Глава 4. Яд под языком.

«Иногда яд и противоядие растут на одном стебле. Мудрец знает, когда сорвать целебный лист, а когда — вырвать смертельный корень из земли».

Стамбул, весна, 1532 год. Весна пришла в Стамбул, подобно запоздалому, но щедрому гостю — сметая стылые ветра и одаривая город золотым светом. Глубокие, дымчатые воды Босфора сбросили зимнюю серость, засияв глубокой, пронзительной синевой, достойной лучших изразцов султанского дворца. В роскошных садах Топкапы, наполняя воздух сладким, дурманящим ароматом, буйно зацвели миндальные деревья. Их нежные, розовато-белые лепестки срывались под порывами тёплого ветра и кружились в воздухе, словно крошечные дервиши, исполняющие свой бесконечный танец вечности. Но в покоях Махидевран-султан царила вечная зима, сковавшая стены льдом жгучей обиды отвергнутой женщины. Черкешенка неподвижно сидела перед высоким венецианским зеркалом, оправленным в потускневшее серебро, и неотрывно смотрела на своё отражение. Зеркало безжалостно фиксировало её тридцать вторую весну. Она не постарела телом — стан её всё ещё хранил плавную, завораживающую грацию дикой горной реки, а кожа была безупречна. Но глаза... Глаза безнадёжно потускнели, превратившись в два остывших пепелища. Когда-то Махидевран-султан носила гордое имя «Гюльбахар» — Весенняя Роза, а ныне была низведена до пустой, ничего не значащей оболочки «матери наследника» — лишь одной из многих. Титул без власти, корона из сухих шипов. Роскошная маскировка, чью сердцевину давно выжгли ревность и одиночество. Падишах не переступал порога её покоев уже четыре месяца. Четыре месяца, три недели и пять долгих, мучительных дней. Она считала каждую ночь, вслушиваясь в шаги евнухов за дверью, которые всегда проходили мимо, направляясь по Золотому пути к другой. За эти годы отчаяния она перепробовала все доступные женщине виды оружия: слёзы — он снисходительно вытирал их и уходил, сославшись на государственные дела. Смиренный гнев — султан лишь хмурился и одаривал её ледяным молчанием. Истовые мольбы к Всевышнему — небеса остались глухи. Оставался лишь один человек. Ибрагим-паша. Её последняя надежда, её самая страшная, постыдная тайна. Махидевран, ожесточённо боровшаяся за возвращение Сулеймана, на самом деле давно уже не любила Повелителя. Её женское сердце, истосковавшееся по силе и защите, тайно, мучительно и безнадёжно тянулось к другому. К тому, кто стоял за спиной трона. Она жадно ловила каждое его движение, каждый властный жест, когда он проходил по коридорам Топкапы. Она помнила терпкий запах конской сбруи, исходящий от его одежд, звук его глубокого, резонирующего голоса. Ибрагим был воплощением той несокрушимой мужской силы, которой ей так не хватало. Глядя на него, она испытывала удушливую, разъедающую душу зависть к Хатидже-султан.  Всякий раз, когда Ибрагим переступал порог её покоев, Махидевран чувствовала, как под бархатом платья предательски ускоряется сердцебиение. Её завораживала его пружинистая, хищная грация, его острый, пронизывающий насквозь взгляд, от которого кровь приливала к щекам.  Но Ибрагим принадлежал другой. И от этого яд неразделённого, запретного влечения смешивался в крови Махидевран-султан с горечью отвергнутой жены, рождая поистине смертоносный коктейль. Меланхоличная, а иногда и вовсе —истеричная Хатидже, чья единственная заслуга заключалась в принадлежности к крови Османов, текущей в её жилах. Эта слабая женщина каждую ночь делила ложе с человеком, чья воля сгибала империи. Махидевран до боли в висках ненавидела сестру султана. Если бы только она, Весенняя Роза, могла стоять рядом с таким львом! Вместе они бы сокрушили любых