Глава 5. Эликсир Джабира.

«Лишь потеряв солнце, две заклятые тени с ужасом осознают, что без его света они обе перестанут существовать».

Зима 1532 года. Стамбул. Дворец Топкапы. Зима в столице мира никогда не пахла чистым снегом. В эти месяцы воздух пропитывался едкой копотью десятков тысяч мангалов, влажным пеплом и проникающей под кожу сыростью, от которой набухали внушительные дворцовые гобелены, а дыхание сбивалось, превращаясь в густое белёсое облако даже в закрытых покоях. Однако, здесь, в сводчатом переходе у султанского лазарета, к привычным зимним запахам примешивался иной, выворачивающий нутро аромат. Дух угасающей плоти. Смесь жжёной камфоры, крепкого уксуса, которым без остановки протирали напольные плиты, горьких целебных трав, чьи испарения оседали на стенах липкой плёнкой, неприятно саднили горло, вызывая дурноту. Хюррем- султан сидела на низком диване, плотно обхватив плечи руками. Принесённая евнухами медная жаровня едва тлела, не в силах разогнать пробирающий до костей холод, сочащийся из камня. Взгляд Хасеки, не мигая, упирался в высокие двери из ливанского кедра. Там, за этой преградой, лучшие врачеватели империи — седобородые персы, иудеи и древний грек, служивший уже с незапамятных времён — вторые сутки вели отчаянный, безнадёжный торг со смертью. Сулейман умирал. Ещё несколько дней назад Повелитель восседал на Совете, обрушивая гнев на головы пашей из-за мятежей в Анатолии, а сегодня — рухнул на ковры собственных покоев, испепеляемый невиданной горячкой. По дворцовым коридорам сквозняком поползли слухи о злой болотной лихорадке, о гнилых миазмах египетских походов, годами спавших в султанской крови и отныне пробудившихся. Шептались одними губами, суеверно отводя глаза, опасаясь навлечь на себя гнев Падишаха. Хюррем не возносила молитв. Привычные слова сейчас казались ей пустыми и ничтожными, словно горсть песка, брошенная против урагана. Горный хрусталь кольца — подарок Сулеймана на рождение шехзаде Селима — больно впивался в ладони. Она вглядывалась в кедровую резьбу так напряжённо, что контуры двери плыли, подёргиваясь багровой пеленой. В висках пульсировала одна-единственная, выжигающая разум мысль: «Не сейчас. Не смей. Я не готова…». Звенящую тишину разорвал ритмичный стук шагов. Уверенная, чеканная поступь отдавалась гулким эхом, в точности совпадая с бешеным биением пульса Хюррем. Она не повернула головы — госпожа узнала идущего ещё до того, как массивная фигура вынырнула из полумрака. Ибрагим-паша, тень и голос Повелителя, остановился в нескольких шагах от её дивана, резким движением откинув капюшон неприметного шерстяного плаща. Снежинки, застрявшие в густом собольем меху, стремительно таяли, скатываясь по острым скулам влажными дорожками. Привычных поклонов не последовало. В пустом коридоре не было соглядатаев, ради которых стоило ломать комедию этикета. Великий визирь просто замер напротив неё. Воздух между ними мгновенно сгустился, натянулся струной, превратившись в невидимый барьер, внутри которого дышали два готовых к броску хищника. — Главный лекарь просит дозволения применить состав Джабира, — произнёс Ибрагим. Его голос, обычно звучный и властный, сейчас надломился, заскрипев, будто ржавые петли. Он смотрел не на женщину, а на закрытые двери. — Эликсир. В основе — ртуть и мышьяк. Если Повелитель испустит дух от этого зелья, головы врачей слетят с плеч до рассвета. — Если Повелитель испустит дух без этого зелья, головы слетят уже с наших плеч, — губы Хюррем едва шевельнулись. Голос прозвучал сухо, лишённо всяких красок и надежд. — Потому что мы позволили им бездействовать. Отдавай приказ. Уголок рта Ибрагима дёрнулся в кривой, болезненной усмешке. — Вы даже на пороге небытия мыслите категориями политики, госпожа. Падишах ещё жив — лежит, сгорая заживо, а Вы уже виртуозно делите вину и ответственность. Хюррем-султан медленно, с видимым усилием подняла на него глаза. Неровный, трепещущий свет масляного светильника падал на её лицо, выделяя искажённые черты. Зрачки расширились так сильно, что поглотили голубизну радужки, превратив взгляд в два