ГЛАВА 2. Свобода пахнет ржавчиной

Перемена только началась, а Каори уже сидела на подоконнике, болтая ногами в туфлях с белыми бантиками, как будто это не школа, а её личная гостиная. За щекой она держала леденец — розовый, кислый, который нашла на дне рюкзака. Когда Кэндзи спросил, сколько ему месяцев, она пожала плечами: — Не знаю, но вкусный. Хочешь откусить? — Нет. — Зря. Последний раз такой был, когда я в пятом классе под партой нашла. — И ты его съела? — Я ж не дура, — Каори подмигнула. — Сначала понюхала. Рюкзаки валялись у их ног — Каори отшвырнула свой ещё в начале перемены, и теперь он лежал на боку, раскрыв пасть, как сытый зверь, из которого вывалилась пачка салфеток и скомканная тетрадь по литературе. Портфель Кэндзи стоял у стены, прижатый к плинтусу — он всегда ставил его аккуратно, чтобы никто не споткнулся. Привычка, которая осталась у него после того, как в пятом классе он разбил телефон одноклассницы. Она до сих пор с ним не разговаривает. Кэндзи говорит, что это благословение. Юки сидела на корточках у своего рюкзака, рассеянно перебирала лямку, проводя пальцем по шву, где ткань начала вытираться. Она не смотрела на друзей — взгляд ушёл в окно. Там, на холме, чернел лес Куросато. Если смотреть достаточно долго, начинало казаться, что между стволами что-то движется. Не человек, не животное — просто тень. Или, может быть, ей просто казалось. Запястье под левым рукавом также продолжало пульсировать, и Юки уже не понимала — это сердце так громко бьётся или кто-то там на холме, знает, что она смотрит, и отвечает ей. — Ну и что мы будем делать? — со вздохом спросила Каори, не доставая конфету изо рта.  Она спрыгнула с подоконника, приземлилась мягко, по-кошачьи, без единого лишнего звука, и встала напротив них, уперев руки в бока. Весь её вид говорил: я отсюда не уйду, пока не услышу что-то интересное. — Я предлагаю валить, — продолжила она, когда никто не ответил. — Прямо сейчас. Пока никто из учителей нас не спалил. Кэндзи не ответил сразу. Он смотрел на неё тем особенным взглядом, который появлялся, когда он обдумывал что-то, что ему не нравилось, но он не знал, как сказать об этом без лишних слов. Его пальцы постукивали по скрещенным рукам — раз, два, три. — Куда? — спросил он наконец. Голос сухой, как осенние листья под ногами. — У нас даже плана нет. Каори замерла на секунду, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на обиду — не от слов, от интонации, от того, как он это сказал, будто всё уже было предрешено. Она дёрнула плечом, откидывая розовую прядь с лица, и её пальцы на секунду задержались на волосах — нервный жест, который она ненавидела в себе, но не могла контролировать. — Не спалят, если не будем тупить, — ответила она, и голос её стал тише, но не мягче. — За актовым залом есть лестница. Выход на задний двор. Я там была в прошлом месяце, и никто даже не заметил. Кэндзи приподнял бровь — единственное движение, которое выдавало его удивление. — Ты говорила, что не куришь. — Я и не курю, — Каори скрестила руки на груди — зеркальное отражение его позы, вызов, который она бросала ему, сама того не осознавая. — Но лестницу нашла. Так что не зря. Кэндзи покачал головой — не осуждающе, скорее с какой-то усталой нежностью, которая появлялась у него только с ней. Он умел злиться, умел спорить, но с Каори его злость всегда заканчивалась одинаково — тихим вздохом и принятием того, что он всё равно сделает так, как она хочет. — Это не план, — твёрдо пробасил он, возвращая разговор в прежнее русло. — Это просто дверь. Мы выйдем — и что? Будем стоять на заднем дворе и делать вид, что так и надо? Каори сделала шаг к нему — резкий, почти агрессивный, но Кэндзи даже не шелохнулся. — А ты предлагаешь остаться? — Она упёрла руки в бока, и её голос стал тем особенным, капризно-настойчивым, который появлялся только в спорах с ним. — Сесть за парту, взять ручку и написать своё имя в бланке, а потом смотреть на эти логарифмы пустыми глазами? Кэндзи промолчал. Отлепился от стены, прошёлся по коридору пару шагов туда-обратно, как