Глава 2. Алекс

      Огромное кирпичное здание полицейского управления в стиле историзма на Александерплац встретило Корнелиуса привычным гулом даже в столь позднее время суток. Иногда его даже удивлял трудоголизм некоторых своих коллег. В то время как он сам хотел побыстрее закончить работу и оказаться дома в кругу семьи некоторые оставались тут чуть ли не до утра. Возможно, все дело в том, что Корнелиус знал ценность здорового сна и семейного счастья.       Здание «Алекса» — как его ласково называли сотрудники Крипо — больше не было похоже на себя прошлого. Большие окна, некогда пропускавшие солнечный свет, теперь были наглухо заклеены фанерой, в коридорах горели все те же тусклые проклятые лампочки, что и повсюду в Берлине.       Корнелиус поднялся по лестнице на третий этаж, где располагался их отдел, подошел к своему кабинету и толкнул дверь без стука. Картина, открывшаяся ему, была удивительна.       Эрих Динер — молодой напарник-стажер — не сидел сложа руки, не считал ворон, а работал. В столь поздний час у Динера, кажется, была энергия всех сотрудников крипо вместе взятых. Молодой человек сидел за своим столом, аккуратно разложив вокруг себя папки веером почти что на одинаковом расстоянии друг от друга. Его светлая рубашка была как всегда безупречно отглажена, галстук затянут так туго, будто Эрих в любую минуту ждал партийного смотра, а сквозь выбритые виски отчетливо блестела нежная мальчишеская кожа. Заметив вошедшего начальника, Эрих тотчас бросил все свои дела и мгновенно подорвался с места, вытянувшись по струнке. В его глазах вспыхнул искренний, почти мальчишеский восторг, который он тут же попытался скрыть за служебной маской.       — Герр криминалькомиссар! — четко, без запинки произнес Эрих как на духу. — Документы по дневной жертве, Эльфриде Франке, оформлены. Я ждал вашего возвращения из Института судебной медицины.       Корнелиус молча прошел к вешалке, снял мокрую от снега шляпу и тяжелое пальто. На лацкане его строгого рабочего пиджака тускло блеснул круглый значок НСДАП — обязательный атрибут, без которого в сороковом году на «Алексе» нельзя было даже получить чашку эрзац-кофе, не то что вести расследования. Корнелиус носил его слева, ближе к карману, воспринимая как часть служебной формы. Не более.       Кабинет криминалькомиссара и его пылкого помощника ничем особо не отличался от всех прочих кабинетов работников Крипо. Два стола, приставленных друг к другу лицом, множественные стеллажи, забитые бумагами, делами и прочими документами. Только подход к организации рабочего пространства у каждого был свой. Если Эрих придерживался порядка во всем, начиная от определенного места для чашки кофе и заканчивая сортировочными лотками для бумаг, то Корнелиус не утруждал себя подобным. Не в том смысле, что он был беспорядочен, а в том что он не обременял себя лишней скрупулезной сортировкой если знал, что вещь ему еще нужна. Именно поэтому у него могло стоять куча отсортированных стопок еще за прошлый месяц, тут же рядом стаканчик с остатками кофе, а где-то между — набросок какой-то части плана или хаотичный набор мыслей. Сам для себя Корнелиус считал это «необходимым для работы хаосом», чем иногда бесил даже Эриха. На свободной стене у входа висела большая карта Берлина и чуть в стороне — всей Германии.       — Садись, Эрих, в ногах правды нет, — глухо отозвался Корнелиус, тяжело опускаясь на стул напротив стола. — Что у тебя?       