врагов. Но фатум распорядился иначе, бросив её в раскрытые объятия одиночества. Она помнила, как два года назад он стоял прямо здесь, на этих же персидских коврах, и уверенно, непререкаемо клялся, что славянская рабыня никогда не станет законной женой султана. «Это осквернит все священные законы и многовековые традиции предков!» — заверял её Ибрагим. Он, Великий визирь Османской империи, скорее позволит отсечь себе голову, чем допустит подобное унижение для Династии. А затем наступил тот проклятый день, когда Хюррем с торжествующей улыбкой надела на палец роскошное обручальное кольцо. И Ибрагим-паша — тот самый непоколебимый грек, клявшийся ей в вечной поддержке, — безмолвно стоял на их никяхе, осыпая поздравлениями своего названного брата. Это было чудовищное предательство, оставившее на сердце беспокойной госпожи кровоточащий шрам. Но дворцовая политика — это зловонное болото, и Махидевран давно научилась скрывать свои раны от чужих глаз. Ей жизненно необходимы были могущественные союзники, чтобы возвести на трон своего сына. А Ибрагим, несмотря на свою мужскую слепоту и предательство, оставался самым сильным из них. В тот день Махидевран-султан убедительно попросила явиться в её опочивальню. Официальный предлог был безупречен — обсуждение финансирования санджака Мустафы. Но все, кто хоть сколь-нибудь её знал, прекрасно понимали неписаный закон: когда черкешенка начинает говорить о будущем Мустафы, она говорит о своем собственном выживании. А когда речь заходит о выживании Махидевран, воздух неизбежно пропитывается запахом яда. Весенняя роза неспешно, тягуче отодвинулась от зеркала, будто бы сама мысль об этом разговоре ей претила — слишком свежи были сердечные раны. Тонкими пальцами она привычно провела по бёдрам, разглаживая невидимые складки на бархатном платье цвета глубокого, темного граната — цвете страсти и подгорелой крови. Надела на голову высокую, расшитую рубинами диадему с жемчужными подвесками, подчеркивающую её статус Валиде-заместительницы — статус, который с каждым днем всё больше превращался в насмешку. В дверь тихо поскреблись. — Госпожа моя, — доложила Фахрие-калфа, низко склоняя голову, — Великий визирь прибыл. Он ожидает вашего дозволения войти. Махидевран глубоко вдохнула, чувствуя, как предательски дрожат колени от одного лишь предвкушения его близости. — Пусть войдет. И оставь нас одних. Никого не впускать, даже если сам Повелитель пожалует. Ибрагим переступил порог покоев с привычной поступью, которая безошибочно выдавала в нём воина, привыкшего в равной степени уверенно ступать как по скользкому мрамору дворцовых интриг, так и по вязкой грязи полевых шатров. От него неуловимо пахло холодом, жжёной полынью и влажной кожей. Однако, Махидевран почувствовала его запах. Он поклонился ровно настолько, насколько того требовал дворцовый этикет — с вежливым почтением, но не склоняя головы ни на дюйм ниже положенного. — Госпожа Махидевран-султан. Вы желали меня видеть. — Желала, Паша. И весьма страстно, — её голос дрогнул, обнажив чуть больше, чем она намеревалась. Она поспешно указала рукой, унизанной перстнями, на низкую софу напротив себя. — Прошу, присядьте. Наш разговор не терпит суеты. Ибрагим плавно опустился на подушки. Его проницательный взгляд привычно скользнул по комнате. Просторные, роскошно убранные покои, утопающие в шелках и золоте, но... пугающе безжизненные. Слишком чистые. Слишком безупречные. Именно так выглядят склепы и комнаты, в которых давно не звучит искренний смех и не наполняют покои шумом дети. Её Мустафа, её единственная гордость, давно уже жил в собственных покоях, как и подобает взрослому наследнику. Махидевран