Глава 6. Музыка сфер.

«Звёзды говорят на языке, который понимают лишь те, кто разучился слышать слова».

Весна — лето 1532 года. Покушение на Хасеки Хюррем-султан стало притчей во языцех прежде, чем успела остыть зола в дворцовых очагах. Слухи, ядовитые и всеобъемлющие, расползались по извилистым садовым дорожкам Топкапы, обрастая невероятными, фантастическими подробностями. Одни говорили о тонкой стреле, пропитанной ядом кураре, другие божились, что видели тень, сотканную из ночного мрака, третьи шептались, поминая чудесное спасение госпожи волей самого Аллаха. Находились и те, кто вполголоса утверждал, будто рыжеволосая дьяволица сама инсценировала нападение, дабы окончательно втоптать в грязь своих недругов. Иные с уверенностью кивали в сторону Махидевран. Наименее сведущие искали след персидского шаха. Ибрагим-паша не тратил время на догадки. Он был уверен. И дело было не в холодном расчёте, а в интуиции, что неизбежно вырабатывается за годы балансирования на вершине власти. Это была Махидевран. Отвергнутая черкешенка, что несколько месяцев назад с маниакальным блеском в глазах подвигала к нему ларец с «Аквой Тофаной». Тогда он сразу отказался от её предложения, и она, казалось, смирилась с поражением. Однако, Махидевран обладала упрямством падающей воды, способной со временем проточить даже камень. Визирь лично взялся за расследование. Он упрямо твердил себе, что делает это не из сокрытой заботы о безопасности Хюррем, а исключительно руководствуясь государственной необходимостью. Ибо, если мать наследного шехзаде в самом деле отдала приказ пролить кровь матери младших принцев, династия уже дала трещину у самого основания. Сыск вёл Чавуш-баши — главный палач Порога Счастья, человек с каменным лицом, лишённом любых эмоций, кроме профессиональной сосредоточенности.  Ибрагим расположился поодаль, в глубоком кресле, растворившись в густой полутени подземелья. Он не проронил ни слова —  только лишь впитывал информацию. В пыточном подвале пахло вековой сыростью, плесенью и чужим страхом. На грубом деревянном табурете, со стянутыми за спиной руками, сидела Фахрие-калфа — старшая прислужница Махидевран-султан. Женщина, преданная своей госпоже до последнего вздоха, отдавшая служению ей пятнадцать лет жизни. Её лицо сливалось по цвету со стенами, но упрямый подбородок был высоко вздёрнут. Она ещё не знала наверняка, в чем её обвиняют, но леденящее предчувствие смерти уже сковало её сердце. — Назови своё имя и должность, — голос Чавуш-баши прозвучал бесцветно. — Фахрие, господин, дочь Абдуллы. Старшая калфа при покоях госпожи Махидевран-султан, — голос женщины не дрогнул. — Известна ли тебе причина, по которой ты здесь находишься? — Нет, ага. Дознаватель неспешно, заложив руки за спину, прошёлся перед пленницей. — Вчера, в сумерках, в коридоре Мраморного павильона неизвестный выпустил отравленную стрелу в Хасеки Хюррем-султан. Тебе известно об этом? — Известно, ага. Эта весть облетела весь дворец. — Убийца в наших руках. Его имя — Юсуф, он янычар Второго корпуса, — Чавуш-баши остановился вплотную к Фахрие. — При обыске в его казарме мы обнаружили золото. Пятьдесят полновесных акче. Сумма, немыслимая для простого воина. Нам известно происхождение золота. Фахрие хранила молчание. Лицо её по-прежнему ничего не выражало, но связанные руки предательски дрогнули. — Золото передала ему женщина, — ровно продолжил следователь. — Женщина из султанского гарема. Густая вуаль скрывала её лицо, но янычар в точности запомнил её голос. И её перстень, — он выдержал театральную паузу. — Серебряный перстень с отпечаткой в форме раскрытого тюльпана. Точно такой же, какой носишь ты, Фахрие, и прочие доверенные слуги твоей госпожи. — Вы ошибаетесь, — произнесла Фахрие, но на этот раз в её голосе