Вдох. Выдох. Мама. Eric Venue (Schoenheit) × Griselda Grimhilde (OFC)

Если он не остынет, я сойду с ума. Если он не остынет, я сойду с ума. Если он просто умрёт, всё вернётся на круги своя...

Ведь так?

      Мысль шла по кругу четвёртые сутки. Ровная, тупая, как капли из кухонного крана. В запертой детской пахло кислым творогом, старым уксусом и нагретой байкой. Воздух застрял между шторами и комодом, его приходилось глотать с усилием, будто в горло насыпали сухой смеси. На комоде стояла открытка с кружевным чепчиком и розовыми буквами «Наше счастье». Розовый картон отсырел от пара и слегка выгнулся лодочкой.             Гризельда сидела на паркете у трюмо. Подол шелкового халата сполз. На животе, пониже пупка, синели дряблые складки. Кожа там была похожа на тесто, которое забыли накрыть полотенцем, и оно подернулось липкой коркой.       

Сколько минут нужно качать пресс, чтобы убрать этот заветренный кусок?

Триста тысяч? Четыреста?

      На глянцевом развороте старого журнала, который валялся под стулом, её лицо было сухим, ровным и холодным, как тарелка. В зеркале трюмо сейчас сидело другое: с серым налетом вокруг губ, сухими хлопьями на переносице и черными провалами вместо глаз. Зубы ныли от постоянного сжатия. Человек в углу забрал её слюну, её кожу, её жизнь. Он просто выпил их через соску, оставив вместо неё пустую оболочку из шёлка.             В дубовой кроватке сипел двухлетний Вил. Свистел носом, потом затихал на секунду, потом снова хрипел. Градусник на тумбочке упёрся в деление тридцать девять и пять. Красная полоса замерла. От кроватки шло ровное, плотное тепло, как от радиатора в отопительный сезон. Этот жар не выветривался. Он пах горячим детским потом и железом. Ад, наверное, не горит — он просто прогрет до тридцати девяти и пяти и никогда не проветривается.             Они же легко ломаются. На съёмках детских брендов менеджеры всегда шепотом предупреждали: «Осторожнее, не уроните, шею придерживайте». Дети сделаны из тонкого костяного фарфора. Одеяло весит граммов триста. Если оно наплывет на лицо во сне — это всего лишь триста граммов пододеяльника в мелкий цветочек. Обычный несчастный случай из-за утомления матери. На второй полосе «Ведомостей» напишут: «Трагедия в семье Эрика Энвью». Подруги пришлют корзины с белыми лилиями. Будет много лилий, они перебьют запах кислого молока.             И в доме наконец станет прохладно. Щёлкнет кнопка пульта. Потолочный кондиционер зашумит, выплевывая чистый, сухой, спасительный воздух.             В этой мысли не было злости. В воспалённом, истончившемся разуме она осела мягкой, невинной идеей.       

Избавиться от источника удушливого жара.

      Просто выключить прибор, который перегревает комнату. Тогда она сама снова сможет сделать вдох.             Гризельда поднялась. Колени хрустнули сухо, со звуком ломающейся ветки. Движения были автоматическими, манекенными. Шаг. Ещё шаг к кроватке. Спина прямая, как на дефиле — в душной темноте эта осанка казалась деталью сломанного автомата. Маленький Вил метался в бреду, простыня под ним сбилась в жёлтый жгут.             Она протянула руку. Тонкие пальцы с обломанными ногтями, без лака, зацепили плотный, тяжёлый край байкового одеяла.       Потянули вверх. Нужно было просто накрыть его с головой. Надавить весом своего тела. Подождать всего три минуты по часам на тумбочке, пока этот огонь внутри него не погаснет, оставив после себя прохладу.             Одеяло уже коснулось подбородка мальчика, когда Вил дёрнулся. Маленькая, сухая, обжигающе горячая ручка вывалилась наружу и слабо, мазком, задела её палец. Кожа к коже. Ребёнок приоткрыл глаза — мутные, подёрнутые лихорадочным белком, и снова закрыл их, доверчиво уткнувшись носом в край фланели.             Время в спальне не просто замерло — оно превратилось в густую, застывшую смолу.             Гризельда застыла. Пальцы, сжимающие ткань, свело судорогой.       