Эрих тут же сел, открыл свой кожаный блокнот и пробежался взглядом по строчкам. Корнелиус мог видеть ровные линии текста. Эрих всегда старался строить структуру там, где — как казалось многим — был лишь бессвязный хаос. Корнелиус ценил подобного рода скрупулезность, ведь имел за собой те же привычки. Его размышления прервал Динер, быстро заговорив:       — Я изучил личное дело Франке, герр Фалькенхайн. Двадцать пять лет, стенографистка на оборонном заводе в Лихтенберге. Характеристика безупречная. Но характер травм… — Эрих подался вперед, его лицо посерьезнело, глаза заблестели наживой. — Я почти уверен, это политический саботаж. Сами посудите. Кто-то пытается запугать женщин, работающих на военных предприятиях. Возможно, это агенты британской разведки или ячейка подпольщиков-коммунистов, оставшаяся с тридцать третьего года. Они используют темноту S-Bahn, чтобы подрывать дух в тылу.       Корнелиус слушал его, медленно открывая портсигар. Бледный шрам на его левой брови чуть дернулся, а губы изогнулись в некоем подобии сочувствующей ухмылки. Эрих не был глуп. Напротив, его логика была железной, но это была логика, услужливо выстроенная министерством пропаганды. Эрих вырос в этой системе, он впитал ее идеи на школьной скамье. Для него мир делился на идеальный порядок Рейха и расово-политических врагов, которые этот порядок пытаются разрушить. Если происходило преступление, Эрих подсознательно искал того, кого описывали в учебниках — еврея или члена сопротивления. И осуждать его за подобное не стоило: человеческий разум на автомате подставляет события под самый простой сценарий. После чего перестает видеть другие варианты.       Корнелиус чиркнул зажигалкой, затянулся горьким дымом и выпустил его прямо в лицо напарнику. Он мог часами сидеть и выслушивать эти идеи, пока они не разбивались о реальность, но в этот раз время было не на их стороне.       — Агенты Лондона, говоришь? Коммунисты? — Корнелиус говорил тихо, с иронией, но постепенно в его голосе проступил холод и скептицизм, который он позволял себе в работе. — Красивая папка получилась бы для отчета руководству, Динер. Прямо в руки Артуру Небе, а оттуда — Гиммлеру и Геббельсу лично на стол и награждение за «особые заслуги перед страной и поимку особо опасного элемента». Все бы остались довольны. Кроме мертвой Эльфриды Франке.       Эрих слегка осекся, его пальцы замерли над исписанной бумагой.       — Но герр криминалькомиссар… характер нападения…       — Характер нападения таков, — Корнелиус резко подался вперед, опершись ладонями о стол и заставив Эриха вжаться в спинку стула, — что два часа назад судмедэксперт Людвиг Груббер осмотрел второе тело, доставленное прямо с S-Bahn. Ирмгард Фриз. Девятнадцать лет. Студентка. Никакого отношения к военным заводам или иным партийным предприятиям. И раны у нее на затылке точь-в-точь такие же, как у покойной Франке. Орудие одно и то же. Время смерти — с разницей в несколько часов.       Эрих моргнул. Логическая цепочка — которую он так усердно выстраивал в своей голове последние несколько часов и которой мечтал поделиться с шефом — дала трещину.       — Две?.. — переспросил молодой человек, лихорадочно водя глазами по столу. — За один день?       — За один день, Эрих, — Корнелиус смягчил тон, глядя на парня уже без злости, скорее с отеческим разочарованием. — Включай мозги, парень. Брось ты эти газетные передовицы. Британский шпион не будет душить девчонок в полупустом вагоне третьего класса. Коммунистическое подполье не сбрасывает тела на насыпь ради забавы. Какой им с этого прок? Нам противостоит не враг партии. Нам противостоит обыкновенный, хладнокровный убийца. Неизвестный, который чертовски хорошо пользуется нашей хваленой светомаскировкой, это ты точно подметил. Он охотится в этой темноте. Еврей он или нет это не имеет значения. Все, что важно сейчас это найти его и остановить.       