делал всегда, когда думал о чём-то серьёзном. Его руки были в карманах, плечи чуть опущены, и со стороны он казался просто уставшим парнем, который мечтает, чтобы этот день поскорее кончился. Но Юки знала — он просчитывал варианты. — Ладно, — тихо произнёс он, останавливаясь. — Допустим, мы вышли. Допустим, нас не спалили. Куда дальше? — Парк, — выпалила Каори. — Слишком открыто. Учителя там гуляют. — Тогда куда? Кэндзи снова замолчал. Его взгляд упёрся куда-то в пол, на выцветшую плитку, на свои стоптанные кеды, которые помнили уже третий школьный год. Каори терпеливо ждала ответа, переминаясь с ноги на ногу, её туфли с белыми бантиками тихо поскрипывали. Юки тихо наблюдала, чувствуя, как тепло под левым рукавом пульсирует в такт сердцу. — Лес Куросато, — почти шёпотом произнесла она. Каори и Кэндзи повернулись к ней одновременно, выпучив глаза. Юки редко предлагала что-то первой. Она вообще редко говорила, если можно было промолчать. — Что? — переспросил Кэндзи, и его голос звучал так, будто он не расслышал, хотя расслышал отлично. — Лес на холме, — повторила та, и её взгляд снова скользнул к окну, за которым, за мокрым асфальтом и низким небом, чернела стена деревьев. — Туда никто не ходит. Ни учителя, ни родители. Даже дети. Если хотим спрятаться — там самое место. Каори подошла к окну и встала рядом с Юки, почти касаясь плечом её плеча. Её розовые кончики упали на лицо, когда она наклонила голову, разглядывая лес — чёрный, молчаливый, ждущий. — Там же больница старая вроде бы, — сказала она, и в её голосе не было страха — скорее неуверенность, редкая для неё, как солнечный день в этом городе, где даже летом небо оставалось серым. — Говорят, там жутко. — Зато нас не найдут, — уточнила Юки. Кэндзи подошёл к ним и встал с другой стороны. Теперь они смотрели на лес втроём — три фигуры у окна, три школьника, которые решили, что уроки, пожалуй, подождут. — Она права, — согласился он. — Туда никто не сунется. Даже если начнут искать — начнут с парков и кафе. А лес слишком жуткий для учителей. — Спасибо, что утешил, — хмыкнула Каори. Но в её глазах уже загорелся тот огонёк, который появлялся каждый раз, когда она чувствовала близкий азарт. Она провела рукой по розовым кончикам — жест, который означал, что решение принято. — Ладно. Лес так лес. Но сначала мы обязаны сходить в магазин и набрать вкусняшек! Она уже сделала шаг к выходу из коридора, когда из-за угла послышался звук. Не шаги — что-то более тихое: лёгкий скрип подошвы по плитке, который тут же затих, будто человек, поняв, что его услышали, замер на месте. Каори повернула голову, и её розовые кончики хлестнули по воздуху. — В лес? Вы собрались в лес Куросато? В нескольких метрах от них, у самой стены, стоял Кимура Рэн. Он не прятался — просто стоял, прислонившись плечом к выцветшей краске, и держал планшет обеими руками, как щит. Очки блеснули в свете ламп, и Юки вдруг заметила, что стекла немного запотели — то ли от того, что он бежал, то ли от того, что долго стоял на холоде. Лицо было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие планшет, чуть подрагивали — единственная трещина в броне, которую он выстроил вокруг себя за годы безупречной учёбы. Каори не сказала ни слова. Она просто смотрела на него, и в этом взгляде было всё — и удивление, и раздражение, и странное, невысказанное «ну конечно, кто же ещё». Рэн выдержал её взгляд. Он вообще умел выдерживать взгляды — это было его оружием. Пока другие отводили глаза, он смотрел прямо, спокойно, почти безразлично, и в этой безразличности была своя сила. — Ты что, подслушиваешь? — с неким раздражением возразила Каори. — Я проходил мимо, — ровным тоном ответил Рэн, и его пальцы привычным жестом поправили очки — дужка, переносица, дужка. Движение такое отточенное, будто он повторял его тысячи раз, чтобы занять руки, когда не знал, что с ними делать. — А вы говорите слишком громко для людей, которые планируют побег. — Мы не планируем побег, — пробормотал Кэндзи, и его взгляд скользнул в сторону — туда, где в конце коридора маячила фигура