проскользнула предательская трещина. — У меня нет такого перстня. Я обронила его ещё два месяца тому назад. — Обронила? — Чавуш-баши иронично приподнял бровь. — И кому же ты доложила о пропаже казённой вещи? — Никому. Я надеялась отыскать его своими силами. — Как удачно сложилось, — он сделал едва уловимый знак помощнику. Тот шагнул из мрака, держа в руках небольшую шкатулку. На потёртом бархате покоился серебряный перстень с тюльпаном. — Узнаёшь? Лицо Фахрие приобрело цвет пепла. — Я... не могу сказать наверняка. Я не уверена. — Что же…, — продолжил Чавуш-баши. — Эта вещь была найдена в сундуке Юсуфа. Рядом с кошельком. Кошельком, в шнурок которого вплетены длинные, тёмные женские волосы. Прикажешь лекарям сличить их с твоими? В подземелье повисла густая тишина, прерываемая лишь судорожным, хриплым дыханием Фахрие. На её висках выступили крупные капли холодного пота. Ибрагим подался вперёд, выходя из тени. Впервые за время допроса его голос нарушил мрак помещения: — Фахрие-калфа, — произнёс он обманчиво мягко, почти с отеческим сочувствием. — Твои годы во дворце не прошли даром. Ты прекрасно осведомлена о методах дознавателей, а посему понимаешь, что рано или поздно твой язык развяжется. Это лишь вопрос применённых инструментов и времени. К чему бессмысленно продлевать свои мучения? Служанка подняла на него затравленный взгляд. На её ресницах дрожали слёзы. — Мне нечего Вам сказать, Паша, — прошептала она. — Есть, — Ибрагим медленно поднялся и подошёл к ней непочтительно близко. — И я прекрасно осведомлён об этом. Но, я также понимаю, что ты — всего лишь слепое орудие. Не твоего ума это дело, и не из твоего кармана платили янычару. Тебя просто попросили об одолжении, не так ли? Фахрие стиснула зубы. — Госпожа попросила тебя о мелкой услуге, — продолжил Великий визирь тихим, проникающим в душу шёпотом. — Пустяк для преданной годами служанки. Передать тугой кошелёк. Назначить встречу. Мелочь, в которой ты просто не смела отказать. Пятнадцать лет ты служишь ей верой и правдой, ты качала колыбель шехзаде Мустафы, ты стала частью её плоти и крови. И тогда, ты рассудила: «Это всего лишь монеты, всего лишь просьба». Ты даже не подозревала, что эти деньги — плата за кровь. Или... — он резко склонился, заглядывая в расширенные от ужаса зрачки, — ты знала? — Нет! — крик вырвался из горла Фахрие, словно из раненой птицы. — Нет, господин, клянусь Всевышним, я не ведала об этом! Госпожа уверяла, что это награда для стражи, поощрение за бдительность! Она сказала — это дар янычарам, дабы они надёжнее стерегли покой гарема! Я ничего не знала о покушении! Ибрагим медленно выпрямился. Воздух в подземелье застыл. Чавуш-баши многозначительно переглянулся со своим помощником. — Госпожа, — ледяным тоном повторил Ибрагим. — Ты упомянула «госпожу». Произнеси её имя вслух. Фахрие зашлась в крупной дрожи. Слёзы непрерывным потоком хлынули по её впалым щекам, оставляя грязные дорожки размытой сурьмы. — Я не смею... — рыдала она. — Она велит казнить меня... Уничтожит всю мою семью... — Ты уже приговорила себя к смерти, — безжалостно припечатал Ибрагим. — В тот самый миг, когда согласилась на эту услугу. Единственное, что в твоей власти сейчас — это спасти свою семью от погибели. Говори имя, иначе я отдам тебя в руки Чавуш-баши, и твоя мольба о пощаде потонет в криках. Фахрие зажмурилась, словно ожидая удара. Её губы беззвучно прошептали молитву. А затем, сорвавшимся, хриплым шёпотом она произнесла: — Махидевран-султан. Ибрагим-паша сквозь зубы втянул сырой воздух. Этот ответ не стал для него сюрпризом, но само звучание этого имени под сводами пыточной больно ударило его. Долгое время Великий визирь считал Весеннюю Розу союзником — неразумным, однако, удобным. Её сын, старший шехзаде, был прямой и, самое