Сколько она так простояла? Минуту?

      Напольные часы в коридоре пробили три раза, но звук не прошёл сквозь стены. В полированном дубе кроватки, как в стоячей воде, отразился её силуэт. Прямые плечи. И вытянутые вперёд руки, застывшие над чужим лицом.             Мираж лёгкого решения проблемы, оставив на губах горький вкус дешёвого мыла. Не было никакого спасительного подиума с кондиционерами. Не было будущего. Из тёмной глубины лакированного дерева на неё смотрело чужое, расплывшееся лицо. Никакое заклинание, никакая магия этого мира не могли вернуть тугую гладкость омертвевшей коже на животе и стереть серую корку с лица. Проклятие материнства въелось в неё намертво. И самым страшным было то, что она, великая Гризельда, только что стояла над колыбелью, готовая задушить собственного ребёнка просто потому, что её личное совершенство разбилось вдребезги о грязный быт. Она больше не была королевой. Она была чудовищем.             Пальцы разжались сами. Одеяло мягко, с глухим хлопком опало на грудь мальчика.             Гризельду отшатнуло. Пятки скользнули по паркету, она тяжело, больно ударилась лопатками о комод. Зазвенели, ударившись друг о друга, фарфоровые флаконы духов — звук показался оглушительным, как разбитое стекло. Тело заколотило мелкой, уродливой дрожью, зубы застучали друг о друга с сухим, костяным звуком, будто ей под кожу залили ледяную воду. Воздух хлынул в лёгкие слишком быстро, обжигая горло привкусом сырости и извести. Она сползла на пол, поджав колени к груди и уткнувшись в них лицом.             Дверь спальни тихо скрипнула. Звук донёсся словно сквозь слой ваты, забившейся в уши.             Вошёл Эрик. Он принёс с собой запах сырой шерсти и дешёвого аптечного пластика. Этот новый воздух не освежил комнату — он просто смешался с кислым потом, сделав духоту ещё более тяжёлой, осязаемой. Эрик замер у двери, шурша пакетом. Его взгляд лениво скользнул по Гризельде, перешагнул через смятое одеяло в кроватке и вернулся обратно. В его глазах было лишь сытое, заспанное недоумение. Он видел просто невымытую женщину на грязном полу.             Он не стал кричать. Медленно, бережно, чтобы не испачкать обшивку комода, Эрик опустил лекарства на тумбочку. Сделал шаг. Подошвы его домашних туфель сухо шёлкнули по паркету. В этой звенящей тишине звук показался неестественно громким, как выстрел стартового пистолета.             — Я больше не могу, — шёпот Гризельды сорвался на сухой, известковый хрип. Пальцы сильнее впились в лакированное дерево комода, ногти скользили по полировке. — Эрик, забери его. Пожалуйста. Мне нельзя здесь находиться. Если я останусь ещё на одну ночь... я сделаю это.             Воздух застрял где-то в районе груди, твёрдый и угловатый, как комок сухой смеси.             — Она сильнее меня. Эта мысль... она сидит в углах четвёртые сутки. Стоит мне закрыть глаза. Я просто хотела, чтобы он остыл. Чтобы комната остыла. Чтобы я снова вернула своё лицо. Чтобы эта штука перестала меня жрать.             Эрик сделал шаг к ней. Движение было плавным, тягучим, как вытекающий из банки сироп. Его большие, тяжёлые ладони опустились ей на плечи — сухие, горячие, они давили сверху, лишая последней возможности выпрямиться. Его голос, обычно заполняющий весь дом, сейчас прозвучал пугающе тихо, с плоским, бытовым спокойствием:             — Гризельда... Ну что ты такое придумываешь? Посмотри на меня. Эльда, глянь на меня.             Он слегка встряхнул её. Ткань халата зашуршала о кожу.             — Это просто усталость. Слышишь? Ты четыре дня не спала. Обычный бред от недосыпа, у любого бы голова поплыла от этой духовки. Послушай, всё нормально. Завтра приедет сиделка, ты выспишься, намажешься кремом, и всё пройдёт. Мы все через это проходим.             — Нет, ты не понимаешь! — Она рванулась, выкручивая плечи из-под его тяжёлых ладоней. Шёлк халата с треском лопнул подмышкой. Голос сорвался на рваный свист. — Ты ни черта не понимаешь! Посмотри на мой живот! Посмотри на эти пятна! Он выпивает меня, Эрик! Этот ребёнок — он паразит, он сжирает мою симметрию, мою кожу, мою жизнь! Я стояла там. Я держала это одеяло. Я подняла её над его носом, Эрик! Я хотела, чтобы он задохнулся. Понимаешь ты своим тупым, благополучным умом?! Если бы ты вошёл на три минуты позже...             Она осеклась, судорожно зажав рот ладонью, словно пытаясь запихать страшные слова обратно в самый желудок. Из глаз наконец хлынули слезы — злые, горячие, обжигающие щёки.             Эрик похолодел. Смысл её слов доходил до него медленно, со скрипом, как тяжелый ржавый механизм. Он застыл, переводя дикий, не понимающий взгляд с трясущейся жены на тяжело хрипящего в кроватке Вила. Ужас сковал его, но разум упрямо выстраивал баррикады. Она не могла. Это просто слова. Она же Гризельда. Она его Королева. Модели капризны, они эмоциональны, это просто срыв.      