уборщицы с шваброй. Она стояла к ним спиной, но Кэндзи всё равно понизил голос почти до шёпота. Рэн не обратил на это внимания. Он перевёл взгляд с Кэндзи на Каори, с Каори на Юки, и в этом скользящем движении было что-то похожее на подсчёт очков. — Вы планируете прогулять контрольную и спрятаться в лесу, где есть заброшенная больница. Это называется побегом. Каори скривилась — так, будто надкусила лимон и не могла решить, выплюнуть или проглотить. — Ты зануда, Кимура. Ты это знаешь? Рэн кивнул — коротко, один раз, без тени обиды. — Знаю, — пробубнил он. — Но это не отменяет того факта, что ваш план плох. Его пальцы снова поправили очки — дужка, переносица, дужка. — Почему это? — Каори шагнула к нему — почти вплотную, нарушая его личное пространство, проверяя, отступит ли он. Рэн не отступил. Он вообще никогда не отступал. — Потому что в лесу можно заблудиться, — начал он, и его голос стал чуть громче, как на уроке, когда он объяснял новую тему. — Потому что больница действительно опасна — не из-за страшилок, а потому что здание аварийное. Потому что если вас там найдут, проблемы будут не только у вас, но и у ваших родителей. Кэндзи, который до этого стоял молча, прислонившись к стене, вдруг отлепился от неё и сделал шаг вперёд — не резко, а плавно. Его глаза сузились, и в них появилось то выражение, которое Юки видела только в редкие минуты: когда он просчитывал противника. — И что ты предлагаешь? — тихо спросил он, почти ласково. — Пойти к учителям и сдать нас? Рэн выдержал его взгляд. Достаточно долго, чтобы Юки заметила, как его адамово яблоко дёрнулось — один раз, мелко, судорожно. — Нет, — покачал головой он. — Я предлагаю вам не ходить в лес. — А мы пойдём, — отрезала Каори. Она скрестила руки на груди и откинула голову, демонстрируя подбородок и длинную шею — жест вызова, который она отточила перед зеркалом. — И ты нас не остановишь. Она резко развернулась и пошла к лестнице, не оглядываясь ни на кого. Шаги её туфель звонко отбивали ритм по плитке — злые, точные, не терпящие возражений. Кэндзи медленно перевёл взгляд на Юки, которая практически не вникала в диалог. Она недоумевающе пожала плечами, и они двинулись следом за Каори — быстро, почти бесшумно, оставляя Рэна одного у стены. Юки уже почти свернула за угол, когда услышала сзади шаги. Рэн догонял их — не бежал, но шёл быстрее обычного, его планшет стучал по бедру в такт шагам. — Что тебе надо? — устало бросила Каори, не оборачиваясь. — Я иду с вами, — твёрдо заявил Рэн. Каори остановилась так резко, что Кэндзи чуть не врезался в неё. Она развернулась всем телом — дёрнулась, как от удара, и уставилась на Рэна. Глаза её стали такими огромными, круглыми, почти кукольными, что на секунду показалось — ещё секунда, и они выкатятся на пол. — Ты что, с ума сошёл? — Возможно, — Рэн поправил очки — дужка, переносица, дужка, — и в этом жесте вдруг проступило что-то нервное, почти детское, чего Юки никогда раньше не замечала. — Но если вы пропадёте, мне первому будут задавать вопросы. Я староста. Я должен был заметить. Я не хочу отвечать на вопросы. Поэтому я иду с вами. — Чтобы сдать нас? — Чтобы вы не пропали, — повторил Рэн, и его голос дрогнул — впервые за всё время, впервые так явно, что это услышали все. — Тогда мне не придётся никому ничего объяснять. Каори взглянула на Кэндзи, ожидая от него ответа. Он — на Юки. Она — на Рэна. Он стоял перед ними — бледный, напряжённый, с планшетом, прижатым к груди как щит, и впервые за всё время она заметила, что он выглядит не старше их. Просто уставший мальчик в очках, который боится отвечать за чужие ошибки. Таким она его никогда не видела. Может быть, потому что никогда не смотрела внимательно. — Ладно, — отмахнулась Каори неожиданно. Голос её потерял половину своей резкости, и это было странно — слышать Каори такой. — Идёшь с нами. Но если начнёшь ныть про контрольную — я лично тебя в лесу закопаю!  — Справедливо, — кивнул Рэн.  