Глава 10: Секрет

За десять дней до свадьбы       Офелия проснулась от острой боли, пульсирующей в голове. Ее конечности онемели, и ей было немного холодно, несмотря на то, что она была укрыта теплым одеялом. Она взглянула на окно и заметила, что оно открыто. Воспоминания о прошлой ночи пронеслись в ее голове подобно буре; ее щеки вспыхнули, когда она встала, чтобы закрыть окно, думая о том, что произошло всего несколько часов назад.       Как же я вернулась сюда?       Эта мысль поразила ее, как гром среди ясного неба, и паника начала подниматься в ее груди.       Шут.       Конечно, он… но как?       Тот факт, что отец не стоял посреди ее комнаты, выкрикивая проклятия о ее украденной добродетели или каком-то мнимом позоре, навел ее на мысль: никто его не видел.       Что было еще более странно, учитывая стражу, расположенную в ее крыле. Он, должно быть, невероятно искусен в том, чтобы незаметно проскальзывать по коридорам… что необычно для шута, чья работа заключалась в том, чтобы шуметь.       Возможно, ему просто повезло.       Эта мысль не покидала ее до тех пор, пока Каллиста, одна из ее прислужниц, не вошла в комнату, чтобы помочь ей подготовиться к предстоящему дню.       — Миледи, хорошо ли вам спалось? — Спросила блондинка с сияющей улыбкой на губах.       — Да, Каллиста. А тебе?       При этих словах служанка принялась кружиться по комнате.        — О! Еще как! Я так жду сегодняшнего костра! Хочу пригласить шута на танец!       Этой ночью должен был состояться ежегодный костер в честь прихода весны и благословения богини Эритреи. Ожидались танцы вокруг огня, венки из цветов и чересчур много выпивки.       Слова служанки заставили Офелию окончательно проснуться.       Ее прислужница была влюблена в шута, и внезапный, неприятный укол раздражения шевельнулся в ее груди.       — Ты влюблена в него, — заявила она, пытаясь скрыть раздражение в своем голосе.       Каллиста снова закружилась.       — Вы видели его, миледи? Он такооой сногсшибательный, а эти мягкие кудри, и раскрашенное лицо придает ему такую загадочность. Перед ним невозможно устоять. Но конкуренция будет жесткой. Все служанки без ума от него!       Конечно. Шут, каким бы умным и культурным он ни был, все равно оставался таким же слугой, как и они. Так что служанки могли открыто фантазировать о нем, в отличие от нее, потому что он не был принцем. И тот факт, что он был… довольно хорош собой, явно этому способствовало.       — Уверена, он выберет тебя, — беззаботно произнесла Офелия с привычной улыбкой на губах. — Ты служанка принцессы — самая важная из всех.       Каллиста просияла и принялась расчесывать волосы Офелии.       — Принцесса… это что, лист?       Это был не просто лист. Их было несколько, разбросанных возле окна.       — Мхм, да. Наверное, ветер, — ответила Офелия.       Горничную это, похоже, не убедило.       — Но вчера не было ветра…       — Каллиста. Больше никаких вопросов. Мне нужно собраться. Быстро.       Каллиста опустила взгляд, хотя на ее лице все еще мелькало подозрение.       Офелия не могла позволить ее любопытству разгореться. Девушка любила болтать, а разговоры приводили к неприятностям.              — Все готово, миледи. Вы прекрасно выглядите.       — Каллиста, мой отец спрашивал обо мне?       Горничная посмотрела на их отражение в зеркале.       — Нет, миледи. Вчера он не выходил из своего кабинета. Слугам пришлось приносить ему еду туда.       Если отец что-то и ненавидел, так это ссоры с ней.       Она была его маленькой девочкой, но также и женщиной.       Со временем эти две правды разошлись в разные стороны. Он нежно любил ее, но по-прежнему относился к ней как к товару, который следует продать тому, кто больше даст, — а с ее братом, будущим королём Изенгарда, он никогда бы так не поступил.       