Любовь — сильная, слепая, выпестованная годами — заставила его защищаться.

      — Ладно. Тихо, тихо... — Эрик снова шагнул к ней, на этот раз мягко, но непреклонно сгребая её в охапку. Прижал к жёсткой коже куртки, пахнущей уличным дождем, силой укладывая её подрагивающую голову себе на плечо. — Если дело в этом... Если тебе так тяжело, мы всё переиграем. Слышишь? Завтра же. Я найму няню. Лучшую, из столицы, хоть агентство целиком выкуплю. Я откажусь от контракта, снимусь со съёмок, буду сидеть с Вилом сам. Тебе вообще не придётся к нему подходить. Мы уедем отсюда. Снимем дом в Ультрамарине, у самой воды, ты будешь просто спать и гулять. Твоё лицо вернётся, Гризельда. Твоё тело вернётся, я обещаю. Я всё сделаю. Только не говори так. Не думай так. Это просто плохой сон.             Гризельда безвольно уткнулась лбом в его плечо. На секунду в её измученном, пустом мозгу вспыхнула надежда — спасительная, тёплая соломинка. Няни. Ультрамарин. Тишина. Холодный ветер с Кораллового моря, уносящий этот запах прокисшего молока.             Но плечо Эрика было слишком горячим. От него шло то же удушливое тепло, что и от колыбели.             Гризельда скользнула взглядом по стене, выхватив своё отражение в тёмном стекле окна. Из темноты на неё смотрело серое, иссушенное лицо со сломанным, незнакомым взглядом. Няни не вернут растянутую кожу. Побережье не сотрёт эти разводы на животе. Ребёнок уже здесь. Он уже забрал её силы. И даже если она никогда к нему не подойдёт, мир всё равно будет знать, что она — мать. Что её тело было деформировано, использовано и выброшено подиумом.             Внутри неё, заглушая рыдания, снова со щелчком провернулась та самая холодная, непреклонная логика.             Эрик предлагал ей спрятаться. Но Гризельде не нужно было прятаться. Ей нужно было отмотать время назад, до того дня, как её ровная, чистая жизнь покрылась пятнами из-за этого хрипящего в углу свёртка.             Пока этот ребёнок дышит, греет комнату и носит её кровь, она всегда будет помнить, как её пальцы сводило судорогой над фланелевым пододеяльником. Он — живое свидетельство её дефекта. Рано или поздно Эрик уйдёт в павильоны под софиты, а нанятая сиделка отвёрнется к плите, чтобы налить в бутылочку смесь. И тогда мысль, сидевшая в углах четвёртые сутки, просто выйдет из тени. Она прикажет. И в следующий раз Гризельда не разведёт пальцы. Она просто навалится всем весом на эту маленькую грудную клетку. И в доме станет тихо.             Гризельда медленно, с трудом отстранилась от его груди. Вытерла щёки заученным движением — подушечками пальцев, аккуратно, словно боялась размазать дорогую тушь, которой на лице не было уже четыре дня. Осанка вернулась сама. Спина выпрямилась со звуком натянутой струны.             — Ты хороший человек, Эрик, — тихо, безжизненно сказала она, отступая на шаг назад, в липкую тень между комодом и гардеробом. — И ты будешь идеальным отцом для кадра. Но ничего не поможет. Если я останусь в этой спальне — я задушу твоего сына. И тебя тоже. Никакие няни не заставят меня забыть, как три минуты назад одеяло коснулось его подбородка. Ты не сможешь дежурить у колыбели круглые сутки.             