И наконец они двинулись дальше — вчетвером. Чёрный выход был за актовым залом, в конце длинного коридора, где лампы горели тускло и половину плафонов давно никто не менял. Дверь, которую никто никогда не открывал, но которая, как оказалось, даже не была заперта. Каори справилась с ней в три секунды — просто дёрнула посильнее, и ржавая ручка поддалась с противным, мокрым скрипом, похожим на стон. Ступеньки вели вниз, к заднему двору, заросшему травой по колено. Рэн тут же споткнулся на первой же ступеньке, и его планшет едва не вылетел из рук. Каори усмехнулась, но ничего не сказала — только ускорила шаг. Школа осталась за спиной быстро — они вышли через дыру в заборе, и оказались в узком переулке между старыми гаражами. Здесь пахло ржавчиной и кошками, и создавалось такое ощущение, будто они шагнули не на задворки города, а в другое измерение — серое, сырое, где даже время текло иначе, гуще, как старая патока. Когда они отошли достаточно далеко — настолько, что школа скрылась за поворотом и даже её серая крыша перестала маячить между домами, — Каори остановилась, упёрла руки в бока и громко, во весь голос, выдохнула: — Мы сделали это! Голос её эхом ударил в стены гаражей, и Рэн вздрогнул — оглянулся, проверяя, не слышит ли кто. Каори рассмеялась — звонко, счастливо, запрокинув голову, так что розовые кончики волос засветились на сером утреннем свете. — Тише ты, — прошептал Рэн, поправляя очки. — Нас же могут найти. — Кто? — она развернулась к нему, идя спиной вперёд. — Учителя? Они сейчас сидят в учительской и пьют свой отвратительный чай. У них перемена. Им наплевать. — Родители? — А родители думают, что мы на контрольной по логарифмам, — хихикнула Каори с таким удовольствием, будто произносила эти слова как заклинание, способное защитить их от всего мира. — И мы должны там быть. Но нас там нет. Понимаешь? Нет! Она закружилась на месте, раскинув руки, и розовые кончики её волос взметнулись в воздухе, как маленькие праздничные флажки, которые она выставила в знак победы над скучной, серой жизнью, где были только уроки, домашние задания и вечно недовольные учителя. Кэндзи, глядя на неё, слегка улыбнулся — той своей редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только в моменты, когда он забывал, что надо быть серьёзным и рассудительным. А Рэн, стоявший чуть поодаль, неуверенно почесал затылок, словно до конца не понимая, как ему реагировать на эту внезапную, оглушительную радость, — он привык, что Каори кричит на него или игнорирует, но такой, счастливой и беззащитной, он её никогда не видел, и это сбивало его с толку сильнее любой контрольной по математике.  Юки просто наблюдала, держа рукой лямку рюкзака, — не улыбалась, не пыталась присоединиться, но и не отворачивалась, и в её неподвижности было что-то похожее на молчаливое согласие: да, пусть это будет сегодня, пусть это случится, даже если я не умею так, как ты.  Они свернули в магазин — тот самый, что работал с шести утра до полуночи и где пахло кофе и свежей выпечкой, — и быстро набрали вкусняшек на все деньги, которые Каори нашла в кошельке: она схватила с полки мармеладных мишек и крабовые чипсы, а также большую бутылку кока-колы, от которой внутри сразу начинало шипеть, как от праздника. Рэн долго мялся у витрины, перебирая в уме оставшиеся на неделю деньги, но всё же взял онигири с тунцом и банановый коктейль в небольшой бутылке, потому что это было дешёво и привычно. Кэндзи, зевнув, направился к кофейному автомату, где шипели и пыхтели две огромные машины, и достал стаканчик чёрного кофе — второй за сегодня, — а потом, немного подумав, добавил к нему какой-то сладкий пирожок с непонятной начинкой, на который у него давно падал взгляд, но всё было жалко денег. Юки взяла только холодный зелёный чай в пластиковой бутылке, потому что есть она не хотела — никогда не хотела по-настоящему, только когда голова начинала кружиться или темнело в глазах, — да и вообще не особо любила сладости, они казались ей слишком сладкими, слишком яркими, слишком живыми для неё.  