осталась в полном одиночестве, наедине со своими безликими слугами и своей всепоглощающей, разъедающей душу ненавистью. — До моих ушей дошли весьма любопытные слухи, — начала она издалека, лениво, с показным равнодушием перебирая драгоценные камни на браслете. — Говорят, около трех месяцев назад на Совете Дивана у Вас случилась... досадная неприятность. Кажется, рыжеволосая ведьма осмелилась прислать Вам некую записку, и Вы были вынуждены публично... — Это была вовсе не неприятность, госпожа, — сухо, с отстраняющей вежливостью перебил её Ибрагим. — Это было обыкновенное недопонимание, касающееся торговых договоров. Не более того. — Недопонимание, в ходе которого женщина, не покидающая стен гарема, прилюдно указывает Великому визирю, второму лицу государства, на его стратегические ошибки? — Махидевран изящно изогнула тонкую бровь, и в её тоне проскользнула ядовитая насмешка. — Что-то не припомню, чтобы при покойном султане Селиме Явузе подобные «недопонимания» были в принципе возможны. Вы позволили ей выставить Вас на потеху всем визирям и пашам! Ибрагим плотно сжал челюсти, но промолчал. Она безошибочно била в самую саднящую, не затянувшуюся рану, и они оба прекрасно осознавали это. Воспоминание о той записке, о найденной ею математической ошибке и их тайной переписке, вновь обожгло его изнутри. — Поверьте, я ни в коей мере не упрекаю Вас, Паша, — Махидевран внезапно сменила интонацию на более мягкую, обволакивающую, подавшись вперёд так, что в вырезе платья блеснула бледная кожа. — Я слишком хорошо всё понимаю. Вы остались совершенно одни на этом поле боя. Сулейман слеп, он полностью одурманен её чарами и приворотными зельями. Наша Валиде стара и с каждым днём теряет силы. Остальные визири — трусливые шакалы, готовые лизать пыль с сапог у тех, кто сильнее. Вы, Ибрагим — наш последний, несокрушимый бастион между этой... бесстыдной женщиной и полным крахом многовековых традиций Династии. Я преклоняюсь перед Вашей стойкостью. И я хочу вам помочь. — Помочь? — Ибрагим настороженно прищурился, его тело инстинктивно напряглось. — Каким же образом, госпожа? Махидевран не ответила — госпожа сделала едва уловимый знак рукой. Из соседней комнаты бесшумной тенью выскользнула Фахрие-калфа, неся в руках небольшой, изысканный ларец из драгоценного сандалового дерева, богато инкрустированный перламутром и слоновой костью. Она бережно поставила его на столик прямо между черкешенкой и визирем, поклонилась и вновь исчезла. — Откройте его, Паша, — почти шёпотом велела Махидевран, не сводя с него одурманенных блестящих глаз. Ибрагим медлил. Каждой клеточкой своего тела он ощущал расставленную ловушку. От этого ларца веяло смертью. Но отступать было некуда. Он протянул руку и медленно, с лёгким щелчком откинул крышку. Внутри, на подушечке из алого — в цвет платья госпожи — венецианского бархата, покоился крошечный стеклянный флакон, переливающийся в свете канделябров. Жидкость внутри него была абсолютно прозрачной, чистой, словно слеза невинного младенца. — Что это? — глухо спросил визирь. — Аква Тофана, — произнесла Махидевран с благоговейным придыханием, будто поминая имя святого. — Редчайший венецианский яд. Шедевр алхимии: без малейшего вкуса, без единого запаха. Бесследно растворяется в гранатовом шербете, вине или даже в простой воде. Смерть наступает неотвратимо, через два или три дня. Симптомы в точности олицетворяют обычную болотную лихорадку — жар, бред, остановка сердца. Ни один, даже самый искушённый лекарь султана не сможет отличить это отравление от воли Всевышнего. Ибрагим молча смотрел на флакон. Затем медленно — очень, очень медленно опустил крышку