Глава 1. Холодный прием

4 декабря 1940.       В декабре 1940 года в морге было холоднее обычного. В Институте судебной медицины на Ганноверше-штрассе никогда не топили как следует — вечная нехватка угля и света. Но сегодня Корнелиусу казалось, что даже на улице теплее. Он шёл по длинному узкому коридору, пригибаясь — чтобы не дай бог не зацепить полями шляпы мерзкие протекающие трубы — и плотнее кутался в тяжёлое шерстяное пальто. Подвальные помещения были подобны лабиринту — длинные коридоры, ведущие все дальше в темноту, бесчисленные повороты, сбивающие с толку и неизвестные двери.       Когда он наконец добрался до конца главного коридора, то оказался в секции, где размещались холодильные камеры. Тусклый свет потолочной лампочки — закрашенной синей краской из-за правил светомаскировки — едва ли давал свет в привычном смысле этого слова. Корнелиус прижал руки к лицу и подышал, стараясь отогреть одубевшие пальцы. Из рта вырвались густые клубы пара. Где-то в стороне послышался резкий скрежет металла.       — Людвиг! — тихо прикрикнул Корнелиус, будто боялся потревожить мертвых. Спохватившись, он окинул раздраженным взглядом темное помещение и крикнул громче: — Людвиг!       — Я здесь, Корни, незачем так орать, — из слабоосвещенного проема показался человек. Высокий, подтянутый, с крепкими руками в толстых резиновых перчатках. Волосы, как всегда, взъерошены и торчат во все стороны, карие глаза скрыты за круглыми очками в тонкой оправе. Людвиг Груббер, судебно-медицинский эксперт Крипо.       Людвиг остановился перед Корнелиусом, грубо вытирая руки о край прорезиненного фартука.       — Ты сегодня что-то припозднился ко мне в гости, Корни, — заметил Груббер с лукавой улыбкой, которая, впрочем, не задела его глаз. — Еще и заблудился.       — Как тут не заблудиться, когда кругом кромешная тьма, — Корнелиус нахмурился, выудил из кармана хромированный портсигар, а уже оттуда — эрзац-сигарету. Зажигалка щелкнула, на миг выхватив из темноты его строгое лицо со шрамом на брови и голубые глаза. — И я вообще не планировал к тебе идти. Если бы не твой чертов звонок в девять вечера, я бы давно ужинал дома с Иреной.       — Все дороги рано или поздно ведут в морг, ко мне, — Людвиг развернулся и пошел обратно в прозекторскую. — Вопрос лишь в том, как люди сюда добираются — своим ходом или на каталке. Пойдем, мне нужно кое-что тебе показать. Я уверен, это тебя заинтересует.       Корнелиус, глубоко затянувшись, сбросил пепел с кончика сигареты и направился следом за Груббером.       Они зашли в прозекторскую. Это было небольшое помещение с обшарпанными стенами из потрескавшейся плитки, металлическими секционными столами с ржавыми желобами для стока органических жидкостей. Потолок был низкий, покрытый плесенью. В этом удручающем месте как всегда пахло формалином, железом и спертым воздухом с примесью химикатов или сладковатой гнили. Корнелиус думал, что уже давно привык находиться среди этих запахов, но каждый раз был как новый.       Под потолком горела слабая лампа, с трудом выхватывая из темноты пепельное, охладевшее тело молодой девушки. Чуть в стороне, на каталке у стены, угадывался силуэт второго тела, накрытого серой госпитальной простыней.       Корнелиус остановился у порога и выпустил сигаретный дым под потолок. Огонек сигареты, зажатый между зубами, на мгновение подсветил его тяжелый, уставший взгляд.       — Итак, Людвиг, ты вытащил меня сюда, в это холодное подземелье, пропахшее смертью, ради чего? — Корнелиус подошел ближе к столу, не снимая шляпы. Руки он так и оставил в карманах тяжелого пальто. Тщетные попытки сохранить тепло в этом пробивающем до костей морозе. — Очередная жертва светомаскировки? Девушка оступилась на платформе и попала под состав? Патрульные из Руммельсбурга уже три таких отчета мне на стол за неделю положили. Люди слепнут в этой темноте, это общеизвестный факт.       Людвиг не ответил. Под внимательным взглядом Корнелиуса он подошел к столу, привычным движением поправил круглые очки на переносице и потянулся к цепочке лампы. Раздался сухой оглушительный в тишине щелчок, и направленный луч желтого света ударил точно в изголовье стола. Перед взором Корнелиуса предстало худое женское лицо, обрамленное светлыми волосами.       — Ее зовут Ирмгард Фриз. Девятнадцати лет от роду, — негромко сказал Людвиг. Его голос в тишине морга звучал ровно, без единой эмоции. — Нашли час назад на насыпи вблизи железной дороги. Патрульные просто решили, что она упала с поезда и отправили ее мне. Они всегда так поступают, когда не хотят возиться с лишними трупами. Темно, скользко, несчастный случай…Вообщем, ты сам знаешь в какое неспокойное время мы живем.       — Они присылают кучи трупов, отчего морги переполнены, а полиции приходится разгребать эти бесконечные личные дела, — цинично заметил Корнелиус, сосредоточенно глядя на тело. — Так зачем я здесь? — Корнелиус выдохнул дым в другую от тела сторону. Он видел подобного рода трупы по пять раз в неделю и явно не горел желанием вечером наблюдать за очередным осмотром.       Людвиг аккуратно взял со столика медицинский пинцет, склонился над головой покойной и кончиком инструмента осторожно повернул ее лицо набок.       — А теперь вынь руки из карманов, Корни, и внимательно посмотри вот сюда.       Корнелиус нахмурился. Бледный шрам, рассекающий его левую бровь, слегка побелел в свете ламп. Он подошел вплотную к столу, щурясь от яркого света, наклонился и посмотрел прямо на место, которое очерчивал пинцетом Людвиг. На шее молодой девушки отчетливо виднелись багровые, почти черные полосы — страшный, въевшийся в кожу след от удушения. Уже синие кровоподтеки потеряли всю кровь, но от этого не стали менее ужасными. Но еще хуже выглядел затылок. Волосы Ирмгард спутались и давно слиплись от запекшейся крови, которая окрасила затылок девушки отвратительным красным пятном. И под этим всем угадывалась жуткая, ломаная вмятина. Как если бы по поверхности намеренно ударили с такой силой, чтобы сделать дыру. Корнелиус, кажется, мог присмотреться и увидеть осколки черепа и огрызки кожи пополам с мясом и мозгом.       — Видишь этот пролом? — Людвиг постучал пинцетом по воздуху над раной. — Характерный вдавливающий перелом черепа. И очень серьезный, я бы сказал. Удар был нанесен чем-то тяжелым. Какой-то тупой предмет. И, что самое интересное, удар нанесли сверху вниз, — Груббер с имитировал траекторию удара, точно попав в место раны. — Ее оглушили, Корни. Оглушили и задушили до того, как она оказалась на рельсах.       Корнелиус молча смотрел на изуродованную голову девятнадцатилетней немки. Пепел с его сигареты упал прямо на бетонный пол. Внутри закручивалось давнее, забытое ощущение азарта и тревоги.       — Дай угадаю, это только половина беды, — Корнелиус медленно перевел взгляд на Людвига. — Что со вторым телом? — он кивнул на вторую каталку. — Они бы не лежали тут вместе, если не были как-то связаны. Да и ты не стал звонить мне вечером если бы это не было срочно.       Людвиг Груббер подошел к каталке у стены и одним резким движением откинул простыню, обнажая верхнюю половину тела второй женщины. Ей было на вид около двадцати пяти.       — Эльфрида Франке. Найдена сегодня днем в вагоне третьего класса на перегоне близ Карлсхорста, — Людвиг посветил ручным фонариком на ее шею и затылок. Корнелиус в ту же секунду оказался рядом. И снова увидел грубые полосы на шее, стертые до крови, такую же грубую рану на голове. — Посмотри на характер травм. Те же багровые полосы. Тот же раздробленный затылок. Сила удара, направление, орудие — все сходится до миллиметра. Две женщины за одни сутки, Корни. С одинаковыми ранами на теле.       Людвиг выпрямился, снял одну резиновую перчатку и устало потер переносицу. В его кармане послышался легкий шорох — он достал мятную конфету и закинул ее в рот, шумно вздохнув.       — Это не несчастный случай и не глупость из-за темноты, — завершил патологоанатом, глядя прямо в глаза другу. Корнелиус стоял перед двумя столами и внимательно смотрел сначала на одно тело, потом на другое. Молчал. В его голове крутились мысли.       — Ты считаешь, что в городе что-то произошло, — он отошел к маленькому столику на колесиках, где стояла старая консервная банка, которую Людвиг предусмотрительно оставил специально для Корнелиуса, чтобы тот не разбрасывал свои окурки по моргу. Следователь выбросил сигарету и снял шляпу, провел ладонью по уложенным черным волосам.       — Я не «считаю», Корни, с знаю, — хмуро сказал Людвиг, закатывая ткань у шеи усопших. — Ты же не слепой, сам видишь эти раны, — доктор посторонился, давая другу вновь осмотреть тела. Корнелиус присел на уровень ран и внимательно их осмотрел. Проломы выглядели отвратительно.       — И ты говоришь, что их нашли за один день? — с акцентом на последнее спросил Корнелиус. Людвиг кивнул.       — Именно. С разницей в несколько часов, — Людвиг подошел к умывальнику, и тишину прозекторской нарушил резкий, бьющий по ушам шум бегущей воды. Доктор принялся тщательно смывать мыльную пену с резиновых перчаток. — Франке нашли в районе обеда, а девчонку Фриз привезли, когда на улице уже было темно. Но я могу предположить, что Фриз пролежала некоторое время прежде чем была обнаружена сотрудниками железнодорожного транспорта.       Корнелиус не отрывал взгляда от синеющего следа на шее девятнадцатилетней Ирмгард. Пытался представить себе, как могла происходить смерть. Он потянулся к ране пальцами, но вовремя остановился, вспомнив про стерильность, и просто шумно выдохнул сквозь зубы. Бледный шрам на его левой брови напряженно изогнулся.       — Две женщины за одни сутки, — тихо, пробуя как это звучит, повторил Корнелиус. С глухим вздохом он выпрямился, и в его коленях раздался сухой щелчок. — В Берлине, где на каждом углу торчит патруль, а полиция проверяет документы у каждого встречного. Это определено смелый ход. Или безумный.       — Одно другому не мешает, — Людвиг выключил воду, и в комнате снова воцарилась удушливая тишина, разбавляемая лишь далеким, едва слышным гулом вечернего поезда где-то над головой, за пределами подвала. Доктор сорвал с крючка жесткое вафельное полотенце и принялся вытирать руки. — Но этот безумец чертовски хорошо знает анатомию. Или ему просто очень везет. Удары нанесены с такой силой, что смерть наступала почти мгновенно. Жертвы не успели даже закричать.       — Даже если бы они закричали, вряд ли от этого что-то изменилось. В поездах нет света, шумно. Это прекрасное время для нападения.       Корнелиус снова надел шляпу, чуть сдвинув поля на лоб, как делал всегда, когда думал. Дело принимало скверный оборот. Двойное убийство с одинаковым почерком — это уже не глупость патрульных, не случайность и не совпадение. Это серия.       — Кто принял заявление по Франке? — Корнелиус повернулся к другу, пряча руки обратно в карманы. Груббер усмехнулся, приглаживая каштановые волосы.       — Твой молодой орел, кто же еще, — Людвиг бросил полотенце на табурет и полез в карман халата за очередной мятной конфетой. — Динер лично привез сюда бумаги. Бегал вокруг стола со своим блокнотом, чуть тело мне не попортил. Из кожи вон лезет, все пытается подогнать эти раны под «еврейский след». Кричал, что убийца может быть врагом Рейха. Парень начитался партийных газет, Корни. Ему везде мерещатся заговорщики и вредители режима.       Корнелиус горько усмехнулся, но внутри ему было не до смеха. Эрих Динер был исполнительным малым, но его излишнее рвение перед партийными директивами сейчас могло только навредить. Если Крипо начнет искать шпионов и сопротивленцев там, где орудует обыкновенный хладнокровный мясник, они потеряют время. А время в таких случаях изменялось жизнями.       — Думаешь, Динер еще в управлении? — спросил Корнелиус, направляясь к выходу из комнаты. Судя по всему, вечерний план резко изменился.       — Должен быть там. Зарылся в свои отчеты и сидит, не поднимая головы, — Людвиг пошел следом, чтобы проводить друга до выхода из лабиринта коридоров. — Давай, Корни. Если это действительно дело рук какого-то ненормального, было бы славно тебе поймать его раньше, чем по городу пойдут слухи. И прежде чем твой юнец придумает непонятно что и доложит наверх, было бы лучше вправить ему мозги. Ты сам знаешь как щепетильно министерство пропаганды относится к подобным явлениям.