главное, безопасной дорогой к власти. Вот только в эту минуту ни их шаткий союз, ни сокрушающая власть более значения не имели. — Зафиксируйте, — бросил он писарю, застывшему в углу. — Чистосердечное признание. Допрос завершён. Он резко развернулся и направился к выходу, не удостоив пленницу даже взглядом. За его спиной раздавались глухие, отчаянные рыдания Фахрие, осознавшей свой приговор. На какую-то долю секунды Ибрагиму стало жаль эту сломанную женщину. На долю секунды. Впереди его ждало самое изматывающее. Ему предстояло решить, как распорядиться этой правдой. Махидевран-султан — мать старшего, наследного шехзаде. Официально обвинить её в организации убийства означало бросить несмываемое пятно на самого Мустафу. Это означало спровоцировать разрушительную гражданскую войну немедленно, не дожидаясь смерти Сулеймана, и собственноручно обратить в прах всё, что он, Великий визирь, с таким трудом возводил годами. Но скрыть это преступление...  Это означало оставить убийцу безнаказанной. Означало оставить Хюррем — и её детей — под постоянно занесённым кинжалом. В памяти непрошеным видением всплыла та душная ночь в лазарете. Неровный свет свечи, пляшущий на бледном, искажённым от ожидания лице Хюррем. Её пророческие слова: «Если он уйдёт, мы уничтожим друг друга» Она была абсолютно права. И прямо сейчас в его руках находилось идеальное оружие, способное уничтожить её главного, смертельного врага. Того, кто дерзнул покуситься на её жизнь. Почему же его рука дрогнула? Он шагал по бесконечным дворцовым коридорам, не замечая встречных, а мысли его были чернее безлунной ночи.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

На протяжении трёх долгих дней результаты дознания держались в строжайшем секрете. Три дня Ибрагим тянул с окончательным решением, формально ссылаясь на нехватку доказательств. Но доказательств было с избытком: их с лихвой хватило бы, чтобы отправить черкешенку в пожизненную ссылку, а её верную служанку — на плаху. Истинная проблема крылась вовсе не в уликах. Проблема глубоко пустила корни в нём самом. Его острый аналитический ум просчитывал комбинации на десять ходов вперёд. Если он сейчас сотрет Махидевран в порошок, Хюррем останется абсолютно полновластной, единственной хозяйкой гарема. Её колоссальное влияние на Сулеймана лишится последних преград и станет воистину безграничным. Путь её сыновей к трону будет расчищен. А он, Ибрагим, собственноручно лишит себя единственного противовеса, способного хоть как-то сдерживать растущее могущество Хасеки. Однако, если он оставит Махидевран в покое... если он уничтожит протокол допроса... он навсегда запятнает себя соучастием. Станет тем, кто молчаливо позволил угрожать жизни женщины, с которой был незримо связан. Эта дилемма не имела правильного решения. Любой выбранный путь вёл к катастрофе. На исходе третьего дня он вызвал в свой кабинет Чавуш-баши. — Протокол, — коротко бросил визирь, протягивая руку. Мужчина бесшумно положил свиток на стол.  Ибрагим пробежал взглядом по ровным строчкам. Исповедь Фахрие-калфы, задокументированная слово в слово. Вещественное доказательство — перстень и кошелёк с монетами. Показания подкупленного янычара. Безупречное дело. — Этого достаточно, — произнёс он, не поднимая глаз. — А теперь, впитывай каждое моё слово — следствие прекращено. Брови Чавуш-баши едва заметно поползли вверх — это был максимум удивления, который мог позволить себе человек его профессии. — Господин? — Янычар Юсуф примет смерть за покушение на члена Династии. Фахрие-калфа отправится в пожизненную ссылку в глухой санджак — она признана виновной лишь в передаче золота, не ведая о преступном умысле. — Ибрагим выдержал тяжёлую паузу. — Имя Махидевран-султан в этом деле не фигурирует. — Но, господин Великий визирь, Фахрие указала на неё... — Я повторяю: в протоколе больше нет никаких имён, — голос Ибрагима лязгнул металлом. — Ты всё понял? Чавуш-баши медленно, с пониманием кивнул.  — Ваша воля будет исполнена. — И ещё одно, — Ибрагим понизил голос до шёпота. — Махидевран-султан должна узнать о том, что именно я предал это дело огню. Не из официальных фирманов — она их не читает. Передай это через проверенных людей. Пусть она отчётливо осознаёт, что обязана мне своей никчёмной жизнью. И пусть эта мысль не дает ей спать. — Как прикажете, господин. Когда Чавуш-баши растворился за дверью, Ибрагим остался наедине с собой. Он неподвижно сидел в кресле, гипнотизируя взглядом языки пламени в камине, и мучительно пытался понять, не совершил ли он самую главную ошибку в своей жизни. Он сохранил жизнь Махидевран. Но во имя чего? Ради хрупкого политического баланса? Ради сохранения иллюзорного противовеса растущей мощи Хюррем? Или же истинная причина крылась в том, что, уничтожив Махидевран, он был бы вынужден признать окончательную, безоговорочную победу Хюррем. Признать, что она стала неуязвимой. А этого его гордыня вынести не могла. Не сейчас. Особенно после той ночи в лазарете, когда он балансировал на грани правды, в которой до смерти боялся признаться даже самому себе. «Ты жалкий трус, — прошипел его внутренний голос. — Трус, Ибрагим. Ты до одури боишься остаться с ней на шахматной доске один на один, без спасительного буфера. Боишься, что, лишившись общего внешнего врага, вы сотрёте друг друга в пыль. Или — что пугает тебя до судорог — вообще перестанете быть врагами». Он резко тряхнул головой, отгоняя эти ядовитые, разъедающие разум мысли. Жребий брошен. Пути назад нет.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Знойное лето 1532 года увенчалось для империи грандиозным триумфом. Сулейман Кануни возвращался из изнурительного венгерского похода, овеянный немеркнущей славой.  Неприступная крепость Кёсег, долгое время истекавшая кровью, но не сдававшаяся, наконец пала под натиском Османов, и прямая дорога на Вену вновь была открыта.  Столица ликовала: грохотали боевые барабаны, небо сотрясали пушечные залпы, дервиши кружились в экстатическом трансе на площадях, а глашатаи до хрипоты зачитывали победные фирманы, прославляя мощь Падишаха. Ибрагим-паша, лично возглавлявший левый фланг огромной армии, покрыл своё имя неувядаемой славой. Его стремительная кавалерия в щепки разнесла венгерский авангард, захватив стратегически важный обоз с провиантом и вражескими знамёнами, а сам эрцгерцог Фердинанд чудом избежал плена. Узнав о масштабах успеха, Сулейман перед всем войском провозгласил Ибрагима «истинным львом Порога Счастья» и собственноручно вручил ему саблю, рукоять которой была усыпана отборными рубинами. Пиршество в честь победоносного возвращения закатили в Большом зале Дивана. Столы сгибались под тяжестью кулинарных шедевров: целиком запечённые на вертелах бараны, фаршированные душистым шафраном и фисташками; горы рассыпчатого плова с изюмом и кедровыми орешками; тающая во рту халва, истекающая диким мёдом; огромные блюда, заваленные свежими фруктами из султанских садов. Дорогое вино текло рекой — Сулейман, будучи правоверным, в дни величайших торжеств всё же дозволял себе и своему ближнему кругу ту слабость, что в обычные дни каралась плетьми. Ибрагим пил больше всех присутствующих. Восседая по правую руку от своего Повелителя, с раскрасневшимся от хмеля лицом и неестественно блестящими глазами, он принимал непрерывный поток славословий от визирей. Второй визирь, Ахмед-паша, с насквозь фальшивой улыбкой поднимал кубок за его долголетие; главный казначей Мустафа-челеби декламировал витиеватые стихи, воспевающие его полководческий успех. Даже суровый шейх-уль-ислам, яростный