На кассе Каори выложила всё это на ленту величественным жестом фокусника, достала кошелёк и, не глядя на сумму, оплатила за всех, наотрез отказавшись от предложений Рэна отдать хотя бы за онигири, потому что сегодня, заявила она, громко и торжественно, — «праздник»! И никто не будет думать о деньгах, пока они сбежали от контрольной, которая могла бы уничтожить их средний балл, а вместе с ним — и без того хрупкую репутацию перед родителями. А потом они двинулись к лесу.  Он встретил их холодом — не тем, от которого кутаются в шарфы и бегут к ближайшей кофейне, а тем, который забирается под одежду, облизывает позвоночник и остаётся там, под кожей, даже когда выходишь на солнце. А солнца здесь не было. Ветви переплетались так плотно, что небо превратилось в редкие, бледные просветы — больничные простыни, которые вывесили сушить и забыли. Воздух пах сырой землёй, прелыми листьями и чем-то сладковато-химическим, отчего в горле першило, а голова становилась тяжёлой, как перед грозой. Под ногами хлюпала влажная земля, и каждый шаг отдавался тихим, чавкающим звуком, который в тишине леса казался неприлично громким. Каори, которая первой шагнула под тень деревьев, тут же поёжилась и сбавила шаг. — Жутковато здесь, — призналась она, оглядываясь по сторонам. Её голос, обычно громкий и уверенный, теперь звучал приглушённо, будто лес забирал себе каждое слово, не желая делиться. — Вы, вообще, слышали истории про этот лес? Она говорила, и её голос становился всё тише, а глаза — всё шире. Не от страха — от предвкушения. Каори любила страшные истории так, как другие любят сладкое: смаковала их, пережёвывала, тянула удовольствие. — Говорят, — продолжила она, понижая голос до шёпота, — что здесь люди пропадают. Не просто так, не заблудились — а лес их забирает. Заходит кто-то в Куросато — и всё. Может, вернётся через три дня и ничего не помнит. А может, и не вернётся никогда. Старики в городе говорят, что лес живой и у него есть свой аппетит. Кого-то он пропускает, кого-то — нет… — Это антропоморфизм, — неожиданно вставил Рэн, поправляя очки. Он шёл чуть сзади, прижимая планшет к груди, и его лицо под очками было бледнее обычного. — Ты приписываешь лесу человеческие качества. Лес — это просто совокупность деревьев, грибницы и микроорганизмов. Он не может иметь «аппетита». — Откуда ты знаешь? — фыркнула Каори, закидывая в рот мармеладного медведя. — Ты что, был внутри грибницы? Разговаривал с микроорганизмами? — Это биологически необоснованно, — процедил Рэн, но его пальцы, сжимавшие планшет, побелели на суставах. — И вообще, статистика пропаж в лесных массивах не превышает... — А ещё, — перебила Каори, повышая голос и явно наслаждаясь тем, как Рэн морщится от каждого её слова, — говорят, что лес умеет менять тропинки. Идёшь по знакомой дороге, а она вдруг сворачивает не туда. Или возвращаешься назад, а там уже не выход, а чаща. И чем дальше идёшь, тем гуще становится, и небо пропадает, и ты уже не понимаешь, где север, где юг, где утро, где ночь… И тогда ты уже не человек, а часть леса. Просто ещё один корень, ещё одна ветка, ещё один ком мха. — Есть научное объяснение, — снова начал Рэн, и голос его сел на последнем слоге, но он всё равно продолжил, потому что не умел останавливаться, когда дело касалось фактов. — Это называется топографическая дезориентация. Пропадает ощущение направления из-за отсутствия ориентиров. Плюсом может быть магнитная аномалия в почве — некоторые породы деревьев создают искажение... — Ты, вообще, слышишь себя? — Каори закатила глаза и остановилась, чтобы сделать глоток холодной колы. — Мы в лесу, где людей крадут, а ты про магнитную аномалию. — Не крадут, — поправил Рэн. — Пропадают. Разница в субъекте действия. — Иди ты со своим субъектом, — Каори отвернулась от него, но через секунду уже снова тараторила, пересказывая очередную страшилку — про девочку, которая зашла в лес и вышла с чужим лицом, и про мужчину, который блуждал три дня и потом сказал, что лес с ним разговаривал, и про то, как местные жители обходят Куросато стороной, особенно после заката, потому что в темноте здесь начинают светиться глаза. Не животных — не пойми чьи. Кэндзи спокойно слушал, попивая свой