Эрик смотрел на неё. Его руки, только что сжимавшие её плечи, медленно, бессильно опали вдоль тела, как пустые рукава. В её голосе не было ни капли сомнения, лишь твёрдая уверенность в собственной испорченности. Не иначе чем приговор. Разум мужчины, привыкший к понятным сценариям с хорошим концом, упрямо цеплялся за быт, пытаясь склеить то, что рассыпалось в прах.             — Зельда... подожди. Ты бредишь, — голос Эрика дрогнул, в нём проступила глухая, беспомощная злость человека, у которого на глазах ломается дорогая вещь. — Ты не сделаешь этого. Ты любишь его. Мы вместе ждали его, помнишь? Помнишь, как ты сама выбирала этот чёртов кружевной чепчик на открытку? Это просто гормоны. Мы ляжем в клинику. Я найду лучших профессоров в Шафтлендсе, я...             — Я не люблю его, Эрик, — оборвала она его. Этот шёпот упал в тишину сухим, тяжёлым комком. Глаза её оставались абсолютно сухими, матовыми. — Я ненавижу этот запах кислого творога. Я ненавижу то, что этот сверток сделал с моим телом. Если ты не отпустишь меня сейчас, я дождусь, пока ты зазеваешься. И я сделаю это.             Эта фраза повисла в спёртом воздухе спальни. Только сейчас, сквозь плотную пелену своей слепой, привычной любви, Эрик по-настоящему разглядел её лицо. В нём не было привычной ему Гризельды. Там осталась только серая выгоревшая душа и глухая, опасная пустота нарцисса, у которого отобрали зеркало. Ужас ситуации наконец просочился под его одежду. Его любовь не превратилась в сталь — она превратилась в липкий, жалкий страх потерять её навсегда.             — Зельда... нет, подожди, — Эрик заговорил быстро, глотая воздух, его пальцы судорожно впились в лакированный край комода, шурша аптечным пакетом. Он не защищал ребёнка, он отчаянно спасал их общий фасад. — Ладно. Ладно, тебе не нужно к нему подходить. Я увезу его. Я сам сниму дом в Ультрамарине и уеду туда с Вилом. А ты оставайся здесь. В Шафтлендсе. Будешь ходить на примерки, восстанавливать кожу, вернёшься в агентство. Никто ничего не узнает. Мы просто скажем прессе, что у тебя контракт в другой стране... Зельда, пожалуйста, не уходи от меня.             Он сделал шаг к ней, его большие ладони беспомощно зависли в воздухе, боясь коснуться разорванного шёлка её халата. Он готов был сдать собственного сына сиделкам, готов был разрушить свою жизнь, лишь бы в его кадре осталась эта безупречная, холодная королева.             Но Гризельда уже не слушала. В её истощённом разуме этот скулёж больше не имел значения. Ей не нужны были его декорации.             Она молча накинула тёмный плащ прямо поверх лопнувшего халата. Даже не повернув головы в сторону хрипящей кроватки, она шагнула за порог, растворяясь в сырой, прохладной темноте коридора Шафтлендса. Шаг. Ещё шаг — идеальная, выверенная годами походка. Она бежала не от него и не от младенца. Она сбежала от уродства, которое увидела в собственном отражении.             А Эрик остался один в звенящей духоте спальни. Жар от ребёнка всё ещё грел комнату, как сломанный радиатор. Мужчина медленно, словно у него отнялись ноги, повернулся к колыбели. Бережно, дрожащими пальцами он поправил тяжёлое байковое одеяло на груди Вила, а потом бессильно опустился на паркет прямо у деревянных перил. Закрыл лицо руками и впервые в жизни тихо, навзрыд заплакал — не из-за сына, а из-за того, что его идеальная, драгоценная кукла ушла, оставив его один на один с этим липким, бытовым кошмаром.