чёрных, засасывающих омута. — Я делю не вину, Ибрагим. Я пытаюсь разделить с тобой страх, — эти слова упали в пространство столь тихо, что Паше пришлось податься вперёд. Запах мускуса и отчаяния, исходивший от неё, ударил ему прямо в голову. — Когда старый лев жив, шакалы скулят в отдалении. Но стоит льву закрыть глаза, они начинают рвать друг друга на куски, не дожидаясь конца пира. — Госпожа наклонилась, словно собиралась открыть ему свою собственную тайну. —Только мы с тобой не шакалы. Мы — те самые атланты, что собственными спинами подпирают своды этой пещеры. Сделай Повелитель последний выдох — и мы поглотим друг друга быстрее, чем остынет его тело. А империя, которую мы держим, рухнет и раздавит нас обоих. Ибрагим перестал дышать. Произнесённые ею слова не просто повисли в воздухе — они проникли под кожу, обнажая истину, которую он старательно хоронил на задворках сознания. Стылый холод пополз по его венам. Холод не от сквозняков Топкапы, а от ужасающего озарения. Всю свою сознательную жизнь он строил. Он, безымянный сын рыбака из Парги, поднялся к таким слепящим высотам, откуда человеческие страсти казались лишь крысиной вознёй. Ибрагим возводил архитектуру государства, выверяя баланс сил, стравливая беев, покоряя страны. Великий визирь свято верил, что Сулейман — абсолютный центр этой вселенной, краеугольный камень. Убери камень — обрушится и храм. Но сейчас, глядя в бездонные, полные тревоги глаза женщины, которую он уничтожал бы с садистским упоением, Ибрагим осознал пугающую суть вещей. Краеугольным камнем был вовсе не угасающий султан. Основой империи был их противоестественный, больной, искрящийся от напряжения симбиоз. Они с Хюррем представляли собой два противоположных полюса магнита. Эта непрерывная, изматывающая вражда служила вечным двигателем: она заставляла Хасеки плести гениальные интриги, а его — с не меньшей гениальностью их разрушать. Их взаимная ненависть была тем самым углём, что бросали в топку государственных костров, не давая им окончательно затухнуть. — Значит, мы и есть эта империя, — протянул Ибрагим, медленно пробуя жуткую мысль на вкус. Горькую, разъедающую, как тот самый мышьяк в эликсире Джабира. — А не он. Хюррем судорожно втянула воздух. Её поразила даже не дерзость заявления — фатализм, прозвучавший в его баритоне. Её пальцы с такой силой впились в ветхий бархат дивана, что ткань угрожающе затрещала. Они только что, вслух, совершенно не боясь гнева Падишаха или кары Божественной, переступили черту, за которую не заходят даже перед лицом палача. Сорвали покровы с самой опасной тайны: великий Сулейман Великолепный был их щитом. Огромным, сияющим талисманом, закрывающим их друг от друга. Стоит талисману разбиться, и накопленная за годы энергия их противостояния сотрёт Топкапы в пыль. — Ты чудовище, — выдохнула Хюррем. Это было вовсе не осуждение — озвучивание непреложного факта, такого же правдивого и неизменного, как отметки звездочёта на карте о появлении кометы, несущей гибель. — Как и Вы, госпожа, — немедленно парировал Ибрагим. Он сделал короткий шаг навстречу. Непозволительно близко. Настолько, что Хюррем физически ощутила исходящий от его кафтана запах морозной ночи, жжёных трав и дорогого табака, кажется. — Взгляните на нас, — его голос понизился до вибрирующего шёпота. — Мы заперты перед вратами смерти. Наш господин уходит во тьму, а мы не молимся о спасении его души — мы стоим здесь, и хладнокровно прикидываем, как ловчее перерезать друг другу глотки. В этом кроется наша истинная природа, не правда ли? Разница между нами лишь в одном: я принимаю это как Божье проклятие, а Вы несёте как терновый венец. — Твой ум помутился от страха, Паша. — Хюррем плавно поднялась на ноги. Движение вышло текучим, обманчиво-мягким, напоминавшим скольжение змеи. Оказавшись напротив него, миниатюрная, хрупкая, она в этот миг казалась выше массивных колонн зала. — Я тоже воспринимаю это как тяжкий крест. Мои силы на исходе. Я устала предвосхищать твои удары, устала спать вполуха — встречу ли смерть сегодня? Каждую ночь, Ибрагим. Каждую ночь я задаю себе этот