Офелия решила не искать его.       Он слишком часто причинял ей боль. Ранил сильнее, чем кто-либо другой.       Вместо этого она решила отправиться в деревню — тайно.       Отец пришел бы в ярость, если бы узнал.       Офелия подкупила стражу несколькими золотыми монетами за молчание и защиту.       Она часто делала так со своей матерью, но никогда одна. Это был ее первый раз в одиночестве. Но Офелия все равно настояла на своем, пусть и вопреки здравому смыслу, — потому что это, скорее всего, был ее последний шанс увидеть королевство таким, каким оно было на самом деле, прежде чем покинуть его навсегда.       Одета она была просто: ни шелков, ни драгоценностей, ни вышивки, которые могли бы выдать ее высокое положение. На ней был грубый плащ, подол которого уже истончался. Волосы были заплетены в простую косу и спрятаны под капюшоном. Каллиста все это время протестовала приглушенным шепотом.       — Это безрассудно, миледи. Король…       — Он не узнает, а ты ему не скажешь, — спокойно ответила Офелия, хотя угроза все равно оставалась угрозой. — И говори тише.       Стражники тоже были переодеты: никаких доспехов, клинки спрятаны под плащами, и вели они себя нарочито расслабленно. Они могли сойти за торговцев или путешественников.       Они добрались до деревни, миновав служебные переходы.       Без церемоний все было по-другому.       Ближе. Громче. Грязнее.       Она проходила мимо рыбаков и вдыхала запах сырой рыбы; швеи окликали ее из своих лавок; дети свободно бегали по улицам.       Она остановилась, чтобы рассмотреть украшения и безделушки под оценивающим взглядом торговца.       Никто не кланялся ей. Никто не спешил освободить дорогу. Люди проходили мимо, не извиняясь, голоса перекликались, смех звучал свободно.       Впервые в жизни на нее никто не смотрел.       Свобода опьяняла.       И впервые за много дней она почувствовала удовлетворение.       Пока что-то не изменилось.       Все началось с криков — вероятно, это была ссора торговцев из-за цен на шелк из далекой страны. Толпа хлынула на площадь. Голоса стали громче. Что-то разбилось вдребезги. Кто-то закричал.       Инстинктивно Офелия отшатнулась, но ее стражники исчезли, поглощенные толпой. Ее толкнули в сторону, и она оказалась захвачена людским потоком.       — Каллиста! — Закричала она.       Никто не ответил.       Кому-то из стражи удалось схватить ее за руку, но новая волна людей оттеснила их друг от друга. Какая-то женщина упала на колени и закричала о помощи. Какой-то мужчина громко выругался, прежде чем подхватить ее. Кто-то схватил Офелию за рукав, рванул назад — и капюшон слетел с ее головы, явив всем густые рыжие локоны.       Вспыхнула паника, острая и внезапная.       — Отпусти м.              Чья-то рука крепко сжала ее запястье.       — Полегче, — прошептал ей на ухо знакомый голос. — Если закричишь, то привлечешь ненужное внимание. Помни, принцесса — здесь ты всего лишь девочка. И ты одна.       Она замерла. От подтекста его слов по спине пробежал холодок.       Непослушные кудри. Колокольчики, приглушенные тканью, плотно прилегали к ее спине.       Конечно, это был он.       Жар прилил к ее щекам, когда она вспомнила предыдущую ночь: почти поцелуй, то, как она упала в его объятия.       — Где твоя стража? — Спросил он, все еще стоя у нее за спиной, пока толпа окружала их.       От него пахло краской и свежескошенной травой.       — Я… я потеряла их в толпе, — выдавила она.       — Тогда давай найдем их, — тихо сказал он. — Ты похожа на новорожденного олененка, потерявшего мать. Таким видом только воров приманивать.       Он повел ее в сторону, в более тихое место, где она могла бы отдышаться.       