Эрих молчал. Было видно, как в его голове идет тяжелая, мучительная работа по повторному анализу данных. Он искренне уважал Фалькенхайна — для него Корнелиус был легендой, следователем, который раскрывал дела, когда сам Эрих еще ходил в коротких штанишках. И если Фалькенхайн говорил, что это маньяк, значит, политические догмы нужно было отодвинуть в сторону.       — Я понял, герр криминалькомиссар, — тихо сказал Эрих, и перевернул страницу блокнота. — Мои выводы были преждевременными. Каковы будут приказания?       Корнелиус удовлетворенно кивнул и выпрямился. Встал, убрал руки в карманы брюк. Подошел к заклеенному окну, через которое было практически ничего не видно.        — Твое задание на ночь, Эрих. Если уж ты не намерен спать и отдыхать. Нам нужна точка отсчета. Оставь пока Франке и Фриз. Иди в архив. Подними все случаи смертей, несчастных случаев и нападений на женщин на железной дороге и вблизи путей за последние полгода. Особое внимание обрати на «зеленые зоны» — дачи, огороды вдоль линий. Места безлюдные и тихие. Ищи любые упоминания о черепно-мозговых травмах или удушении. Этот ублюдок не мог начать сегодня. Он тренировался и хотя бы примерно знал, что ему нужно делать, где и как. Либо было что-то, чего мы не заметили, либо он подражатель. Поэтому сначала мы сделаем самое простое — поищем среди старого.       Эрих поднялся, аккуратно закрыл блокнот и забрал папки со стола.       — Будет исполнено, герр Фалькенхайн. Я переверну весь архив Сипо. К утру отчет будет у вас на столе.       — Вот и отлично, Эрих. Работай, — Корнелиус встал и пошел за своим пальто. — А я, наконец-то, попытаюсь доехать до дома. Может ужин еще не остыл.       Дом Корнелиуса Фалькенхайна и его жены Ирены в тихом, буржуазном районе недалеко от парка Тиргартен когда-то был полон жизни и света. Теперь же с улицы в темную зимнюю пору не просматривалось ни одно окно. И народу на лестничных клетках было значительно меньше. Кто-то давно съехал подальше от городских волнений, а кто-то просто наглухо закрылся в квартире и выходил разве что до продуктового магазина, завода и обратно.       Корнелиус тихо вставил ключ в замочную скважину и трижды повернул, стараясь делать все как можно тише — на часах было за полночь. Тихо пробравшись в квартиру, он прикрыл дверь, прижавшись к ней спиной. Прислушался. Вокруг стояла тишина, но стоило ему снять шляпу, как из темного коридора показалась Ирена.       Женщина была красива — аккуратна лицом, с небольшими карими глазами, темными волосами и припухлыми губами. Одела она была в простое домашнее платье с теплым шерстяным халатом поверх. Волосы — обычно безупречно уложенные в аккуратные валики «victory rolls» для службы в Женской криминальной полиции — были распущены. Даже в столь поздний час она не спала — дожидалась его.       Стоило Корнелиусу только увидеть жену, как он сразу же сделал шаг к ней и обнял за талию, прижимая к себе. От нее пахло легкими лавандовыми духами, хозяйственным мылом и едва уловимым горьковатым запахом сигарет. Корнелиус наклонился ближе к ее лицу и поцеловал в губы — мягко, долго, наконец ощущая спокойствие.       — Ты сегодня поздно, Корни, — едва слышно прошептала Ирена, отвечая на поцелуй и аккуратно стягивая с его плеч промокшее от подтаявшего снега пальто. — Дай угадаю, из министерства снова спустили новые «особо секретные» директивы?       — Если бы, — также тихо ответил он, с чувством целуя щеку жены. — Людвиг вызвал меня в морг в последнем часу работы. Показал нечто…необычное.       Ирена на секунду замерла с его вещами в руках, внимательно глядя на темное лицо Корнелиуса. Будучи сотрудницей полиции, она по одному тону мужа поняла: произошло что-то из ряда вон выходящее. Поэтому она, повесив его вещи в шкаф, легонько коснулась его руки.       — Тео уже лег спать, — она кивнула в сторону закрытой двери детской комнаты. — Я его еле уложила. Он все ждал, пока ты придешь и дочитаешь ему сказку про рыцарей. Пойдем в гостиную, не будем шуметь в коридоре.       Корнелиус кивнул и, пропустив жену вперед, пошел в глубь квартиры.       Гостиная Фалькенхайнов была смесью старой уютной жизни веймарской республики и нового сурового выживания 1940го. На полу лежал большой, слегка потертый у краев ковер — привезенный Корнелиусом из родного дома — на котором любил играть их сын Теодор. У большой стены стоял тяжелый дубовый шкаф с фамильным фарфором в окружении стеллажей с книгами. Камин с фотографиями. У окна — письменный стол Корнелиуса, заваленный юридической литературой, газетами с некрологами и прочим криминальным чтивом. На отдельном столике с резными ножками высился Volksempfänger в черном бакелитовом корпусе — обязательная вещь в каждом немецком доме, из которой по утрам передавали сводки Верховного командования вермахта или воодушевляющие речи лидеров партии, а по вечерам прогоняли строгую музыку Вагнера или Баха.       Войдя в гостиную Ирена прикрыла стеклянные двери и зажгла небольшую настольную лампу для чтения, плотно накрытую зеленым абажуром. В комнате было прохладно — уголь выдавали по карточкам и приходилось экономить, отчего нормально обогревалась только детская пятилетнего Теодора и спальня. Но сегодня камин еще тлел после утреннего розжига — Ирена целый день была дома. Женщина обернулась к мужу и кивком указала на кресло.       — Садись ближе к камину, там еще есть немного тепла, — сама фрау Фалькенхайн присела на край дивана напротив мужа. — И расскажи мне, что приключилось на этот раз. Ты пришел слишком задумчивым и молчаливым для работы с обычными бумагами.       Корнелиус тяжело опустился в кресло, расстегнул пиджак и ослабил галстук. Он вытянул ноги, чувствуя ноющую боль, и протянул руки к едва тлеющим углям камина, стараясь поймать последние капельки тепла. В его голове крутились фрагменты недавних событий, но никак не формировались в слова.       — Сегодня вечером Людвиг вызвал меня в свою лабораторию, — негромко произнес он, крутя обручальное кольцо на руке. Его лицо было отстраненным и задумчивым. Он больше не выглядел сосредоточенным и серьезным следователем Крипо. Сейчас это был просто уставший мужчина, наконец-то вернувшийся домой. — Патрульные из Руммельсбурга доставили ему тела двух женщин. Эльфрида Франке и Ирмгард Фриз. Обеих нашли сегодня на путях S-Bahn с разницей в несколько часов, — Корнелиус замолчал, в очередной раз обрабатывая эту информацию. — Патрульные уверяли, что это очередной «несчастный случай из-за темноты».       Ирена слушала молча, со всем вниманием. Ее пальцы, лежавшие на коленях, нервно теребили края халата.       — Но если Людвиг вызвал тебя так поздно, значит дело стоило твоего внимания, — заключила она, внимательно глядя на мужа. — Это было нападение? С целью ограбления или вымогательства?       — Нападение действительно было. Но неизвестный не украл у них ничего, — Корнелиус вспомнил, что при осмотре вещей погибших он нашел кошельки с деньгами. — Он напал на них, задушил и выбросил.       — Задушил? — переспросила Ирена, подавшись вперед, ближе к мужу. В ее голосе звучали профессиональные нотки следователя женской полиции. В подобные моменты — когда Корнелиус сталкивался со сложностями на работе — Ирена была не просто его женой, а таким же специалистом, помогающим ему распутывать дела.       — Именно, — Корнелиус поднял на нее глаза. — Неизвестный сначала нанес удар по затылку. Людвиг показал мне раны — страшные вмятины в черепе. Нападавший оглушал их, душили, а потом выбрасывали на ходу из поезда. Или в немного другой последовательности, но результат один — смерть от нападения.       Ирена на мгновение прикрыла глаза, и перед ее мысленным взором тут же встала знакомая ей картина: темный, погруженный в синий полумрак вагон S-Bahn, скрежет колес, заглушающий любые голоса и тем более крики. Она сама каждый день возвращалась со службы таким образом.       — Это представляет опасность для женщин, Корни, — тихо, но твердо сказала она, открывая глаза. — Сейчас кругом война, многие мужчины ушли на фронт и женщины остались в городах. Они работают на заводах и возвращаются далеко за полночь. Это идеальные условия для убийств. И раз вы уже нашли два тела с одинаковыми ранениями, то человек постепенно входит во вкус от своей безнаказанности.       — Я знаю, знаю, — Корнелиус устало потер переносицу. — И Эрих знает. Он доставил туда тела. А после весь вечер пытался приписать эти убийства британским диверсантам или коммунистическому подполью в Лихтенберге. Он искренне пытался подогнать почерк убийцы под мотивы об «Untermensch». Но мы не можем знать наверняка, поэтому я отправил его в архив искать старые зацепки. Но самое паршивое даже не это.       Он сделал паузу, выудил из кармана портсигар, но зажигать огонек не стал — просто крутил сухую сигарету в пальцах, переодически зажимая их между зубами.       — Самое паршивое, что Геббельс ни за что не даст нам предать это дело огласке. Мы не можем даже выставить объявление в газете, потому что любое упоминание об угрозе «подрывает народный дух», — Корнелиус зарылся пальцами в свои черные волосы, окончательно разрушая идеальную рабочую укладку. — Я уже вижу, как руководство Крипо из-за прессинга властей будет вынуждено саботировать следствие, требуя найти «расово чужого» преступника — шпиона, иностранного рабочего или еврея.       — Но шанс того, что это еврей, очень мал, — заметила Ирена. Она поднялась с дивана, подошла к креслу, где сидел муж, и мягко опустилась на подлокотник. Ее руки легли на его напряженные плечи. — Евреи не могут работать на железных дорогах. С момента принятия закона «О восстановлении профессионального чиновничества» все служащие еврейского происхождения подлежали увольнению. Они могут ездить, но это тоже жестко контролируется.       Корнелиус понимающе кивнув, откинулся на спинку кресла, прижав голову к плечу жены.       — Я это понимаю, — произнес он тихо, без эмоций. — Но власть не примет это дело потому что оно портит их «идеальную картину».       — Мы что-нибудь придумаем, — тихо, но уверенно сказала Ирена, целуя мужа в висок.       Корнелиус накрыл ее руку своей, чувствуя, как напряжение немного ослабевает. Он считал Ирену очень сильной и прекрасной женщиной — понимать всю опасность, но при этом продолжать разбираться в этом ради безопасности города — требовало от человека большой моральной силы.       — Будь осторожна на железной дороге, Ирена, — Корнелиус повернул голову и прижался губами к ее запястью в мягком, долгом поцелуе. — Прошу тебя. Этот преступник, кем бы он не был, отлично пользуется условиями войны. И он может быть где угодно.       — Я умею за себя постоять, Герр криминалькомиссар, — Ирена слабо улыбнулась, стараясь выглядеть уверенно, хотя ее пальцы сжались на ладони мужа сильнее. — В моей сумочке не только пудреница, ты же знаешь.       Ирена поднялась на ноги, нежно глядя на Корнелиуса.       — А теперь пойдем спать, — она потянула мужа за руку, призывая его следовать за ней в спальню. — Тебе нужно отдохнуть. Динер точно найдет для тебя интересную информацию. Но об этом мы будем думать завтра.