***

      Корнелиус вышел из затхлого, пахнущего смертью морга на Ганноверше-штрассе где-то в десятом часу вечера. На крыльце Института судебной медицины он на мгновение замер, подставив лицо колючему декабрьскому ветру. Мороз освежал и будто бы прогонял тот липкий мерзкий налет, который всегда оставался после посещений лаборатории Людвига. Холод пробирал до самых костей.       В голове безостановочно крутились образы двух мертвых женщин, найденных в один день с пугающе одинаковыми ранами. А следом промелькнула мысль о том, что плакал сегодняшний ужин с женой и сыном. Опять. Он ведь обещал успеть. Но Корнелиус за свою долгую службу уже понял: работа не беспокоится о том, что у тебя происходит в жизни. Она просто требует исполнения. Особенно, когда на улицах города появляется опасность.       Запахнувшись плотнее в тяжелое шерстяное пальто и низко надвинув поля фетровой шляпы, Корнелиус зашагал по обледеневшему тротуару в сторону ближайшей станции метро. Частные авто давно были роскошью — бензин уходил на нужды фронта, туда, где на западе ковалась «Великая Победа», которой каждый день так рьяно хвасталось радио. Почти весь транспорт теперь принадлежал вермахту. А взять служебную машину Корнелиус просто не успел — пойти в морг было его личной инициативой.       Где-то в вышине, над невидимыми в кромешной тьме крышами Митте, послышался глухой, вибрирующий стук колес — в сознании следователя тут же мелькнули слова Людвига о том, что несчастных нашли на путях и в вагонах S-Bahn. Главная транспортная артерия города. Миллионы людей ежедневно добирались на этих поездах на работу, на заводы, возвращались домой. Поезда шли там, наверху, в слепой темноте, увозя сотни ничего не подозревающих людей. Женщин, каждая из которых могла быть потенциальной жертвой.       На улице было не просто мрачно из-за зимы — было черным черно. Тотальная система светомаскировки накрыла черным пологом весь город. На самом деле правила затемнения были введены еще с началом войны — 1 сентября 1939 года. А в партии любили повторять, что небо над Рейхом неприкосновенно. Ночные налеты английских бомбардировщиков — которые успели совершить пару предупреждающих сбросов на столицу — доказывали обратное.       Ни один фонарь не горел, окна домов были наглухо занавешены плотной бумагой или шторами, а редкие автомобили крались по дорогам с узкими прорезями на закрашенных фарах, чем-то напоминающие опасливый прищур.       Яркий, буйный, залитый неоном и шумом Берлин Веймарской республики, который Корнелиус помнил еще по временам своей юности — город кабаре, театров и огней — превратился в унылую, призрачную тень самого себя, полностью покрытый глухим, опасным мраком. В этой темноте прохожие казались бестелесными тенями; они испуганно шарахались друг от друга, стараясь не сталкиваться плечами или не пересекаться взглядами. Корнелиус шел почти на ощупь — еще чуть-чуть и пришлось бы вытягивать руки перед собой — ориентируясь по белым полосам, нанесенным на стволы деревьев и края тротуаров — еще одно нелепое изобретение военных лет. Война. Она была везде, хоть фронт и находился за сотни километров. Дефицит угля, пресные эрзац-продукты по карточкам и подсознательный, липкий страхом перед воем сирен. Война затронула каждого и неважно было: на фронте ты или в самом центре столицы.       Раньше, до тридцать третьего года, Корнелиус Фалькенхайн ловил обычных преступников — воров, налетчиков, ревнивцев. Та самая работа, которую он ожидал, выйдя из училища. Иногда, конечно, бывали серьезные случаи, но это другая история. Тогда закон был ясен, как день. Теперь же, шагая сквозь эту удушливую берлинскую тьму, он чувствовал себя загнанным в угол, маленьким, беспомощным перед самой смертью. Корнелиус понимал — по городу, пользуясь услужливо предоставленной партией темнотой, разгуливает самый обыкновенный, хладнокровный монстр из плоти и крови. Злу не важно — ариец ты или еврей. Оно просто рождается. И ловить его придется не по партийным методичкам и принципу «ариец или нет», а по старинке.       У входа на станцию Корнелиус едва не налетел на бетонное заграждение. Чертыхнувшись про себя, он спустился по ступеням вниз, в слабо освещенный вход подземки. Здесь, под бетонными сводами, к счастью горели тусклые синие лампы, дававшие хоть какой-то свет. Корнелиусу предстояло доехать до Александерплац, где его уже ждал Эрих Динер.