Когда они зашагали по более тихой улице, дыхание Офелии, наконец, начало замедляться.       Хаос на площади позади них стих, сменившись тихим гулом голосов, скрипом деревянных вывесок, негромким стуком инструментов из близлежащих мастерских.       И тут она увидела это.       Узкая лавка из черного дерева притаилась между пекарней и мастерской портного. Вывеска почти выцвела, но ступка и слово «Аптекарь» еще можно было различить.       Она остановилась как вкопанная, потому что знала это место.       Ребенком она много раз стояла перед ним, держа свою маленькую ручку в перчатке матери. Королева Серафина всегда останавливалась там и выходила через несколько мгновений с мешочком, полным семян и трав, в то время как Офелия ждала снаружи со стражником.       — Только не сюда, моя маленькая звездочка, — говорила мать с улыбкой, которая никогда не касалась ее глаз. — Если повезет, тебе вовек не доведется переступить этот порог.       Офелия никогда не разрешалось входить внутрь.       — Персиваль… — Тихо произнесла она, потянув его за рукав.       Он проследил за ее взглядом, направленным на магазин.       — Ты хочешь пойти туда? — Спросил он, приподняв бровь.       Она колебалась всего секунду.       — Да.       Он вгляделся в ее лицо, затем слегка улыбнулся с любопытством.       — Ладно… кто я такой, чтобы отказывать леди в… травах?       Колокольчик над дверью глухо звякнул, когда они вошли внутрь.       Воздух был густым и тяжелым от аромата сушеных растений, измельченных листьев и чего-то слегка металлического.       С потолка свисали пучки трав. Вдоль стен тянулись полки, заставленные баночками с порошками, маслами и чем-то похожи на корни… или кости.       Офелия прошла вглубь магазина, касаясь кончиками пальцев края деревянного стола, на котором лежали кристаллы разных форм и размеров: некоторые были красными, как кровь, а другие напоминали никогда не тающий лед.       На дереве были вырезаны незнакомые символы.       — Здравствуй, дорогая. Могу я вам чем-нибудь помочь?       Пожилая женщина за прилавком медленно подняла голову. Ее взгляд задержался на лице Офелии на мгновение дольше, чем следовало.       — Что ж, — произнесла женщина сухим и скрипучим голосом. — Вы, должно быть, маленькая звездочка.       У Офелии перехватило дыхание.       — Вы… знаете меня?       Губы женщины изогнулись в кривой улыбке.       Персиваль держался на шаг позади нее, наполовину в тени, наполовину на виду. Офелия чувствовала тяжесть его взгляда у себя между лопатками, острый и настороженный.       — Знаю, — просто ответила женщина.       Персиваль застыл на месте.       Офелия снова огляделась, не в силах больше игнорировать странное влечение, которое она испытывала ко всему в магазине: к баночкам, скляночкам, слабому мерцанию в воздухе.       Нет, говорила она себе. Этого не может быть…       Ее мать не могла быть ведьмой.       — Она не обучила тебя этому, — продолжала женщина.       Офелия ошеломленно моргнула.       — Разумное решение, — добавила старуха, и голос ее чуть отвердел. — Особенно если твой суженый из Голденкрестов. Ты должна знать, что они охотились на нас, как на чумных крыс. Жгли так, что даже костей не оставалось. Топили, привязав к ногам тяжелые камни. До тех пор, пока ни одна из наших сестер не осмелилась остаться на этих землях.       Старуха умолкла, но Офелия почувствовала боль в ее голосе.       — И все же как жаль… В тебе столько силы. Богиня так громко с тобой разговаривает.       Офелия не могла вымолвить ни слова.       В коридорах замка всегда ходили перешептывания и темные слухи… будто ее мать, родом из пустынных земель Люнваля, была ведьмой. Она никогда в это не верила.       Или, может быть, просто предпочитала не верить.       Но теперь было ясно: это не просто лавка травницы.       