ларца. Когда он наконец соизволил обратить взор на Махидевран, в его глазах не было ни вспышки гнева, ни испуга. Там плескался лишь абсолютный, космический холод. — Вы предлагаете мне своими собственными руками отравить Хасеки Хюррем-султан. — Я предлагаю Вам спасти великую империю, пока не стало слишком поздно, — поправила его Махидевран всё тем же спокойным, почти интимно-ласковым голосом. — Она неминуемо погубит Сулеймана, высушив его разум. Она уничтожит Династию. Эта змея намеренно поссорит шехзаде, и в тот день, когда Повелитель закроет глаза, начнётся такая братоубийственная резня, какой не было со времен Баязида Молниеносного. Неужели Вы этого жаждете, Паша? Вы хотите, чтобы Ваши драгоценные племянники оказались втянуты в кровавую междоусобицу? Желаете, чтобы дети Хюррем-султан взошли на престол?! Упоминание Хюррем и её детей больно резануло слух Ибрагима, но ещё сильнее оно ударило по самой Махидевран — она намеренно произнесла это имя, чтобы причинить боль самой себе, упиваясь своим страхом. — Мои племянники, сыновья Династии, всегда будут под моей защитой, — механически-вежливым тоном поправил он её. — И да, несомненно, угроза существует. Но... яд? Вы говорите это всерьез? — А что, во имя Аллаха, предлагаете Вы?! — Она внезапно потеряла самообладание, подавшись вперед так резко, что жемчужные подвески на её диадеме тревожно зазвенели. Её лицо исказилось уродливой гримасой, которую Ибрагим видел слишком часто. Гримасой многолетней, выдержанной в темноте, как старое вино, слепой ненависти. — Чего Вы ждёте, Ибрагим? Пока эта дрянь родит ему ещё троих сыновей?! Пока околдованный Сулейман провозгласит её Валиде ещё при моей жизни?! Пока Мехмед вероломно усядется на трон, а моего Мустафу удавят шёлковым шнурком?! — Ваш Мустафа — законный наследник престола! — Ибрагим тоже повысил голос, заполняя басом покои. — И пока он носит этот титул, ни одна живая душа не посмеет тронуть и волоса на его голове! Я лично стою за его спиной! — Пока! — Махидевран почти истерично выкрикнула это слово, вскакивая на ноги. — Вот именно — пока! А что случится завтра, когда Хюррем сладкими речами убедит Сулеймана изменить священный порядок наследования? Вы превосходно знаете её. Вы, как никто другой, знаете, на какие дьявольские ухищрения она способна! Так неужели Ваш хвалёный государственный ум не видит, что единственный гарантированный способ остановить её — это остановить её сердцебиение навсегда?! Ибрагим замолчал, словно наткнувшись на невидимую стену. Он не отрывал взгляда от смертоносного ларца, и в его голове с огромной скоростью проносились обрывки мыслей, хаотичные и беспокойные, как стая вспугнутых воронов. Махидевран была абсолютно права в одном, главном утверждении. Хюррем действительно смертельно опасна. Она, словно кислота, разъедает традиционный порядок, на котором держится империя. Хюррем обладает достаточным умом и безжалостностью, чтобы после смерти Сулеймана утопить страну в крови ради своих детей. Но... Память без спроса подкинула ему воспоминание о том душном весеннем вечере в её покоях. Одуряющий запах густого мускуса. Жар её кожи. Её полные отчаяния и силы слова о «золотом саркофаге», который они, два бывших раба, выстроили вдвоём, и своды которого рухнут, если они уничтожат друг друга. Он вспомнил её недавнее послание с математическими расчетами — безупречно точное, уничтожающее его гордыню. Ибрагим представил те золотистые, обжигающие искры в глубине её расширенных зрачков, что вспыхнули тогда — она стояла у окна, обдуваемая ночным ветром Босфора, и бросала ему в лицо, лишённая всякого страха, что их взаимная ненависть — это единственное, что держит