противник винопития, снисходительно улыбался в бороду — в эту ночь прощалось многое. Лишь один человек в этом огромном зале не прикасался к кубку и не изображал радости. Хюррем-султан, скрытая за густой резьбой деревянной ширмы женской половины, не сводила глаз с празднества. От её проницательного взгляда не ускользало ничего. Она видела, как Ибрагим с маниакальным упорством осушает кубок за кубком. Видела, как его дежурная улыбка с каждым глотком становится всё более натянутой и горькой. Видела, как за маской весёлости скрывается нечто надломленное, нечто такое, чего в упор не замечали опьянённые льстецы. Она знала этого человека слишком хорошо, чтобы обмануться. Он пил не от триумфа — лишь для того, чтобы утопить в вине какую-то невыносимую мысль. Махидевран на торжестве не присутствовала. Хюррем уже была осведомлена — через связку прикормленных евнухов — о тайном допросе Фахрие-калфы и о том, как стремительно и грязно было замято это дело. Черкешенка избежала заслуженной кары. И этот факт говорил лишь об одном: Ибрагим-паша вновь прикрыл её своим телом. «Но почему? — этот вопрос разъедал мозг Хюррем, пока она гипнотизировала фигуру визиря сквозь ажурную ширму. — Почему ты упорно защищаешь ту, что пыталась стереть меня с лица земли? Какую дьявольскую игру ты ведёшь, Ибрагим?» Пиршество гудело до поздней ночи. Когда гости, пошатываясь, начали разбредаться, Ибрагим тяжело поднялся из-за стола.  Отмахнувшись от услужливых рук евнухов, он направился к себе. Паша был уверен, что идет твёрдо и ровно, но на деле его шатало от стены к стене, и на лестнице он чудом избежал падения. В полумраке кабинета его ожидал Рустем — молодой, неприметный ага, подаренный ему султаном год назад. Рустем отличался тихим нравом, абсолютной незаметностью и изворотливым умом. Ибрагим не подозревал, что этот безликий юноша уже два года вёл тайную, зашифрованную переписку с Хасеки, скрупулёзно докладывая ей о каждом вздохе Великого визиря. Паша допускал наличие крыс в своей канцелярии, но его подозрения всегда падали на других.  Рустем же был идеален — слишком услужлив, слишком незначителен, чтобы вызывать опасения. — Мой господин, — Рустем почтительно склонился, — желаете ли Вы отойти ко сну? — Нет, — Ибрагим мешком рухнул в кресло, тяжело дыша. — Я желаю писать. — Донесение, господин? Или приказ? — Ни то, ни другое, — губы Ибрагима искривила хмельная усмешка. — Я буду писать звёздам. Рустем едва заметно моргнул, но не проронил ни слова. Он бесшумно поставил перед визирем чернильницу, положил стопку пергамента и отточенный калам. Ибрагим взял перо, уставился на девственно-чистый лист и замер, словно поражённый молнией. Хмель разбил замки на тех дверях его души, которые в трезвом состоянии охранялись строже султанской казны. Все эти долгие месяцы, прошедшие с той безумной ночи в лазарете, он жил с разъедающим чувством, которому не находил объяснения. Он не мог поделиться им с Хатидже — её хрупкий, возвышенный мир просто не вместил бы этой грязи. Не мог излить душу Сулейману — это стало бы величайшим, непростительным предательством. Он не смел признаться в этом даже самому себе, ибо, такое признание означало бы полное, безоговорочное крушение иллюзии контроля над собственной жизнью. Но звёздам можно доверить всё. Холодные, далёкие звёзды не умеют предавать или осуждать. Не умеют наказывать. Его рука дрогнула, и он начал писать — аккуратно, с трудом выводя каждую букву, но уже не в силах остановиться. «Древние мудрецы писали о Музыке Сфер. Они верили, что небесные светила, совершая свой предначертанный путь, издают звуки, недоступные нашему несовершенному слуху, но сплетающиеся в абсолютную, божественную гармонию. Мы глухи к этой музыке, ибо, привыкаем к ней с первого вдоха, как жители побережья привыкают