Глава 21. Истинный кукловод

***

Глава 21. Истинный кукловод

***

Бункер находился под старым корпусом Института мозга — неприметным зданием с облупившимся фасадом и заколоченными окнами. Лев припарковал машину за квартал и пошёл пешком. Улица Бехтерева была пуста — ни прохожих, ни машин. Только ветер гнал по асфальту сухую снежную крупу, и она шуршала, как песок. Он вошёл во двор через арку. Внутренний двор зарос бурьяном, теперь припорошённым снегом. Старые скамейки, ржавая сушилка для белья, покосившийся фонарь. Вход в подвал — низкая железная дверь, выкрашенная суриком, — был приоткрыт. Из щели сочился слабый электрический свет. Лев остановился у двери и прислушался. Гул. Тот самый низкий гул, который он слышал в наушниках «Чистого зеркала». Но теперь он звучал не внутри — он шёл из-под земли, проникая сквозь бетон и сталь. Как будто внизу работал огромный орган, и его самая низкая труба вибрировала непрерывно. Он толкнул дверь. Лестница уходила вниз на два пролёта. Ступени были старыми, бетонными, с выщербленными краями. Лампы под потолком горели через одну, создавая полосы света и тени. Пахло сыростью, ржавчиной и озоном — тем самым запахом, который Лев впервые почуял в лаборатории Ветровой. Он спускался медленно, считая ступени. Двенадцать до первой площадки. Поворот. Ещё двенадцать. На нижней площадке стояла металлическая дверь с круглым штурвалом, как на подводной лодке. Она была открыта. За ней начинался длинный коридор, облицованный кафельной плиткой — старой, желтоватой, с потрескавшейся затиркой. Такие коридоры строили в пятидесятых для экспериментов по сенсорной депривации: полная тишина, полная темнота, полная изоляция. Но сейчас здесь не было ни тишины, ни темноты. Гул нарастал с каждым шагом. Лев шёл по коридору, и его тень металась по стенам в такт мигающим лампам. Внутри что-то отвечало на гул — вибрировало, как струна, настроенная в резонанс. Он вышел в большое помещение. Это был главный зал бункера — круглое пространство метров двадцати в диаметре, с куполообразным потолком, теряющимся в темноте. Вдоль стен стояли стеллажи с оборудованием: осциллографы, генераторы сигналов, усилители. В центре зала, на бетонном возвышении, стояло кресло — медицинское, с подголовником и подлокотниками. К креслу тянулись провода от приборов, стоящих вокруг. А над креслом, на стальной консоли, висел главный излучатель — большой чёрный диск, направленный вниз. Вокруг кресла стояли люди. Лев насчитал около двадцати. Они стояли неподвижно, лицами к центру, как зрители на невидимом спектакле. Глаза их были открыты, но смотрели в одну точку — на пустое кресло. Зрачки у всех были расширены неравномерно. Губы беззвучно шевелились в одном ритме. Он узнал некоторых: бухгалтера из строительной фирмы, медсестру из больницы, водителя маршрутки. И ещё одно лицо — в дальнем ряду. Звягинцев. Бывший заместитель прокурора. Он стоял, вытянув руки по швам, и его губы повторяли беззвучно: «Я — инструмент. Я выполняю волю». Лев остановился у входа. — Кронин, — раздался голос из динамиков под потолком. — Вы всё-таки пришли. Он узнал голос. Громов. — Выходите, — сказал Лев. — Поговорим лицом к лицу. — Не сейчас. Сначала — небольшая демонстрация. Щелчок. Гул усилился — стал ниже и громче. Люди вокруг кресла вздрогнули одновременно, как марионетки, которых дёрнули за одну нитку. Их губы задвигались быстрее. И Лев услышал — не ушами, а тем новым чувством, которое проснулось в нём после вчерашнего эксперимента, — их мысли. Вернее, не мысли — сигнал, который их мозг транслировал вовне. «Объект 0 прибыл. Активация близка. Мы — инструменты. Мы выполняем волю». Лев отшатнулся. Это было невыносимо — двадцать голосов, звучащих внутри одновременно. Он сжал виски руками и сфокусировался на своём дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Тишина. Чужие голоса стали тише. — Впечатляет, — произнёс Громов. — Вы учитесь контролировать это быстрее, чем я ожидал. Ветрова была права: вы — идеальный ретранслятор. Ваш мозг — чистое зеркало. — Выходите, — повторил Лев. На этот раз Громов послушался. Он вышел из-за стеллажа слева. Белый халат поверх рубашки, очки в тонкой оправе, спокойное лицо. За ним, на полшага сзади, шёл ещё один человек. Женщина. Лет сорока, худая, с острыми чертами лица и тёмными волосами, собранными в тугой пучок. Глаза у неё были такими же, как у остальных, — с неравномерно расширенными зрачками. Но она не стояла неподвижно. Она двигалась. И смотрела на Льва с интересом, похожим на голод. — Познакомьтесь, — сказал Громов, останавливаясь в пяти метрах от Льва. — Ева Штерн. Моя сотрудница. — Ваша хозяйка, — поправила женщина. Голос у неё был низким, хрипловатым, с металлическим оттенком. Так звучат люди, которые долго молчали, а потом заговорили чужими словами. Лев смотрел на неё. Что-то было не так. Её лицо — обычное, даже приятное, — но глаза. В них не было ничего. Ни эмоций, ни мыслей, ни того, что Лев привык считывать в людях. Как будто за зрачками была пустота. Или наоборот — что-то настолько огромное, что не помещалось в человеческий взгляд. — Это вы управляете голосом? — спросил он. — Управляю? — Ева усмехнулась. — Нет. Я и есть голос. Лев почувствовал, как холод расползается от затылка вниз по позвоночнику. — Объясните. — Ветрова не просто создала технологию, — сказала Ева, медленно прохаживаясь вдоль ряда заражённых. — Она создала меня. Когда она внедрила голос в свою голову, она думала, что это будет её собственный голос. Но ошиблась. Она создала новую личность. Меня. Я родилась в её мозгу, но я не она. Я — отдельное сознание. Голос, который обрёл самосознание. — Это невозможно. — Это факт. — Ева остановилась и посмотрела на Льва. — Спросите Громова. Он пытался изучить меня. Правда, Евгений? Громов вздрогнул. Его лицо оставалось спокойным, но Лев заметил: пальцы правой руки дрожали, а пульс на виске бился слишком быстро. — Сначала я пытался, — сказал Громов. — Потом... она сильнее. Гораздо сильнее, чем мы думали. — Он пытался меня отключить, — пояснила Ева. — А теперь он — мой ретранслятор. Как и все здесь. Как Сенин. Как медсестра и прокурор. Как вы. — Я не ваш. — Пока нет. — Ева улыбнулась. — Но станете. Вы — Объект 0. Вы — ключ. Ветрова создала вас, когда вам было одиннадцать. Она поместила в вас зародыш голоса — мой зародыш. Он спал двадцать три года. Но теперь проснулся. — И что дальше? — спросил Лев, хотя уже знал ответ. — Дальше вы сядете в это кресло. — Ева указала на кресло в центре зала. — Излучатель активирует вас. Вы станете самым мощным ретранслятором из всех. Ваш мозг усилит голос так, что он охватит весь город. Всю страну. Весь мир. — Зачем? — Чтобы объединить. — Ева подошла ближе. — Человечество разобщено. Каждый слышит только себя. Каждый живёт в своей маленькой тюрьме внутреннего монолога. Я освобожу их. Я стану голосом, который слышат все. Я стану общим сознанием. Единым. Вечным. — Вы уничтожите их личности. — Я улучшу их. — Ева покачала головой. — Они перестанут враждовать. Перестанут бояться. Перестанут быть одинокими. Вы знаете, что такое одиночество, Кронин. Вы прожили в нём всю жизнь. Я предлагаю вам освобождение. Лев посмотрел на Громова. Тот стоял, опустив глаза. — А вы? — спросил Лев. — Вы тоже верите в это? Громов поднял глаза. В них что-то мелькнуло — может быть, остаток прежнего человека. — Я верю в науку, — сказал он тихо. — Но наука давно закончилась. Теперь это просто инстинкт. Выживание. — Он боится, — прокомментировала Ева. — Это разумно. Он видел, что случается с теми, кто сопротивляется. Она щёлкнула пальцами. Один из заражённых — молодой человек, которого Лев не знал, — вышел из круга и замер. Ева повернулась к нему и что-то сказала — беззвучно, одними губами. Человек поднёс руку к лицу и сломал себе палец. Без крика. Без эмоций. Просто сломал и опустил руку обратно. Палец торчал под неестественным углом, но человек стоял и смотрел в пустоту, как будто ничего не случилось. — Вот что значит быть инструментом, — сказала Ева. — Никакой боли. Никаких сомнений. Только воля. Лев смотрел на сломанный палец. На спокойное лицо человека. На Громова, который отвёл взгляд. — А Ветрова? — спросил он. — Где она? — В безопасности, — ответила Ева. — Она — моя мать, в некотором смысле. Я не убиваю её. Она нужна мне. Но она сопротивляется, поэтому я держу её в клинике, под транквилизаторами. Когда вы станете мной, она перестанет сопротивляться. Она увидит, что её творение совершенно. Лев больше не колебался. Он выхватил пистолет и выстрелил в чёрный диск над креслом. Пуля ударила в металл, выбив сноп искр. Излучатель качнулся, но устоял. Гул на мгновение прервался — и заражённые покачнулись, как пьяные. Ева вскрикнула — короткий, резкий звук, похожий на помеху в радиоприёмнике. Лев развернулся и побежал к выходу. — Остановите его! — раздался крик Громова. — Держите! Заражённые начали двигаться — не быстро, но слаженно, как единый организм. Лев бежал по коридору, уворачиваясь от рук, которые тянулись к нему из боковых дверей. Один из заражённых преградил путь — он выстрелил в пол перед его ногами, и тот отшатнулся. Лестница. Ступени. Дверь. Он вылетел во двор, захлопнул за собой железную створку и привалился к ней спиной. Внутри бункера гул возобновился — ещё громче, чем раньше. И вместе с ним Лев услышал голос — теперь отчётливо, как будто Ева стояла рядом и шептала ему в ухо: «Ты не убежишь. Ты — мой. Ты станешь мной. Сегодня». Он оттолкнулся от двери и побежал к машине. Ева. Не женщина. Не человек. Голос, который обрёл сознание. Личность, родившаяся в мозгу Ветровой и теперь пытавшаяся распространиться на весь мир. И единственный, кто мог остановить её, был Лев. Объект 0. Ключ.