её в тонусе, не давая сойти с ума от скуки. Стоило ему лишь представить бездыханное тело своей госпожи — сердце тотчас же пронзила острая, невыносимая судорога. Если её не станет... что останется в его жизни? Кто в этой огромной, лицемерной империи осмелится пойти ему наперекор? Кто будет бесстрашно напоминать ему о том, что он не всесильный бог, а всего лишь человек? Кто будет той нерушимой скалой, о которую он с таким исступлением точит свой блестящий ум? Махидевран? Он бросил на неё быстрый взгляд. Она глупа. Безумно красива, родовита, преданна своему сыну, но непроходимо, плоско глупа. Она совершенно не понимает, что яд, подмешанный в напиток Хасеки — это презренное оружие трусливых евнухов, базарных торговок и ревнивых наложниц. Настоящая, великая война, в которую они с Хюррем играют, ведётся совершенно иными методами. А Сулейман? Сулейман без своей рыжеволосой ведьмы... Ибрагим знал своего Повелителя и друга уже много лет. Он воочию видел, как Сулейман менялся, перерождался рядом с этой женщиной. Она выковала из него более сильного правителя, но одновременно сделала его уязвимым, как обнажённый нерв. Она была его неизлечимой одержимостью, его источником вдохновения, его музой и его болью. Если вырвать её из его жизни сейчас — оправится ли султан? Или его разум сломается пополам? И когда он очнется от первого шока, его единственный вопрос потрясёт основы мира: «Кто посмел убить мою Хасеки? Кто убил мою душу?» И тогда, во дворце начнётся ад — палачи будут сдирать кожу с живых, впрочем, с мёртвых тоже. Ищейки перевернут каждый камень в Топкапы, и они неизбежно отыщут этот сандаловый ларец. Махидевран слаба, она не выдержит пыток или угрозы казни Мустафы. Она сдаст его, Великого визиря, чтобы купить себе жизнь. А даже если произойдёт чудо и она будет молчать — Сулейман далеко не глупец. Он сложит разрозненные факты и вычислит заказчика. И тогда для Ибрагима наступит абсолютный, бесславный конец. Не почётная отставка — а позорная, публичная казнь. Его голова покатится по мрамору. А его дети... его маленький Мехмед, его любимая дочь Хуриджихан... Ибрагим медленно, словно пробуждаясь от транса, покачал головой. — Нет. — Что? — Махидевран замерла, её дыхание оборвалось. — Что означает Ваше «нет»? — Это значит «нет», госпожа. Окончательное и бесповоротное. — Паша с достоинством поднялся на ноги, возвышаясь над ней. — Я не стану марать руки в этой грязи. — Но... почему?! — Она тоже вскочила, её грудь тяжело вздымалась, глаза расширились от дикого непонимания и закипающего, истеричного гнева. — Чего Вы боитесь?! Вы, великий главнокомандующий, бравший приступом неприступный Белград и вырезавший Родос, внезапно испугались какой-то безродной рабыни?! — Я не испытываю страха. Я ощущаю лишь презрение. — Его голос прозвучал хлёстко и безжалостно, подобно удару янычарской плети. — Я глубоко презираю методы базарных отравительниц. Я презираю яд как оружие для тех, у кого не хватает духа смотреть врагу в глаза. Если я принимаю решение уничтожить своего врага, я делаю это в честном, открытом бою, а не травлю своих противников исподтишка, как портовых крыс. — В открытом бою?! — Махидевран истерично, горько рассмеялась. Смех госпожи больше походил на рыдание. — И каковы же Ваши успехи, Паша?! Она публично вытерла о Вас ноги три месяца назад! Она нашла постыдную ошибку в ваших финансовых расчётах — да, я прекрасно осведомлена об этом, мне доносят каждый шёпот! Она выставила Вас полным глупцом и невеждой перед всем двором и Повелителем! И после этого позора Вы продолжаете стоять здесь и высокопарно рассуждать о каком-то «открытом бое»?! — Я рассуждаю о чести, — бесстрастно