Часть 25

Глава 25. Ночь

Они лежали в темноте, обнявшись, и молчали. Молчание было не напряжённым — тёплым, уютным, почти домашним. Лорд наконец перестал скрестись в дверь и улёгся где-то в коридоре, и теперь в квартире было слышно только их дыхание и тихое тиканье настенных часов. — Я хочу тебе кое-что рассказать, — прошептала Полина, не поднимая головы с его плеча. — Про маму. — Про Дану? — Барс чуть повернул голову, зарываясь носом в её всё ещё влажные волосы. — Как она? — Нормально. Но она... она всегда спрашивает про тебя. Он замер. — Серьёзно? — Серьёзно. Каждый раз, когда мы созваниваемся, она нет-нет да и спросит: «А как там Дима?». Я сначала злилась, просила её не упоминать тебя. А она всё равно. Говорила, что мы красивая пара. Что ты сложный, но с сердцем. Что ты меня любил. И что ты ещё вернёшься. Барс не знал, что ответить. Он помнил Дану. Красивая женщина, очень похожая на Полину, только старше. С такими же огромными голубыми глазами и светлыми волосами. Она всегда относилась к нему хорошо — не как к опасному парню, каким его считали все вокруг, а как к обычному мальчишке, который пришёл за её дочерью. — Она всё надеялась, что мы помиримся, — продолжала Полина. — Даже когда я клялась, что никогда тебя не прощу. Даже когда я говорила, что ненавижу тебя. Она только улыбалась и говорила: «Ну-ну, доченька. Поживём — увидим». — Мудрая женщина, — хмыкнул Барс. — Очень. Знаешь, она ведь никого другого рядом со мной не представляла. Помнишь Ваню с параллельного потока? Он за мной месяц ухаживал. Мама его увидела один раз и сказала: «Не твоё, Полин. Даже не трать время». А про тебя она никогда так не говорила. Даже после всего. Барс промолчал, но рука, лежавшая на её талии, сжалась чуть крепче. — Моя мать тоже, — сказал он после паузы. — Она тебя обожает. До сих пор. Понимаешь... я к ней приезжал недавно. Когда ты перестала выходить из дома. Когда я понял, что натворил. Полина подняла на него глаза. В тусклом свете ночника его лицо казалось осунувшимся, уставшим, но в глазах горело что-то живое — боль пополам с надеждой. — Я напился, — признался он. — Сильно. Приехал к ней совсем пьяный, грязный, разбитый. Она открыла дверь, а я... я просто рухнул. Лёг головой ей на колени, как в детстве. И рассказал всё. — Что — всё? — Всё. Про ту вечеринку. Про то, как я тебя унизил. Про то, как ломился к тебе в квартиру. Про то, как прижимал тебя к стене. Про то, как ты перестала выходить из дома из-за меня. Про всё. Он замолчал, глядя в потолок. Полина не перебивала. Она видела, как ему трудно. — Я плакал, — сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно. — Я плакал у неё на коленях, как мелкий пацан. Рассказывал, как люблю тебя. Как всё испортил. Как ты мне не веришь и никогда не поверишь. А она гладила меня по голове и говорила, что я дурак. Что такую девочку, как ты, терять нельзя. Что она никого другую не примет. Никогда. Полина почувствовала, как к горлу снова подкатывает комок. — У неё в серванте стоит наша фотография, — продолжал он, и голос его дрогнул. — Та, где ты с букетом полевых цветов. На даче, прошлым летом. Ты смеёшься, а в руках у тебя ромашки. Она её не убрала. Даже после того, как мы расстались. Даже после того, как я сказал, что всё кончено. Она сказала: «Это лучшая девочка, которая была в твоей жизни. И я буду ждать, пока ты это поймёшь». Полина всхлипнула. Она помнила тот день. Помнила дачу, солнце, букет, который она собирала полчаса на лугу. Помнила, как Елена Викторовна попросила их сфотографироваться, а потом сказала: «Это моя любимая фотография. Вы тут такие настоящие». Она думала, что фотографию давно выбросили. Или спрятали в дальний ящик. А она всё это время стояла в серванте. В рамке. На виду. — Я тоже плакала, — прошептала Полина. — Когда твоя мама пришла ко мне. Она приехала, когда я неделю не выходила из дома. Я открыла дверь, увидела её и разревелась. А она обняла меня и сказала, чтобы я дала шанс друзьям. Что они не враги. Что я не должна быть одна. Про тебя она ничего не говорила. Только про друзей. — Знаю. Она мне рассказала. Сказала, что ты пообещала дать им шанс. Всем, кроме меня. — Ты тогда не заслужил. — Я знаю. До сих пор не заслужил. Но я пытаюсь. Она повернулась к нему, заглядывая в глаза. Его лицо было совсем близко — такое знакомое, такое родное, несмотря ни на что. Она провела пальцами по его скуле, по щетине, по шраму на брови. — Обе наши мамы верили в нас больше, чем мы сами, — прошептала она. — Это о чём-то говорит, да? — Это говорит о том, что мы два идиота, — он слабо улыбнулся. — А наши матери — святые женщины. — Это точно. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. В кои-то веки ей было спокойно. Ни жара, ни дрожи, ни страха. Только тишина и его дыхание. Грохот раздался внезапно. Сначала — гулкие, тяжёлые шаги в подъезде. Потом — удар кулаком в дверь. И ещё один. И приглушённый, но узнаваемый голос: — Туманова! Открывай! Я знаю, что ты там! Полина вздрогнула и приподнялась на локте. Барс уже был на ногах. Бесшумно, по-кошачьи, он подошёл к входной двери и приник к глазку. — Да ты охренел, — выдохнул он, и в его голосе зазвенела такая сталь, что у Полины мурашки побежали по спине. — Вот же пидор. — Это Лайм? — она уже соскочила с кровати, кутаясь в одеяло. — Он что, в мою дверь ломится? — Он, сука, в твою дверь ломится, — прорычал Барс, разворачиваясь. В его глазах горел тот самый опасный, тёмный огонь, который она не видела уже полгода. — Я его сейчас... — Нет! — она вцепилась в его руку, повисая на ней всем весом. — Не сейчас. Пожалуйста. Полежи со мной. Просто полежи. — Полина, этот урод... — Я знаю. Но не сейчас. Ты нужен мне здесь. Он подождёт. Барс посмотрел на неё — на бледное лицо, на огромные, всё ещё покрасневшие от слёз глаза, на пальцы, вцепившиеся в его предплечье. И выдохнул. Медленно, тяжело, пропуская воздух сквозь зубы. — Хорошо, — сказал он. — Он подождёт. Но завтра я с ним поговорю. — Завтра, — согласилась она и потянула его обратно в спальню. За стеной снова грохнуло. Потом послышалась возня, невнятные ругательства и удаляющиеся шаги. Видимо, Лайм понял, что Полины нет дома — или что она не откроет, — и решил убраться восвояси. Барс лёг обратно и притянул Полину к себе. Она свернулась калачиком у него под боком, положив голову на его грудь, туда, где гулко колотилось сердце. — Спи, Малыш, — прошептал он, целуя её в макушку. — Я здесь. Я больше никуда не уйду. И она уснула. Впервые за долгое время — без слёз, без страха, без кошмаров. Под его сердцебиение. Под его дыхание. В его руках.