Глава 6. Разговор с незнакомцем

      Первые три ночи операции «Живец» — как это дело между собой звали Корнелиус и Эрих — не принесли ровным счетом ничего. Это были самые изматывающие, монотонные и безрезультатные ночи из всех, что Корнелиус когда-либо проводил на патрулях. Берлинский S-Bahn был просто огромен и найти в нем одного человека, полагаясь на волю случая — задача не из легких.       Патрулирование проходило по одной и той же схеме: Сначала Ирена, Марта и Эльза садились в самый пустой вагон третьего класса в районе Фридрихштрассе. Там они читали книги, изображали уставших, засыпающих на ходу работниц промышленных предприятий. К слову, это было недалеко от правды. Они кутались в простые, шерстяные платки, прижимали к груди потертые сумочки и просто ждали. Корнелиус и Эрих, одетые в неприметные костюмы и пальто, следовали параллельно им — заходили в вагоны на пересадках, прятались в тамбурах, садились в вагоны или контролировали платформы.       Но преступник словно почувствовал неладное. Все поезда из раза в раз проделывали один и тот же маршрут, скрежеща колесами по рельсам, рассекая ночную мглу, и не приносили ничего нужного. Одинокие пассажиры все также ехали, потупив взгляды, работники Рейхсбана проверяли билеты с присущей им не заинтересованностью. А днем следователи — еле живые от недосыпа и тревоги — были вынуждены продолжать разыгрывать спектакль для Гросмана и копаться в личных делах и доносах из лагерей. И вместе с тем принимать другие малозначительные заявления, ежедневно поступающие в Крипо пачками.       На четвертую ночь Корнелиус и Эрих снова оказались на платформе станции Карлсхорст. Было около одиннадцати часов вечера. Мороз крепчал, изо рта густым облаком валил дым, а тусклые лампы едва освещали край платформы. Ирена только что уехала в очередном вагоне в сторону депо и следователям предстояло ждать еще минут сорок до следующего поезда.       Эрих, глубоко пряча нос в воротник пальто, шумно переминался с ноги на ногу, пытаясь согреть замерзшие пальцы. Корнелиус стоял неподвижно. Было холодно, он практически не чувствовал пальцев, но все его мысли были сосредоточены на мысли о том, что его жена только что уехала в неизвестность. Взгляд Фалькенхайна лениво скользил по металлическим столбам на платформе, пока не зацепился за одинокий силуэт в стороне. У массивной колонны, в самом конце платформы, где синий свет едва светил, стоял мужчина.       Он резко выделялся на фоне сутулых, придавленных войной и холодом гражданских пассажиров. Высокий, широкоплечий, с безупречной, прямо-таки прусской выправкой. На нем была серая полевая шинель офицера СС высшего командного состава, подогнанная точно по фигуре, воротник был слегка приподнят, защищая от ледяного ветра. Но что по-настоящему привлекло внимание Корнелиуса — это его волосы. Из-под высокой офицерской фуражки со зловеще поблескивающим серебряным черепом выбивались абсолютно белые, как свежий декабрьский снег, пряди.       Мужчина стоял спокойно, заложив руки в кожаных перчатках за спину. Его образ, бесспорно, вызывал чувство некого естественного опасения перед военным, но не внушал какого-либо страха. Человек выглядел сосредоточенным, глубоко погруженным в мысли. Корнелиус нахмурился. Высокопоставленный офицер на глухой окраине Берлина без адъютантов или личной машины выглядел примечательно. Судя по всему он появился здесь вместе с прошлым поездом. Или позапрошлым…       — Динер, за мной, — негромко скомандовал Корнелиус, кивнув напарнику. Эрих тут же подобрался, прекратив топтаться на одном месте, и поднял голову, глядя на начальника. Его нос и щеки, выглядывающие из-под воротника, порозовели. — Проверим документы.       Когда они приблизились, офицер спокойно повернул к ним голову, заметив их приближение задолго до того, как они подошли. В блеклом, синеватом свете фонаря Корнелиус увидел его лицо. Породистое, слегка осунувшееся из-за хронического недоедания на службе, но с жесткими, четкими чертами. Под козырьком фуражки тускло блеснули серые глаза — уставшие, но пронзительно ясные и спокойные. Во всем его образе читалась какая-то глубокая усталость, но прямая осанка подсказывала Корнелиусу, что человек не намерен выслушивать подбадривающие речи. Это был тот особый вид сильного человека, который привык справляться со своими внутренними демонами самостоятельно. За много лет службы в полиции Фалькенхайн научился считывать людей по внешним признакам — так можно было предположить, чего ожидать.       — Криминальная полиция, президиум Александерплатц, — Корнелиус привычным жестом приоткрыл полы пальто, демонстрируя жетон Крипо. — Комиссар Фалькенхайн. Попрошу ваши документы, герр офицер. Необходимая проверка, связанная с усиленным патрулированием станций.       Мужчина спокойно, без тени страха или волнения, оценил жетон, затем перевел взгляд на Корнелиуса. Его сосредоточенный, но будто бы не живой взгляд задержался на шраме над бровью комиссара, будто прикидывая, где тот мог его получить.       Офицер приподнял фуражку в знак приветствия, и его белые коротко стриженные волосы заблестели в тусклом свете. После неизвестный неторопливо, одним четким жестом расстегнул пуговицу шинели, достал обтянутую кожей книжку удостоверения и протянул Фалькенхайну.       Корнелиус взял документ, поднес его ближе к синему свету и отчетливо, вслух произнес, чтобы слышал и Эрих:       — Клаус Бауман. Оберштурмбанфюрер СС.       Фалькенхайн быстро пробежался глазами по отметкам: фронтовой штаб, награды, записи о ранениях, недавняя командировка. Все идеально, ничто не вызывает подозрений. Пока комиссар сверял подписи, Бауман стоял спокойно, по-военному заложив руки в кожаных перчатках за спину и слегка склонив голову. Спокойные глаза офицера были устремлены на Корнелиуса в молчаливом ожидании.       Его тяжелая шинель была расстегнута у ворота, и в тусклом синеватом полумраке перрона на мундире ровным рядом поблескивали планки: награда за Аншлюс Австрии, оккупацию Судет, выслуга лет в Вермахте... Но внимание Эриха Динера, стоявшего чуть позади Корнелиуса, намертво приковало к трем знакам: Железные кресты обеих степеней и серебряный щиток за ранение.       Корнелиус бережно, с почтением, какое бывает у всякого мужчины к достойному военному, вернул удостоверение, коротко склонив голову в знак уважения к званию:       — Всё в порядке, герр оберштурмбанфюрер. Простите за беспокойство. Нечасто встретишь фронтового офицера такого ранга на пригородной платформе в одиннадцать вечера. Судя по отметкам, вы недавно из Франции?       Клаус Бауман неторопливо убрал удостоверение в карман, приковав взгляд к Корнелиусу.       — Да. Несколько недель как вернулся, комиссар, — Бауман говорил спокойно. Голос у него был ровный, глубокий, с чистым немецким, без тех гавкающих звуков, которыми обычно говорили эсэсовцы. — Приехал по случаю Рождества на отпускной по ранению. Хотел повидаться с родственниками…— на лице Клауса впервые за весь разговор мелькнуло нечто похожее на огорчение, словно отпуск пошел не по плану. — В Берлине сейчас… — он обобщающим жестом обвел пространство вокруг, — специфическая атмосфера. Светомаскировка делает город неузнаваемым. По сравнению с тем, что было всего пару лет назад…       Бауман не спеша сунул руку во внутренний карман, достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой и выудил сигарету. Они стояли под широким навесом, который не попустил бы этот крохотный огонек вовне, но Бауман, из военной привычки, все равно внимательно осмотрелся. Зажженная сигарета снова подсветила его лицо, явив на мгновение лишенные всякой эмоции глаза. Клаус глубоко затянулся и выдохнул ароматный дым явно заграничного табака.       Эрих, который до этого момента слышал о подобных военных только из газетных сводок и партийных лозунгов, был в восторге.       Высокий, подтянутый, с абсолютно белыми волосами и безупречной осанкой старой гвардии, Бауман определенно притягивал взгляд. Он казался тем самым идеальным арийцом, сошедшим прямо с пропагандистских плакатов Геббельса. В нем чувствовалась колоссальная внутренняя сила, но сейчас, в этой удушливой тишине, от него веяло глубокой, внутренней опечаленностью. Это была усталость человека, который слишком долго пробыл на фронте и видел то, что обычному человеку и не снилось.       Динер, сгорая от любопытства и почтения, не выдержал и сделал шаг вперед, вдруг позабыв о рабочей дисциплине.       — Герр оберштурмбанфюрер, простите мне мою дерзость и излишнее любопытство…Вы ведь прошли французскую кампанию? — Эрих был похож на школьника, увидевшего кумира. Парнишка явно был посвящен в тонкости военного положения. — Маас, Аррас, Дюнкерк? В газетах столько говорили об этом! Эти бои приводили нам в пример как образец идеального блицкрига! И ваши награды…Железный крест первой степени — это ведь за прорыв? Я слышал, что многих, кто отличился в боях во Франции, награждали…       Клаус медленно перевел взгляд серых, застывших глаз на молодого сыщика. Он уловил этот искренний, яркий, ничем не омраченный интерес к войне, который формировался у всех до момента непосредственного столкновения с фронтом. Перед ним был молодой парень, который видел в войне только романтику, доблесть и подвиги. Но Клаус не рассердился, по себе отлично зная это чувство. Он бросил короткий взгляд на свои кресты, и на его губах впервые появилась легкая, едва заметная ухмылка.       — Идеальных кампаний не бывает, штурмфюрер. Под Аррасом нас едва не размазали британские танки, а Маас мы форсировали под таким обстрелом, что не было возможности встать. Было очень много грязи, крови, а снаряды рвали людей на куски, едва те вылезали из укрытия, — в голосе Клауса не было радости, пафоса или хвастовства. Только сухие факты суровой реальности. Он снова затянулся и опустил сигарету, стряхнул пепел, глядя на тлеющий огонек. — А награды…это скорее приятный бонус, не более. Ими можно хвастаться в берлинских ресторанах или получать лучшие места с видом на Эйфелеву башню в Париже. Но на фронте ни одна из этих плашек не защитит тебя от пули. Там имеет значение только одно: будешь ли ты достаточно умен и решителен, чтобы выполнить приказ, пройти через этот ад, теряя людей, и остаться живым. Мне повезло. Моего опыта хватило, чтобы вытащить из-под Седана остатки своего батальона и уцелеть самому. Моя жизнь — моя главная награда.       Бауман на мгновение утих, а затем, одним привычным движением снял фуражку, чтобы пригладить волосы. В синем свете у его правого виска, уходя к затылку, отчетливо виднелся глубокий, достаточно еще свежий, рваный шрам от пулевого касания.       — Что касается знака за ранение…Ни одно сражение не проходит без ранения. Это обязательная плата за участие в мясорубке и за возможность вернуться с нее, — Клаус инстинктивно коснулся пальцем шрама и спокойно надел фуражку обратно, надвинув козырек глубоко на глаза. — Первое свое ранение я получил еще в Польше в тридцать девятом. Осколок гранаты вошел в бедро. Теперь постоянная боль напоминает мне о цене жизни. А этот шрам — подарок от партизан во Франции. Я тогда защитил от смерти…дорогого мне человека. Это восстановление далось мне тяжелым трудом. Еще пара миллиметров в сторону, и мы бы с вами сегодня не разговаривали. А мое имя, скорее всего, стерлось бы на страницах истории, — взгляд Клауса сфокусировался на Эрихе, который стоял неподвижно, как громом пораженный. Клаус лишь легко пожал плечами. — Жесткая реальность сегодняшних дней, штурмфюрер. Война не несет за собой ничего, кроме разрушения и смерти. Одно дело сидеть здесь, в Берлине, и слушать военные сводки о грандиозных победах, совсем другое — обеспечивать эти самые победы ценою множества жизней. Именно война учит нас ценить жизнь во всех ее проявлениях, а не гнаться за медалями.       Эрих притих, опустив голову. Вся его былая бравада и мальчишеская радость в секунду испарились, уступив место тяжелому и неотвратимому осознанию того, сколько человеку, который сейчас стоял перед ним, пришлось отдать, чтобы только остаться на этом свете подольше.       Корнелиус, внимательно наблюдавший за Бауманом, заметил, что за всей этой стальной офицерской выправкой и опытной рассудительностью скрывается что-то еще. Не страх и не слабость. А что-то сугубо личное, какая-то неразрешимая проблема, которая, казалось, изнуряла его сильнее, чем любой фронт.       Бауман повернулся в сторону города, туда, где в темноте угадывались черные силуэты зданий. Он в последний раз затянулся, прежде чем затушил сигарету о подошву сапога, после чего убрал окурок в портсигар.       — На фронте все честнее и понятнее, комиссар, — задумчиво заметил Клаус, огорченно улыбнувшись, возвращаясь к разговору с Фалькенхайном. — Там враг четко обозначен высшим командованием, он прямо перед тобой, тебе даны инструкции о его уничтожении…А здесь, в Берлине, люди прячутся в темноте и становятся худшими версиями себя, — Оберштурмбанфюрер поправил перчатку. Выражение его лица вдруг стало сосредоточенным, а глаза сузились в недовольном прищуре. — Моя нев…хорошая знакомая говорила, что среди граждан ходят слухи о неизвестном преступнике, который калечит женщин на пригородных линиях.       — Мы делаем все возможное, чтобы взять его, господин оберштрумбанфюрер, — подал голос Эрих, стараясь придать своему тону весомости.       — Мы занимаемся этим делом каждую ночь, — подхватил Корнелиус, ведя плечами из-за холода. — Берлин сейчас действительно не радует, Герр Бауман, — тихо заметил Корнелиус, встав чуть поодаль, у края платформы. — Тем более здесь, на восточном направлении. В последнее время тут стало небезопасно. Особенно для одиноких пассажиров.       Клаус слегка повернул голову к Корнелиусу. На его лице не отразилось удивления, лишь глубокое почтение к чужому труду и работе.       — Поймайте его, комиссар, — жестким голосом сказал он, а его лицо сделалось суровым. — Женщины в этом городе сейчас держат на себе весь тыл, пока мы воюем. Они отправляют своих детей, мужей и любимых в мясорубку войны, даже не зная, вернутся ли они. Медсестры каждый день спасают сотни солдат, а матери дарят этому гнилому миру новые жизни. И именно женщины заслужили право возвращаться домой в безопасности, без страха за свою жизнь. Смертей и так хватает вокруг.       — Спасибо, Герр оберштурмбанфюрер. Крипо сделает все возможное, чтобы как можно скорее избавить город от убийцы, — уверенно ответил Корнелиус.       — Если вашему ведомству понадобится содействие со стороны штаба СС — обратитесь по моему имени. Я попытаюсь помочь. Но в январе я возвращаюсь на фронт.       Клаус протянул руку и Корнелиус с силой пожал ее, чувствуя крепкий хват руки офицера. Вдалеке раздался характерный скрежет, после чего показались две тусклые, синие фары приближающегося поезда. Оберштурмбанфюрер отошел и коснулся пальцами козырька фуражки — чисто военное приветствие:       — Желаю удачи в расследовании, комиссар. Надеюсь, что удача будет на вашей стороне. И берегите своих близких. Война будет долгой.       Клаус Бауман одним резким, четким движением развернулся и тяжелым шагом направился к выходу со станции, быстро растворяясь в кромешной темноте.       Когда поезд остановился на перроне, Корнелиус и Эрих уже ждали у края. Ирена вышла из вагона и сразу же нашла взглядом мужа. Корнелиус подошел к жене, встав совсем близко.       — Как ты? Что-нибудь видела? — Фалькенхайн прижал женщину к себе и поцеловал в висок, растирая ее затекшие плечи и замерзшие руки. Ирена выглядела уставшей и огорченной. Она покачала головой.       — Даже намека не было. Ни одного подозрительного человека. Все сидели, не шелохнувшись и не поднимали головы до самой остановки. Да и народу было много для такого времени, — Ирена внимательно посмотрела на Эриха, который стоял чуть в стороне, глубоко о чем-то задумавшись.       — Что-то случилось пока меня не было? — ее взгляд обратился на Корнелиуса. Тот сдержанно улыбнулся и погладил жену по спине.       — Ничего страшного, дорогая. У нас просто завязался разговор с одним очень интересным мужчиной.       Ирена облегченно вздохнула, сильнее приникая к надежному плечу мужа. Корнелиус обнимал ее, почти судорожно прижимая к себе. Тот офицер был прав: война пришла надолго и прежде, чем закончиться, она заберет еще множество жизней. И прямо сейчас, держа в руках Ирену, Фалькенхайн понимал, что она единственное, ради чего стоит бороться. Что он не может подвергнуть ее опасности. Ровно как и других женщин Берлина.       Чуть поодаль Эрих Динер продолжал молча смотреть на заснеженные рельсы, куда продолжали падать крупные хлопья декабрьского снега. Казалось, что в его ушах все еще звучал ровный, лишенный всякого лоска и фальши голос Клауса Баумана.       В тот момент, стоя на заснеженном перроне S-Bahn, Корнелиус вдруг отчетливо понял. Это не был обычный штатский разговор на дежурстве. Это была короткая, безжалостная в своей честности исповедь человека, который на мгновение приоткрыл им всю тяжесть своей судьбы — как ломаются жизни, мечты, как война меняет империи и людей, и как среди этих руин единственным, что еще имеет ценность, остается верность своему долгу, жизни и тем, кого ты любишь.