изменился? Головные боли, звон в ушах, ощущение чужого присутствия? Лев молчал. Звон в ушах был — тот самый низкий гул, который появился после прослушивания кассеты. И ощущение чужого присутствия тоже было — он чувствовал его последние два дня, как будто кто-то стоял за плечом и смотрел. — Вы знаете, что со мной происходит, — сказал он. — Конечно. — Громов откинулся в кресле. — Я знаю, что с вами происходит с тех пор, как вам было одиннадцать лет. Марина рассказывала мне об этом. Она говорила: «Есть мальчик. Идеальный. Если бы мне дали закончить, я бы создала чудо». — Она пыталась внедрить мне голос. — Не просто голос. — Громов покачал головой. — Она пыталась внедрить вам способность слышать мысли. Не свои — любые. Чистое зеркало — это не метафора. Это технология превращения человека в приёмник. Лев вспомнил бухгалтера, водителя, медсестру. Все они слышали чужой голос. Все они стали инструментами. — Вы участвовали в этом? — спросил он. — Я был ассистентом. Когда-то. — Громов снял очки и снова принялся их протирать — жест, который Лев распознал как паттерн уклонения. — Но я ушёл, когда понял, к чему всё идёт. Марина была гениальным учёным, но она перешла черту. Она не просто изучала внутреннюю речь — она пыталась её контролировать. И когда голос, который она создала, вышел из-под контроля, было уже поздно. — Голос — это вы? Громов замер. Платок в его руке перестал двигаться. Он поднял глаза на Льва, и в них что-то изменилось — исчезла профессиональная маска, и на мгновение проступило что-то другое. Страх? Гнев? Лев не успел распознать — маска вернулась. — Голос — это не я, — сказал Громов тихо. — Но я помог его создать. И теперь я пытаюсь его остановить. — Почему вы следили за мной? На Достоевского. В клинике Кольцова. — Я не следил. Я охранял. — Громов подался вперёд. — Вы не понимаете, Кронин. Вы — ключ. Ветрова с самого начала считала вас идеальным кандидатом. Когда эксперимент с вами прервали, она не остановилась — она продолжила на других. Сенин и остальные были лишь подготовкой. Черновиками. А вы — чистовик. — Что это значит? — Это значит, что протокол «Чистое зеркало» был разработан под вас. Ваш мозг, ваша анэндофазия, ваша уникальная способность воспринимать мир без слов — всё это не случайность. Это матрица. И когда Ветрова пропала, протокол не остановился. Он продолжает работать. И теперь кто-то — или что-то — пытается его завершить. — Завершить — как? — Активировать вас. — Громов посмотрел Льву в глаза. — Сделать вас ретранслятором. Самым мощным из всех. Тем, кто сможет передавать голос не на расстояние вытянутой руки, а на километры. Лев почувствовал, как холод расползается от затылка вниз по позвоночнику. Не страх — физическое ощущение, как будто кто-то приложил лёд к коже. — Почему я должен вам верить? — Не должны. — Громов развёл руками. — Но у вас есть кассета. Вы её прослушали. И вы чувствуете, что что-то меняется внутри. Гул. Эхо. Присутствие. Я прав? Лев не ответил. Ответ был не нужен. — Я могу помочь вам остановить это, — продолжал Громов. — У меня есть оборудование, которое может подавить голос. Но мне нужно знать, где Ветрова. Она — единственная, кто знает, как полностью отключить протокол. — Вы же сказали, что пытаетесь её найти. — Я пытаюсь. Но у меня нет ваших способностей. — Громов усмехнулся. — Ирония в том, что вы, человек без внутренней речи, — лучший детектив в этом городе. Потому что вы видите то, чего не видят другие. Вы слышите тишину. И вы можете найти Ветрову там, где я не догадался искать. Лев поднялся. — Я подумаю над вашим предложением. — Думайте быстрее. — Громов тоже встал. — Голос распространяется. С каждым днём всё больше людей слышат его. Скоро эпидемия станет неконтролируемой. — Кто управляет голосом? — Вот этого я не знаю. — Громов отвёл взгляд. — Раньше это была Ветрова. Теперь — не знаю. Может быть, голос обрёл самостоятельность. Может быть, кто-то перехватил управление. Но я знаю одно: он ищет вас. И когда он вас найдёт, вы станете его главным инструментом. Лев повернулся и пошёл к двери. — Кронин, — окликнул его Громов. — Когда вы прослушали кассету, вы слышали что-нибудь? Кроме голоса Ветровой? Лев остановился, но не обернулся. — Гул. Низкий гул. — Это он. Голос. Он уже внутри вас. Просто ещё не проснулся. Лев вышел из кабинета. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Внутри что-то звучало — не мысль, не слово, а ритм. Тот самый низкий гул, который он слышал на кассете. Он был тихим, почти неслышным, но постоянным. Как эхо чужого голоса, отражённого от стен пустого зала. И он становился громче.

***

Вечером того же дня Лев сидел в офисе и перебирал письма матери. Он прочитал их все — двенадцать писем за три года. Первое, самое раннее: «Мариночка, спасибо, что согласилась посмотреть Лёву. Я знаю, что ты занята диссертацией, но я в отчаянии...» Последнее: «Марина, после того визита в Институт с Лёвой что-то не так. Он стал ещё молчаливее. И по ночам он говорит во сне. Он никогда раньше не говорил во сне. Что вы с ним сделали? Пожалуйста, ответь». Ветрова не ответила. Переписка оборвалась. Лев сложил письма и убрал в ящик стола. Затем достал телефон и набрал Сомова. — Андрей, мне нужна информация по Громову Евгению Владимировичу. Всё, что есть: уголовное прошлое, связи, финансовые транзакции за последний год. — Громов? — Сомов присвистнул. — Это же тот псих, которого допрашивали по делу о самоубийстве пациента. Года три назад. Пациент выбросился из окна, а перед этим говорил, что ему в голову вставили чужой голос. Дело замяли. Ты думаешь, он связан с Ветровой? — Больше чем связан. Он — её бывший ассистент. — Принял. Будет через час. Лев положил трубку и снова посмотрел на чёрный ящик портативного «Чистого зеркала», который лежал на столе. Он не решался включить его снова. Но знал, что рано или поздно придётся. Гул внутри становился громче.