кофе, иногда переспрашивал, уточнял детали — не потому что верил, а потому что любил раскладывать истории на части, как пазл, находя в них нестыковки и странности. — А тот мужчина, который три дня блуждал, — начал он, делая небольшой глоток, — он говорил, что именно лес ему сказал? Какими словами? — Откуда я знаю? — Каори пожала плечами, с наслаждением доела последнего мармеладного медведя и выкинула фантик на мокрую землю, тут же наступая в него туфлёй. — Я там не была. Но говорят, что после этого он в зеркала боялся смотреть. Как будто не своё отражение видел. Рэн хотел возразить, но передумал. Его пальцы снова поправили очки — привычное, почти медитативное движение, которое должно было успокоить, но сегодня не получалось. Он боялся. Не показывал, но боялся — и его умные фразы были не оружием, а щитом, которым он закрывался от темноты, от леса, от историй про пропавших людей, которые, возможно, всё ещё здесь, просто стали деревьями, кустами, мхом. Или чем-то похуже. А Юки шла чуть позади всех, пила зелёный чай, который давно стал тёплым, почти комнатной температуры, и смотрела по сторонам. Не прятала взгляд, не боялась — просто смотрела. На чёрные стволы деревьев, на их корни, которые вылезали из земли, как спины доисторических чудовищ, на серые комья мха, на редкие капли воды, повисшие на ветках, — каждая из них отражала маленький, тусклый кусочек неба, и в этой отражённой серости было что-то почти красивое, если долго вглядываться. Лес не казался ей страшным. Лес казался ей знакомым — как лицо, которое видела во сне тысячу раз, но никогда не встречала наяву. Лес дышал. Не ветром — чем-то более глубоким, древним, ритмичным. Вдох — и ветки склонялись ниже, выдох — и они поднимались, и этот ритм не совпадал с её дыханием, не совпадал ни с чем, но был правильным, пугающе правильным, как работа хорошо смазанного механизма. Запястье под левым рукавом пульсировало в такт этим вздохам, и Юки вдруг подумала: а что, если истории Каори — правда? Что лес действительно живой и у него есть свой аппетит, и свои правила, и своя память, и он уже знает, кто перед ним, и решает — отпустить или забрать навсегда. И что она, Юки, — не гостья здесь. Она часть этого. Давно. Просто сегодня она вернулась. — Бу! — внезапно крикнула Каори, подкравшись к Рэну сзади. Рэн подпрыгнул так, что планшет едва не вылетел из рук, и издал звук — что-то среднее между писком и сдавленным «а!». Его лицо вытянулось, очки съехали набок, а руки, которые пытались одновременно поймать планшет и поправить очки, запутались в собственных движениях, и на секунду он стал похож на перепуганного плюшевого зверя, которого дёрнули за ниточку. Каори расхохоталась — звонко, заливисто, запрокинув голову, и эхо разнесло её смех между стволами, придав ему почти мистическое звучание, от которого у Юки внутри что-то дрогнуло — не от страха, а от чего-то тёплого, почти забытого. Кэндзи тоже рассмеялся — негромко, скорее выдохнул смех, но его плечи затряслись, и он прикрыл рот рукой, чтобы не было слишком громко, хотя вокруг никого не было, кроме них. И даже Рэн, поправив очки и смерив Каори самым уничтожающим взглядом, на который был способен, вдруг дёрнул уголком губ — не улыбнулся, нет, просто дёрнул, как будто мышцы лица ослушались его и сделали что-то не то. А Юки… Юки почувствовала, как её собственные губы дрогнули, и уголки поднялись — чуть-чуть, на полмиллиметра, не больше. Не улыбка даже, а намёк на неё, тень того, что другие называют счастьем. Но Каори заметила. — Смотрите! — крикнула она, тыча пальцем в Юки. — Она улыбается! Я напугала Рэна — и Юки улыбнулась! Значит, я должна пугать его чаще! — Не надо, — прохрипел тот. Голос его был ровным, но уши пылали, и это было заметно даже в полумраке леса. — Надо, надо, — пропела Каори и, развернувшись, пошла дальше, открывая пачку с чипсами. Они двинулись следом, и лес стал ещё темнее — или это только казалось, потому что они уходили всё глубже, а небо сквозь кроны просвечивало всё реже, и воздух становился всё гуще, тяжелее, насыщеннее. Кэндзи, который