И ее мать годами сюда ходила.       Без ведома отца.       Земля ушла у Офелии из-под ног.       Как будто за ее спиной тихо открылась дверь в мир, о существовании которого она и не подозревала.       — Что ж, принцесса, — мягко произнес Персиваль. — Думаю, нам пора…       Женщина взмахнула запястьем, и Персиваль застыл на месте.       Его тело застыло, словно статуя, вырезанная из тени.       Офелия ахнула:       — Что вы сделали…       Женщина схватила ее за руки.       Ее хватка была ледяной и крепкой.       Ее глаза закатились, и она совершенно побледнела.       Лавка внезапно исчезла, сменившись дворцовыми садами.       Воздух был теплее и мягче, чем до этого.       Она посмотрела вниз.       Маленькие ручки. Босые ножки окрашенные в зеленый цвет свежескошенной травы.       Она снова была ребенком.       Она чувствовала, как свободно бежит в этом маленьком теле, с громким смехом в груди и ветром в волосах; так было до тех пор, пока она не увидела ее.       Ее мать.       Королева Серафина стояла у своего верстака под деревьями. Ее окружали стеклянные флаконы, травы и странные инструменты.       Из ее рук лился свет.       Золотые и серебряные нити вились в воздухе, словно живой шелк.       А затем раздался вздох.       Лицо матери исказилось от боли.       Золотые нити исчезли.       — Ты этого не запомнишь, — прошептала ее мать дрожащим от напряжения голосом.       А затем тельце маленькой Офелии рухнуло на траву.       Офелия, резко вздохнув, вернулась в прежнее состояние.       Лавка вокруг вернулась на прежнее место.       Пожилая женщина больше не держала ее. Она снова спокойно стояла за прилавком, как будто ничего не произошло.       Персиваль тоже пошевелился, его дыхание восстановилось, тело снова стало свободно двигаться, и он тут же схватил Офелию за рукав.       — Нам нужно идти, — потрясенно прошептал он.       Сердце девушки бешено колотилось. Но она не чувствовала страха.       — Придет час, и тебе придется выбирать между каменными стенами и тернистой дорогой. Выбирай с умом, маленькая звездочка.       Это были последние слова, которые старуха сказала Офелии перед тем, как Персиваль практически выволок ее из лавки.       — Она…       Шут вздрогнул, но Офелия быстро зажала ему рот рукой.       — Не надо, — прошептала она. — Это небезопасно.       Магия в Изенгарде не была запрещена. Не официально.       Отец терпел это — с трудом — потому что его жена, королева Серафина, происходила из древнего рода женщин Люнваля, одаренных даром Земли и преданных богине Эритреи. Травяные снадобья, алхимия, обереги для урожая и деторождения… это дозволялось.       Но темные дела? Заклинания, кровавые обряды, темная противоестественная магия?       За этим охотились.       Королева Серафина, выходя замуж, утверждала, что родилась без силы. Так было безопаснее. При предыдущем короле страх перед ведьмами распространился как пожар, после того как в смерти королевы обвинили темного мага. Он истреблял ведьм точно так же, как это делали Голденкресты. Брак между принцессой Люнваля и принцем Изенгарда положил конец кровопролитию.       Офелия медленно опустила руку. Персиваль не закончил фразу.       Вместо этого он тихо спросил:       — Могу я тебя куда-нибудь отвести?       Она кивнула.       Он повел ее вверх по узкой лестнице старого здания, пока городской шум не стих позади. Когда они ступили на крышу, мир открылся прямо перед ними.       За каменными стенами тянулись извилистые дороги, серебристая река текла по зеленым полям, а вдали виднелись горы, окрашенные в белый цвет. Небо стало золотисто-розовым, когда солнце начало садиться.       Офелия стояла неподвижно, вдыхая воздух как после утопления.       — Тернистая дорога… — пробормотала она.       