Часть 24

Глава 24. Разговор в ночи

Он уложил её в свою постель так бережно, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Огромное махровое полотенце, в которое он её завернул после душа, промокло насквозь, и он заменил его на сухое, тёплое, а сверху укрыл одеялом. В комнате было темно, только ночник на прикроватной тумбочке отбрасывал мягкий жёлтый свет. Лорд скрёбся в дверь, но Барс шикнул на него, и пёс затих. — Спи, Малыш, — прошептал он, убирая влажную прядь с её лица. — Всё хорошо. Ты дома. Ты в безопасности. Он сам ещё был мокрым — боксеры были сырыми на сквозь, а полотенце он не использовал, — но ему было плевать. Он сидел на краю кровати и смотрел на неё. На её покрасневшие глаза. На искусанные губы. На тонкие пальцы, вцепившиеся в край одеяла. — Я всё прощу, — сказал он вдруг, и голос его дрогнул. — Слышишь? Что бы там ни было. Измену. Всё. Я всё прощу. Я не могу так больше. Я не могу без тебя. И тут она заплакала. Не так, как раньше — не истерично, не в голос. Тихо, горько, безнадёжно. Слёзы катились по щекам, по вискам, терялись в мокрых волосах. Она смотрела на него, и в её глазах было столько боли, столько сожаления, что у него сердце сжалось. — Ты дурак, — прошептала она. — Господи, какой же ты дурак, Дима. Я не изменяла тебе. Он замер. Его рука, гладившая её по голове, остановилась. — Что? — Я не изменяла, — повторила она, шмыгая носом. — Я тебе с самого начала говорила, но ты не слушал. Ты не хотел слушать. Ты просто... ты поверил ему. А не мне. Он хотел возразить. Хотел сказать, что видел собственными глазами. Что она лежала полуголая на кровати, а Лайм сидел рядом с разбитой губой. Но что-то внутри него — что-то, что зрело последние недели, — заставило его промолчать. И слушать. — Расскажи, — попросил он тихо. — Расскажи мне всё. И она рассказала. Сбивчиво, глотая слёзы, перескакивая с одного на другое. О том, как Лайм появился в их компании и сразу не понравился ей. О его липких взглядах, которые он бросал на неё, пока Барс не видел. О том, как он прижал её на кухне, называл «сладкой киской» и говорил, что Барс ей не пара. Дима слушал, и его челюсти сжимались всё сильнее. Он помнил тот вечер — он тогда отошёл с Валом за пивом. Когда вернулся, Полина была бледной и молчаливой, но на вопрос «что случилось» ответила: «ничего». А он не стал допытываться. Поверил. Дурак. — Я боялась тебе рассказывать, — продолжала она, комкая край одеяла. — Ты был вспыльчивый. Ты бы полез в драку. А он только этого и ждал. Он провоцировал тебя. На трассе. Всё время. А ты не замечал. Ты считал его другом. Она рассказывала о том вечере. О вечеринке у Вала. О коктейле, который ей дал Лайм. О том, как ей стало плохо — резко, неожиданно, не как от обычного алкоголя. Голова стала тяжёлой, ноги ватными, картинка перед глазами поплыла. — Я почти ничего не помню, — прошептала она, и голос её сорвался. — Только обрывки. Как он помог мне подняться наверх. Как я просила его уйти. Как пыталась оттолкнуть. А потом... темнота. Она замолчала. Барс сидел неподвижно, глядя в одну точку. — А потом я очнулась, — её голос стал совсем тихим, едва слышным. — Раздетая. В одном белье. Мне было так плохо, Дима. Так страшно. Я не понимала, что произошло. И тут вошёл ты. Она подняла на него глаза — красные, заплаканные, но прямые. Она не прятала взгляд. — Ты посмотрел на меня... с таким отвращением. Я пыталась объяснить. Я говорила тебе, что он что-то подлил. Но ты не слушал. Ты просто... ушёл. Ты ушёл, а я осталась. И я помню, как теряла сознание. И последнее, что я видела перед тем, как провалиться в темноту, — твою спину. Ты уходил. Ты даже не обернулся. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнула та самая картина. Кровать. Она, полуголая, с пьяными, безумными глазами, пытается прикрыться одеялом. Лайм с разбитой губой, что-то бормочущий про «она сама». И он, Барс, разворачивается и уходит. Хлопает дверью так, что штукатурка сыплется. А она остаётся. Одна. В полубессознательном состоянии. С тем, кто, возможно... Его замутило. Он открыл глаза и посмотрел на неё. — А сегодня, — продолжала она, и голос её чуть окреп, — сегодня я пила свои коктейли. Те, что заказывала сама. И мне было нормально. Пьяная, но нормально. А потом Лайм пошёл к бару за добавкой. И принёс мне дайкири. Сказал, что от заведения. Я не хотела брать, но он настаивал. Говорил, мир, всё такое. Я выпила. И через пятнадцать минут мне стало... так, как стало. Я не понимала, что со мной. Я думала, это алкоголь. Но это был не алкоголь. Это был он. Он что-то подсыпал мне. Сегодня. И тогда, полгода назад. Я уверена. Я знаю. Повисла пауза. Тяжёлая, вязкая, наполненная смыслом, который Барс переваривал, как битое стекло. Лайм. Его друг. Его друг. — Я убью его, — сказал он глухо, без эмоций. Просто констатация факта. — Не надо, — она потянулась к нему и взяла за руку. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. — Не надо, Дима. Он того не стоит. Я просто... я хотела, чтобы ты знал. Чтобы ты наконец поверил мне. Он поднял на неё глаза. В них стояли слёзы — впервые за много лет. Скупые, мужские, злые. — Я верю, — сказал он. И в этом коротком предложении было всё. Полгода разлуки. Полгода боли. Полгода ненависти, которая оказалась напрасной. Он лёг рядом с ней, притянул её к себе и уткнулся лицом в её мокрые волосы. Она дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от облегчения. Он гладил её по спине, целовал в макушку, в висок, в мокрую от слёз щёку. — Прости меня, — прошептал он. — Прости, что не поверил. Прости, что ушёл. Прости, что оставил тебя с ним. Прости за всё. За каждое слово. За каждый взгляд. За всё. Она не ответила. Просто прижалась к нему крепче и закрыла глаза. И впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. По-настоящему.