вопрос. А в такие страшные ночи, как эта, я ловлю себя на мысли: пусть уже снизойдёт ангел смерти и разрубит наш гордиев узел, кто бы из нас ни захлебнулся кровью. Ибрагим неотрывно смотрел на неё сверху вниз. В неровных бликах пламени ему на миг показалось, что бледная кожа госпожи светится изнутри болезненным, мёртвенным светом, проявляя крупные искры на щеках —может, то были незаметные дорожки от слёз? Визирь тяжело сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Неужели Вы испытали бы долгожданное облегчение, забери Всевышний мою душу до рассвета? — вопрос сорвался с его губ внезапно, прозвучав интимно и странно, совершенно не подобая моменту. Не угроза всесильного визиря, а пытливый интерес исследователя, заглядывающего в бездну. Хюррем замерла. Отточенный годами инстинкт самосохранения отчаянно требовал промолчать или бросить колкость, однако, усталость и странная магия этой ночи сломали замок на её губах. — Нет, — голос госпожи едва заметно дрогнул. — Я бы задохнулась от скуки. Я бы возненавидела саму свою жизнь, лишённую твоей огромной, всеведующей тени. Знаешь, Ибрагим…Сулейман любуется отражением своей собственной нежности во мне. Ты же видишь мои окровавленные когти, мою жестокость и, быть может, мою душу, пропитанную грязью и нечистотами. Ибрагим едва заметно отшатнулся, словно она наотмашь ударила его по лицу хлыстом. Фраза прожгла его броню насквозь. Долгие годы он пытался найти удовлетворение в перекройке карт мира, в трактатах Ибн Сины, в высокомерной переписке с королями Европы. Но лишь здесь, в бесконечных, изматывающих дуэлях с этой непокорной рабыней, его кровь по-настоящему вскипала. В ней он находил своё собственное кривое, искажённое до неузнаваемости зеркало. Внезапный звук, донёсшийся из-за султанских дверей, заставил их обоих вздрогнуть. Сдавленный, булькающий стон, за которым последовал грохот упавшего на плиты медного таза и торопливое бормотание лекарей. Хюррем инстинктивно рванулась вперёд, её рука потянулась к металлической ручке. Ибрагим перехватил её запястье. Его широкая ладонь сомкнулась на тонкой кости, причиняя острую боль. — Стойте, — прошипел он ей в самое лицо, обдавая горячим дыханием. — Если Вы переступите этот порог, и он испустит последний вздох у Вас на глазах, Совет обвинит именно Вас. Скажут, что Вы отравили его или задушили, колдуя над телом. Не смейте двигаться. Ждите здесь, вместе со мной. Госпожа замерла, прерывисто дыша. Его длинные пальцы по-прежнему намертво сжимали её руку. В обычное время любое физическое прикосновение между ними было немыслимо, запрещено строже, чем любое другое преступление. За один этот жест Ибрагим мог лишиться головы. Но сейчас она даже не пыталась вырваться. В этой хватке крылось не человеческое участие, а жёсткая сцепка двух стальных шестерёнок. Без этого грубого, болезненного давления механизм их мира разлетелся бы на куски. Они простояли так то ли долгие полчаса, то ли целую вечность. В коридоре воцарилась вакуумная тишина, что предшествует первым лучам солнца. Ибрагим давно разжал пальцы, но ни один из них не сдвинулся с места. Они продолжали стоять плечом к плечу, устремив пустые взгляды на сложные арабески дверной резьбы. — Если он откроет глаза, — произнесла Хюррем ровным, почти гипнотическим тоном, — я клянусь памятью отца, что отступлюсь. Перестану рыть ямы Мустафе. Ибрагим издал короткий, безрадостный смешок. — Какая дешёвая ложь, Хюррем-султан. Вы лжёте мне в лицо даже сейчас, стоя практически на смертном одре. Ибо, если он закроет глаза навсегда, Вы отдадите приказ удавить Мустафу в тот же час, когда тело Повелителя омоют для погребения. — А ты? — она медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по его профилю — резкому, искажённому усталостью и неровными тенями. — Ты не пощадишь моих шехзаде? — Я отдам приказ не задумываясь. Ради сохранения династии и избежания смуты. В их коротком обмене фразами отсутствовала привычная злоба — осталась лишь ясность ума перед неизбежностью. Карты были вскрыты. Любовь к Сулейману сжигала их обоих изнутри, но инстинкт выживания стоял на несколько