нёс пакет с пирожком в одной руке и стаканчик с остывшим кофе в другой, не заметил корень, вылезший из земли, — толстый, узловатый, похожий на спину доисторического ящера. Его нога зацепилась, он качнулся, потерял равновесие, и кофе выплеснулся на землю тёмной, горькой лужицей, а сам он уже летел вперёд, на мокрую листву и острые камни, и времени на то, чтобы сгруппироваться, у него не было. Но Юки, которая шла рядом, успела. Она не думала — просто рука сама метнулась вперёд, пальцы вцепились в его предплечье выше локтя, и она дёрнула его на себя, вкладывая в это движение всю свою странную, нечеловеческую силу, о которой сама не подозревала. Кэндзи замер — не от испуга, от неожиданности. Посмотрел на её пальцы, обхватившие его руку, потом на неё — медленно, как будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. На секунду их взгляды встретились, и в его глазах было что-то, чему Юки не знала названия. Не благодарность. Не удивление. Что-то более глубокое, то, что он прятал за своей лёгкой, почти сонной улыбкой. Она отпустила его руку первой. Отвернулась. И сделала вид, что ничего не случилось. — Живучий, — заметила Каори, не оборачиваясь, но в её голосе улыбка была слышна. — Повезло, — ответил Кэндзи, рассматривая свой разлитый стаканчик с кофе. Он не добавил «спасибо». Может быть, потому что это было слишком мало для того, что он чувствовал. Каори остановилась, развернулась к ним и, уперев руки в бока, окинула компанию оценивающим взглядом. — А давайте честно? — начала она, и её голос вдруг стал серьёзным — настолько, что это напугало Юки сильнее, чем любая страшилка. — Мы ведь не просто так сюда пришли, да? Ну, прогулять контрольную — понятно. Но что, если... — Она замялась на секунду, и в её глазах мелькнуло то, чего Юки никогда там не видела: неуверенность. — Что, если каждый из нас хотел сюда попасть? По-настоящему. Не только потому, что училка заболела и нам повезло. А потому что... я не знаю... нас что-то сюда тянет? — Тебя тянет, — поправил Рэн, поправляя очки. — Ты любишь страшилки и острые ощущения. А мы просто пошли за компанию. — За компанию? — переспросил Кэндзи, и его голос звучал странно — задумчиво, даже хмуро. — А ты? Ты зачем пошёл? Рэн замолчал. Его пальцы привычно поправили очки — дужка, переносица, дужка, — но в этом жесте теперь не было спокойствия, была судорога, нервная, почти болезненная. — Чтобы вы не пропали, — повторил он то, что говорил уже в школе, но теперь это звучало иначе. Не как объяснение, а как оправдание. Или как молитва, которую он читает сам себе, чтобы не сорваться. — Чтобы мы не пропали, — парировала Каори, хрустя чипсами. — А если лес захочет забрать тебя? Ты же тоже можешь пропасть, ботаник. И никто не узнает. Никто не хватится. Никто не придёт искать. Рэн побледнел. Не так, как от страха — а как-то глубже, будто Каори произнесла вслух то, что он боялся сказать себе сам. Его пальцы сжали планшет так, что костяшки побелели. — Я староста. Если я пропаду, будут задавать вопросы. — Вопросы будут задавать в любом случае, — пробасил Кэндзи. — Вопросы не спасают пропавших. Повисла тишина. Лес молчал вместе с ними, и в этом молчании было что-то древнее, терпеливое, ждущее. Будто он слушал их разговор и делал выводы. — А ты, Юки? — Каори повернулась к ней. — Ты предложила этот лес. Ты никогда ничего не предлагаешь. Почему именно сегодня? Юки медленно поднесла бутылку с чаем к губам, сделала глоток — тёплый, почти безвкусный, — и так же медленно опустила руку. Она чувствовала, как трое пар глаз смотрят на неё — Каори с любопытством, Кэндзи с напряжённым вниманием, Рэн с недоумением. Она могла бы сказать правду. Что её запястье пульсирует каждый раз, когда она смотрит на этот лес. Что ей снятся белые коридоры и человек без лица. Что она чувствует — кожей, каждой клеткой своего странного, нечеловеческого тела — что её здесь ждут. Что она здесь нужна. Впервые в жизни — нужна. — Не знаю, — соврала она. — Просто захотелось. Каори не поверила, но не стала спрашивать дальше. Только кивнула, как будто услышала