отрезал Ибрагим, обрывая её истерику. — О том благородном понятии, с которым Вы, госпожа, по всей видимости, никогда не были знакомы. Тишина, рухнувшая на покои после этих жестоких слов, была похожа на оглушительный звон разбитого вдребезги зеркала. Махидевран смертельно побледнела, затем её лицо залилось багровой краской унижения. Тонкая рука, все ещё нервно сжимавшая браслет, сжалась с такой нечеловеческой силой, что острые грани камней до крови впились в нежную ладонь. — Вы... — прошептала она, задыхаясь. — Вы смеете бросать мне в лицо подобные оскорбления? Мне, законной матери наследного шехзаде? Мужчине, которого я... Она осеклась, едва не выдав свою самую страшную тайну. — Я смею говорить правду, какой бы горькой она ни была, — Ибрагим отвесил ей короткий, издевательский поклон, нарушая все мыслимые правила приличия. — И неоспоримая правда заключается в том, что Вы прямо сейчас предлагаете мне стать подлым убийцей. А я — Великий визирь Блистательной Порты, хранитель печати империи, а не Ваш ручной евнух. Я не стану марать свои руки в Ваших мелочных женских интригах. — Вы уже по самые локти измазаны в них! — прошипела Махидевран, делая шаг к нему, глаза её метали молнии уязвленной гордости и отвергнутого чувства. — Вы защищаете её! Сами того не осознавая, Вы прямо сейчас становитесь живым щитом для этой рыжей искусительницы! Ответьте мне, Ибрагим: почему?! Почему Вы, клявшийся уничтожить её, на самом деле не желаете её смерти?! Ибрагим замер на полпути к тяжеловесным дверям. Этот прямой, лишённый всяких дипломатических кружев вопрос прозвучал в тишине комнаты, как зачитываемый смертный приговор. Почему он не хочет её смерти? В это мгновение он мог бы ответить ей предельно честно. Ибрагим мог бы сказать: «Потому что она отчаянно нужна мне». Мог бы признаться: «Потому что в тот день, когда она испустит последний вздох, моя собственная жизнь навсегда станет невыносимо пустой и пресной». Однако, Великий визирь хладнокровно солгал. — Исключительно потому, что её внезапная смерть прямо сейчас — это гарантированная гражданская война, — произнёс он бесцветным, металлическим голосом, не оборачиваясь. — Сулейман обезумеет от горя. Он непременно будет искать виновных, сжигая всё и всех на своём пути. Падишах перевернёт дворец вверх дном и утопит его в крови. И когда он докопается до истины — а он докопается, поверьте моему опыту, — Вы наивно полагаете, что он пощадит Вас? Что он пощадит Мустафу? Мехмед и Селим останутся скорбящими сиротами, но они останутся жить. А Ваш обожаемый сын навеки войдёт в историю как сын подлой убийцы, и будет казнен. Неужели Вы желаете ему такой судьбы? Махидевран онемела. Её лицо окончательно застыло, превратившись в безжизненную белёсую маску трагедии. — Тщательно обдумайте мои слова, госпожа, — сухо закончил Ибрагим, берясь за бронзовую ручку двери. — А до тех пор — надёжно спрячьте этот проклятый ларец. И денно и нощно молите Аллаха, чтобы о его существовании не узнал тот, кто окажется не столь щепетилен в вопросах чести и последствий, как я. Он стремительно вышел, громко захлопнув за собой дверь, не дожидаясь ни ответа, ни позволения удалиться. Махидевран осталась в обществе нескольких слуг и пустоты. Весенняя роза стояла посреди роскошных покоев, сжимая в дрожащих руках злополучный ларец с венецианским ядом, и крупные, жгучие слёзы абсолютного, тотального поражения безостановочно катились по её впалым щекам. Она не понимала. Её разум отказывался принимать произошедшее. Паша, могущественный Ибрагим, который годами казался ей надежным политическим союзником, мужчина, о котором она тайно грезила бессонными ночами, который