ступеней выше. Двери резко распахнулись, ударившись о каменную стену. На пороге возник старый лекарь Яхья. Седая борода лекаря сбилась на бок, лоб покрывала густая испарина, одежда перепачкалась кровью и травяными мазями, но выцветшие глаза сияли лихорадочным триумфом. — Эликсир сотворил чудо, — выдохнул старик, обеими руками цепляясь за дверной косяк, чтобы не упасть от истощения. — Лихорадка сломлена. Жар стремительно падает. Милосердный Творец услышал наши молитвы. Повелитель будет жить! Он погрузился в сон, глубокий и безмятежный. Кризис миновал, о Хасеки-султан, о Великий визирь! Воздух со свистом, напоминающим рыдание, вырвался из лёгких Хюррем. Её колени подогнулись, она пошатнулась, грубо ухватившись за подлокотник дивана. Ибрагим же, напротив, мгновенно выпрямил спину. Казалось, с его могучих плеч сбросили огромную плиту. Он на долю секунды прикрыл глаза — в этом жесте не читалось благодарственной молитвы, скорее, это была мгновенная пересборка самого себя. Возвращение доспехов Великого визиря на привычное место. — Я должна увидеть его. Прямо сейчас, — голос госпожи вновь обрёл твердость, Хюррем смахнула с лица невидимую паутину слабости и шагнула к двери. — Остыньте, — Ибрагим преградил ей путь. Голос вновь налился металлом, обретя привычную, давящую интонацию главнокомандующего. — Сейчас туда нельзя. В покоях нечем дышать от едкого дыма и снадобий. Лекарь ясно сказал: больному требуется абсолютный покой и чистый воздух. Возвращайтесь в свои покои, госпожа. Следует хорошо отдохнуть. Я лично прослежу за сменой стражи и отправкой вестей в провинции. Хюррем смерила его долгим, пронизывающим взглядом. В её потемневших глазах смешалось странное, сложное чувство — огромная, всеобъемлющая благодарность за жизнь султана переплеталась с горечью разочарования. Всего минуту назад они были двумя колоссами, удерживающими обрушивающееся небо, а теперь — вновь стали подозрительным сановником и властолюбивой женой. Окно искренности захлопнулось. — Как пожелаешь, — бросила она, отворачиваясь. Усталость навалилась на неё тяжёлым плащом. — Я пройду через малый коридор у бань. Там никого нет. Ибрагим лишь коротко кивнул, уже разворачиваясь к лекарю и начиная отдавать сухие распоряжения о дезинфекции помещений и усилении охраны внешнего периметра дворца. Хюррем, плотнее укутавшись в шерстяную шаль, шагнула в зев плохо освещённого коридора, ведущего прочь от лазарета. В этом крыле дворца было сыро и почти темно. Госпожа быстро прошла мимо высокой алебастровой колонны, за которой зиял чёрный провал крутой винтовой лестницы. На каменных стенах чадили лишь два редких факела, их рыжее пламя беспокойно металось от гуляющих сквозняков, отбрасывая на пол дёргающиеся, гротескные тени. Хюррем ускорила шаг — ей физически хотелось содрать с себя пропахшую лекарствами одежду, смыть липкий пот страха, ворваться в опочивальни детей и до боли прижать к груди Мехмеда и маленькую Михримах. Сгусток мрака за колонной неуловимо шевельнулся. Хюррем, измотанная сутками бессонницы и нервным истощением, не успела среагировать на движение. Она лишь уловила лёгкий шорох ткани и резкий, удушливый запах ладана, густо смешанный с сандалом — сложно было узнать, кому принадлежал этот аромат. Показалось, будто две руки с силой ударили её в спину — нет, острый наконечник деревянной стрелы врезался между лопаток, что заставило ноги подогнуться, а тело — свалиться вниз. Поражение не было смертельным, но оно было резким и неожиданным. Хюррем, потеряв опору, отчаянно вскрикнула. Госпожа взмахнула руками, пытаясь зацепиться ногтями за гладкий мрамор стены, но пальцы соскользнули, оставив лишь царапины. С глухим, тошнотворно-мягким стуком её тело рухнуло на каменные ступени и кубарем покатилось во тьму. Острый, безжалостный край последней ступени с влажным хрустом встретился с её виском. Ослепительная вспышка белого света разорвала тьму перед глазами — и сознание мгновенно погасло. На верхней площадке на секунду мелькнул подол атласного платья цвета граната, кажется, достаточно редкого оттенка — быть может, это был лишь плод угасающего