то, что хотела, и развернулась обратно, продолжая путь. — Странная ты, Юки, — задумчиво протянула та, с хрустом надкусывая крабовый чипс и облизнув оранжевые от приправы пальцы. — Но это ничего. Мы все странные. — Я не странный, — резко возразил Рэн, дёрнув плечом так, что очки чуть не съехали набок. — Ты самый странный из нас, — отрезала Каори, даже не глядя в его сторону. — Ты ходишь с планшетом даже в туалет. Это диагноз. — Это привычка. — Привычка — это когда грызёшь ногти или щёлкаешь пальцами. А планшет в туалете — это симптом. — Ты несешь чушь, Мацумото. — А ты несешь планшет в туалет. Кэндзи хмыкнул, Рэн обиженно замолчал, и они пошли дальше в тишине, которая больше не была тяжёлой — она была их общей, тёплой, как одеяло, которым накрылись вчетвером. Каори иногда подавала голос, комментируя особенно страшные коряги или огромные муравейники, но её голос уже не звучал испуганно — скорее игриво, как у человека, который давно перестал бояться и теперь просто играет в страх, потому что это весело. Рэн, забыв про обиду, снова начал вставлять свои умные фразы — про возраст деревьев, про почву, которая не пропускает воду, и про грибницу, соединяющую корни в единую сеть, через которую деревья обмениваются сигналами, словно по подземному интернету. Каори закатывала глаза, но не перебивала, потому что даже ей иногда было интересно — особенно когда речь заходила о том, как лес общается сам с собой. Юки шла за ними и просто смотрела. На спину Каори с её розовыми кончиками, которые мелькали между стволов, как маячок. На широкие плечи Кэндзи, который слегка сутулился, но всё равно казался самым высоким и самым надёжным из них. На Рэна, который то и дело оглядывался, проверяя, не отстала ли она, хотя она никогда не отставала, — просто шла тихо, почти бесшумно, как тень, как лесной дух, который не хочет, чтобы его замечали, но который почему-то всё равно нужен этой странной, шумной компании. Она поймала себя на мысли, что впервые за много лет не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Не потому что ей было весело — она не умела веселиться, как Каори, — а потому что здесь, среди мокрых стволов и редких просветов серого неба, она перестала чувствовать себя чужой. Лес не требовал от неё слов, не ждал улыбок, не задавал вопросов. Лес просто принимал. И она шла, слушала хруст чипсов, голос Рэна, смех Каори, и внутри неё, там, где обычно было пусто, вдруг стало тихо. Не холодно — тихо. Как в комнате, где наконец-то выключили музыку, которая играла семнадцать лет без остановки. А потом впереди, между чёрных стволов, проступили очертания здания. Оно возникло неожиданно — не выросло из земли, не проступило из тумана, а просто оказалось там, будто всегда там было, просто они не замечали. Большое, тёмное, с пустыми глазницами окон. Штукатурка облупилась, крыша кое-где обвалилась, и сквозь дыры виднелось серое небо. Здание выглядело мёртвым — но Юки почему-то показалось, что оно смотрит на них. Никто не сказал ни слова. Каори перестала жевать. Рэн замер, забыв поправить очки. Кэндзи, прищурившись, смотрел на здание, и его лицо, обычно спокойное и сонное, вдруг стало напряжённым, собранным, как у человека, который готовится к прыжку в холодную воду. А Юки… Юки смотрела на больницу, и в груди у неё разливалось странное, почти болезненное тепло. Не в запястье — в груди, там, где обычно было пусто. А потом она услышала. Не голос — нечто другое. Короткую, холодную вибрацию, которая прошла сквозь неё, как игла сквозь ткань. Три слова. Без интонации. Без приветствия. Без имени. — Инициирован вход. И тишина вернулась. Каори что-то говорила про дверь и про то, кто войдёт первым. Кэндзи рассматривал вход, Рэн поправил очки. Они не слышали. Никто не слышал. Только Юки стояла, глядя на чёрные окна больницы, и чувствовала, как тепло в груди медленно остывает, оставляя после себя не страх — странное, ледяное спокойствие. Здание ждало. Но не её. Просто ждало — годы, десятилетия, может быть, века. А она вошла. Сама. И это был первый выбор, который она сделала не из пустоты.