сам твердил ей: «Хюррем необходимо остановить», — этот самый Паша только что хладнокровно отверг самый надежный, самый безопасный способ избавить их всех от этой чумы. «Он защищает её, — стучало в висках Махидевран, словно молот палача. — Сам того не осознавая, или, что ещё страшнее, прекрасно понимая, что делает, он защищает её. Но почему?!» И тут, подобно вспышке молнии в кромешной тьме, её осенило. Догадка была настолько богохульной и невозможной, что в первое мгновение черкешенка с отвращением отбросила её. Но эта мысль, скользкая и ядовитая, возвращалась снова и снова, накатывая как неумолимая приливная волна. «А что, если истинная причина кроется вовсе не в высокой политике и не в страхе перед гневом Сулеймана? Что, если дело в...» Она не позволила себе даже додумать эту мысль до конца — зажала рот ладонью, запрещая себе дышать. Но страшное, разрушительное зерно истины уже было посеяно в благодатную почву её ревности. Мужчина, которого она втайне желала, отверг её союз не из благородства, а потому, что его душа была отравлена той же женщиной, что украла у нее султана.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Той же ночью Великий визирь Османской империи не мог сомкнуть глаз. Он лежал на широком ложе, застеленном драгоценными шелками, рядом с Хатидже-султан. Паша вслушивался в тихое, ровное дыхание своей законной супруги и невидящим взором смотрел в густую, давящую темноту спальни. Дневной разговор с Махидевран потряс его основы гораздо сильнее, чем он готов был признать даже под пытками. И дело было вовсе не в самом факте предложения — за долгие годы у власти предложений тихо устранить Хюррем, неугодного бея или мятежного пашу он получал десятки. Нет, его до глубины души потрясла его собственная, мгновенная реакция. Он отказался. Но почему на самом деле? Озвученная им политическая причина о риске гражданской войны и гневе султана была весомой, логичной, но... недостаточной. Раньше, когда обстоятельства требовали убрать с доски какую-нибудь влиятельную фигуру, он не испытывал подобных колебаний. Подкупленный повар с отравленным шербетом, «случайный» обвал подгнивших балок балкона, внезапная, необъяснимая лихорадка — эти методы были грязными, бесчестными, но безотказно действенными. И он, не дрогнув, пускал их в ход во благо государства. Так почему же сейчас, когда цель была самой опасной, самой разрушительной из всех возможных угроз, его рука дрогнула, а разум отступил? «Потому что она невыносимо нужна тебе», — безжалостно прошептал внутренний голос в тишине. Ибрагим рывком сел на постели, покрываясь липким потом. Хатидже беспокойно пошевелилась во сне, что-то невнятно пробормотала, но не проснулась. «Она нужна тебе», — непреложно продолжал голос из тьмы. — «И вовсе не как женщина, которую желают бросить на ложе. Она нужна тебе как равный противник, как единственный стимул. Как живое, обжигающее доказательство того, что ты сам до сих пор ещё жив, что ты ещё способен мыслить, ошибаться, бороться на пределе сил, проигрывать и упиваться победой. Хюррем — это твоё личное испытание перед Всевышним. Твой персональный Страшный суд. Твоя ежедневная проверка на прочность. Позволь отравить её — и ты останешься один-одинёшенек стоять на вершине горы в окружении ничтожных пигмеев и льстецов. Ты станешь умнее всех в этой империи, и это абсолютное превосходство обернётся твоим вечным проклятием. Ты превратишься в величайшего визиря, лишённого великого врага. А это — смерть разума. Медленная, незаметная, постыдная смерть». Он с силой закрыл лицо мокрыми ладонями. Ему стало по-настоящему, животно страшно. Не за свою жизнь, не за своё положение при