сознания Хюррем-султан. Раздался торопливый, шелестящий звук удаляющихся шагов. И вновь повисла мёртвая тишина. Ибрагим, всё ещё стоявший в проёме лазарета, услышал крик. Резкий, пронзительный, оборвавшийся так же внезапно, как струна на перетянутой скрипке. В ту же секунду кровь отхлынула от его лица. Тело сработало быстрее разума —Ибрагим рванулся в затемнённый коридор, на ходу отбрасывая мешающий плащ. У самого подножия винтовой лестницы, неестественно изломанной куклой лежала женщина. Дрожащий свет далёкого факела выхватывал из мрака лишь изящную щиколотку в расшитой туфельке и густую лужу медных волос, разметавшихся по холодному камню. Рядом с головой быстро расползалось тёмное, густое пятно. Великий визирь замер, тяжело дыша. Воздух в лёгких превратился в битое стекло. Сердце ударилось о рёбра и на мгновение остановилось. Паники или ужаса Ибрагим-паша не ощущал. В его груди клокотала ярость и осознание, что прямо на его глазах, на его шахматной доске кто-то осмелился смахнуть королеву. Кто-то возомнил себя Богом в его дворце. — Стража! — рёв Ибрагима потряс каменные своды Топкапы, многократно усиленный эхом, заставив вздрогнуть даже глухих евнухов в дальних покоях. — Оцепить всё крыло! Никому не двигаться! Он в три шага преодолел ступени, падая на колени прямо в каменную крошку и пыль, совершенно не заботясь о драгоценном кафтане. Сердце бешено колотилось, пока он тянулся к её шее. Великий визирь до одури боялся повернуть голову своей госпожи и увидеть то, что слишком часто видел при осаде крепостей — раздробленный череп. Но едва его пальцы коснулись тонкой кожи на горле, он ощутил слабую, рваную пульсацию. Хюррем дышала. Прерывисто, с тихим свистом на выдохе, но дышала. На её виске стремительно наливалась багрово-синяя гематома, из рассечённой кожи сочилась алая кровь, пачкая узор тюльпана на плитке. Позади уже грохотали коваными сапогами янычары личной охраны Паши. Свет десятка факелов залил лестницу, осветив страшную картину. — Найти… — Ибрагим медленно повернул голову к застывшим от ужаса стражникам. — Прочесать каждый угол. Взять всех женщин, евнухов, калф, кто находился в этой части дворца. Каждую рабыню, кто дышал одним воздухом рядом с покоями Махидевран-султан. Всех — в темницу. Поднять на дыбу. Ломать кости, пока не заговорят! Я вырву язык той змее, что сделала это, даже если придётся вспороть брюхо половине гарема! Выполнять! Стражники с лязгом оружия бросились исполнять приказ. Ибрагим вновь перевёл взгляд на бесчувственное лицо Хюррем. В неровном свете огня, с разметавшимися волосами и окровавленным виском, она казалась просто юной, бесконечно уставшей и уязвимой женщиной. Исчезла всемогущая Хасеки. Исчезла безжалостная интриганка. Исчез его главный враг. — Ты не умрёшь, — прошептал Ибрагим, низко склоняясь над ней. Он не пытался воззвать к Создателю, помолиться и попросить о спасении. Ибрагим отдал непререкаемый приказ — быть может, самый отчаянный приказ в его жизни. — Слышишь меня? Ты не имеешь права умереть так жалко и глупо. Мы не закончили наш разговор, — он переходил на крик, силясь услышать хоть какой-то ответ. — Мы не завершили нашу войну… Дыши. Он бережно подвёл руки под её спину и колени, легко, почти не чувствуя веса, отрывая от каменного пола. Хюррем была невероятно лёгкой, словно иссохшая ветвь платана. Ибрагим развернулся и понес её вверх по лестнице, прямо в тот самый лазарет, где только что чудом избежал смерти Сулейман. Порочный круг замкнулся. Эликсир Джабира помог одному спасителю империи, чтобы тут же потребоваться другому. Ибрагим шёл по коридору, прижимая к груди окровавленную Хюррем, и чувствовал, как его собственное сердце бьётся тяжело и гулко, отбивая совершенно новый ритм. Не от внезапно вспыхнувшей любви или жалости, а от абсолютного осознания того, насколько правы они были полчаса назад в том полумраке. Они двое и есть эта империя. И стоит одному из них исчезнуть во тьме, как второму будет незачем встречать рассвет. Ибо, жизнь, лишённая этого смертоносного, великого противостояния — не жизнь вовсе, а лишь медленное гниение в пустоте.