Персиваль взглянул на нее, затем отвел взгляд.       Через мгновение он сказал, понизив голос:       — Эта старуха — ведьма. И говорила она так, будто ты тоже можешь быть ведьмой.       Офелия откинула капюшон, и в рыжих волосах заиграл свет. Она не смотрела на него.       — Да, — тихо призналась она. — Видимо, мать держала это в тайне… чтобы уберечься от преследований.       Она села на прохладный каменный выступ. Персиваль сел рядом, его рука оказалась всего в нескольких дюймах от ее руки. Она взглянула на его ладонь, страстно желая взять ее в свои руки.       — Знаешь, — сказал он после паузы. — Во время своих путешествий я встречал ведьм.       Она повернулась к нему.       — Это были не самые приятные встречи. Однажды ковен попытался принести меня в жертву Ноксусу, — он издал короткий безрадостный смешок. — Мол, в сиротской крови заключена сила.       Глаза Офелии расширились:       — Это ужасно. Как тебе удалось сбежать?       Шут улыбнулся, ему успешно удалось отвлечь ее.       — В то время я был истощенным мальчишкой, а узел, который они завязали, был слишком толстым для моих запястий, и, пока они готовили нож, мне удалось выскользнуть из него и убежать через лес. Я бежал три дня подряд, не оглядываясь. Когда я все-таки рухнул без сил, меня спас фермер.       — Кошмар… ты был всего лишь ребенком.       Шут кивнул и опустил взгляд в землю, инстинктивно потянувшись к верхней губе, где у него был шрам.       — Не думаю, что твоя мама такая же, — добавил он. — Не всякая магия плоха.       Между ними повисло молчание, теперь уже тяжелое.       — Ты понимаешь, что это значит? — Внезапно спросила Офелия, и в ее голосе послышался страх. — Я выхожу замуж за принца из королевства, где магия полностью запрещена. Если кто-нибудь хотя бы заподозрит…       У нее перехватило дыхание.       — Я могу умереть, Персиваль.       Он замер.       Ветер трепал ее волосы. Где-то далеко внизу зазвонил колокол.       — Ну, — осторожно протянул он. — Твоя мать не обучала тебя этому. Ты не колдуешь. Даже не представляешь, как это делается.       Он посмотрел на нее, и в его накрашенных глазах было что-то нечитаемое.       — Ты в безопасности. Она уберегла тебя — именно поэтому и не посвящала.       Между ними повисло молчание, тонкое и хрупкое, как стекло.       Персиваль встал первым, слегка откашливаясь.       — Мы должны найти твою стражу, принцесса. Пока кто-нибудь не понял, что ты… Пропала.       Офелия кивнула, хотя в глубине души хотела остаться здесь навсегда, с ветром, развевающим ее волосы, и миром, распахнутым перед ней настежь.       Спускаться оказалось быстрее. Каждый шаг возвращал ее к бремени собственного имени.       Персиваль с пугающей легкостью вернулся к роли шута: его забавная неуклюжая походка, кривая усмешка, и разноцветные глаза, полные разных эмоций.       Она заметила стражу возле фонтана на площади, они выглядели испуганными и встревоженными.       — Спасибо тебе, — тихо сказала Офелия, поворачиваясь к шуту.       Прежде чем она успела передумать, она наклонилась и быстро поцеловала его в щеку.       Девушка отстранилась слишком быстро, и жар прилил к ее лицу. На губах остался слабый след от белой и фиолетовой краски. Взволнованная, она вытерла рот ладонью, делая вид, что ничего не произошло.       Она оставила ошеломленного шута позади и, прежде чем он успел что-либо сказать, подошла к охранникам.       Когда они увидели ее, на их лицах отразилось облечение.       — Я забрела слишком далеко, — сказала Офелия, прежде чем они успели заговорить. — Этого больше не повторится.       Но это не было обещанием. Лишь тихой, осторожной ложью.             Она обернулась, ища то место, где оставила шута, но его уже нигде не было видно.