дворе — ему стало страшно от осознания того, в кого он превращался. Он, Ибрагим-паша, бывший жалкий раб из Парги, поднявшийся до невероятных, сияющих вершин абсолютной власти. Он, ближайший друг и названый брат султана, законный муж женщины династии, отец племянников Падишаха. Он, человек, который на священном Коране поклялся служить дому Османов до своего последнего вздоха. И этот самый человек только что в ужасе признался самому себе, что физически не может продолжать жить без женщины, которая является главной угрозой для этой самой Династии. Он вспомнил проклятую миниатюру Иблиса. Она знала это — госпожа видела его насквозь. «Я не испытываю к ней любви, — отчаянно, словно читая молитву, твердил он себе. — Это не имеет ничего общего с любовью. Это... отравляющая одержимость. Самая настоящая, первородная злость. Высокий интеллектуальный азарт. Что угодно, любая болезнь, но только не любовь». Но его внутренний голос, циничный, беспощадный и, к его сожалению, честный, ответил с издёвкой: «Ты повторяешь эту жалкую мантру себе уже целый год. И с каждой новой ночью веришь в неё всё меньше и меньше». Ибрагим бесшумно, будто тень, встал с постели, накинул на плечи тяжёлый шёлковый халат и подошёл к распахнутому окну. В огромном дворцовом саду, залитом мёнтвенно-бледным светом полной луны, серебрились кроны миндальных деревьев. Где-то там, бесконечно далеко, в другой части огромного Топкапы, за сотнями каменных стен, запертых дверей и запутанных коридоров, сейчас спала — или, быть может, так же мучительно бодрствовала — она. Женщина, которую он был обязан ненавидеть всей душой. Которую он искренне ненавидел. Которую он... Но роковое решение, принятое им сегодня днём в душных покоях Махидевран, стало точкой невозврата. Сам того не желая, ведомый слепым инстинктом, он навсегда перешел свой личный Рубикон — из стана тех, кто просто вёл политическую борьбу с Хюррем, в стан тех, кто оказался навеки связан с ней незримой, прочной нитью. Нитью, сплетённой из ненависти, восхищения и тайного притяжения, которая с каждым прожитым месяцем будет затягиваться на их шеях всё туже, неумолимо превращая политическую интригу в грандиозную личную трагедию. А Махидевран... Брошенная, уязвлённая в самое сердце женщина не простила ему этого отказа. Не забыла нанесённого оскорбления. И сейчас, в гулкой тишине её одинокой опочивальни, на самом дне её растоптанной души, как ядовитое семя дурмана, уже давало ростки страшное подозрение — пока ещё смутное, не оформленное в слова, но невероятно упрямое. Ибрагим этого ещё не знал, но каждой каплей крови предчувствовал. Он всем нутром ощущал, что его благородный отказ от венецианского яда стал вовсе не концом их вражды, а лишь её началом. Началом неизбежного конца. Он вернулся в остывшую постель, но благодатный сон так и не посетил его. До самого рассвета он лежал с широко открытыми глазами, вслушиваясь в размеренное дыхание жены, лежащей рядом, а думал исключительно о другой женщине. Где-то очень далеко, в запутанной глубине гаремных коридоров, внезапно и горько заплакал ребенок. Кажется, это был младший сын Хюррем, маленький шехзаде Джихангир — слабый, болезненный мальчик с растущим горбом на спине. Его плач, разрывающий ночную тишину, был невероятно тонким, надрывным и жалобным, что заставило Великого визиря занервничать. Ибрагим до скрипа стиснул челюсти и глухо повернулся на другой бок. С этой лунной ночи безжалостная война между ними навсегда перестала быть просто войной за власть. Она переродилась в нечто совершенно иное. В нечто невероятное, сокрытое и неразрешимое, что поселилось внутри него намного глубже, чем ему бы того хотелось.