к рокоту прибоя. Но порой, в редчайшие, пронзительные моменты абсолютной ясности — на стыке ночи и дня, после изнурительной молитвы или стоя на краю собственной смерти — человек внезапно обретает способность её услышать. И в этот миг ослепительного прозрения он понимает всё. Понимает истинный смысл своего существования. Осознает, что все его великие амбиции, страхи и победы — не более , чем жалкая пыль на ветру. Остается лишь эта музыка. И она невыносимо прекрасна...» Он исписывал лист за листом. Размышлял о том, что для вечности не существует ни титулов, ни золотых печатей. О том, что пред ликом бесконечности всесильный визирь и уличный попрошайка абсолютно равны. О том, что в этом мире существуют люди, которые, подобно небесным телам, притягиваются друг к другу сокрушительной, неодолимой силой, и никакие человеческие законы, никакие каменные стены и клятвы верности не способны искривить их орбиты. Ибрагим не вывел ни единого имени, но любой, кто обладал ключом к шифру его души, прочёл бы послание без труда. «Существуют звёзды, чья встреча была невозможна. Чьи пути пролегали в противоположных концах бесконечного неба. Одна родилась в огне востока, другая — в холоде запада. Но по неисповедимому, жестокому замыслу Творца они оказались на одной орбите. И ныне они обречены кружиться в этом вечном, изматывающем танце, не в силах ни столкнуться, ни разлететься в стороны. Ибо, их столкновение означало бы неминуемую гибель для обеих. А разлука оставила бы после себя лишь леденящую, безжизненную пустоту...» Отложив перо, он перечитал написанное —его глаза возбуждённо сияли. Затем он твёрдой рукой взял горящую свечу и поднёс край исписанного пергамента к огню. Рустем, застывший изваянием у двери, наблюдал за этой сценой с бешено колотящимся сердцем. Он не видел текста, но ему было достаточно видеть лицо Ибрагима — лицо человека, совершающего одновременно страшное святотатство и истовую молитву. Опытный шпион мгновенно понял: этот сгорающий кусок пергамента стоил дороже любых государственных секретов, посему, необходимо было заполучить его любой ценой. Ибрагим смотрел, как огонь пожирает его исповедь. Собрав невесомый пепел в широкую ладонь, он шаткой походкой подошёл к распахнутому окну и сдул чёрные хлопья в ночную темноту. Они закружились в лунном свете и бесследно растворились в прохладном бризе, дующем со стороны Босфора. — Запомни, Рустем, — произнёс визирь глухим, заплетающимся языком, не оборачиваясь. — Никогда... слышишь, никогда не позволяй мне брать в руки перо, когда я пьян. Если я потребую бумагу после вина — откажи мне, даже под страхом смерти. — Как прикажете, господин, — покорно, едва слышно отозвался ага. Ибрагим, опираясь на мебель, покинул кабинет. Спустя несколько минут из спальни донеслось ровное дыхание — хмель наконец-то взял верх над измученным разумом. Рустем остался один. Он бесшумно скользнул к рабочему столу. Взгляд его упал на чистый лист пергамента, лежавший на самом верху стопки. Абсолютно чистый. Ибрагим уничтожил своё послание, но... Мужчина внимательно прислушался к тишине спящего дворца. Он аккуратно вытянул второй лист — тот, что служил подложкой во время письма. Сильное нажатие калама оставило на нём слабые, едва различимые вдавленные следы. Прочесть текст невооружённым глазом было невозможно, однако, Рустем, обучавшийся в медресе при канцелярии, в совершенстве владел ремеслом старых писцов. Быстрыми, выверенными движениями он смешал в крошечной плошке угольную пыль с квасцами и мягкой кистью легко прошёлся по поверхности листа. Уголь послушно осел в микроскопических бороздках, медленно, словно по волшебству, проявляя спрятанные слова. Это не было идеальной копией — многие фразы терялись в размытых пятнах, буквы наплывали друг на друга. Но общий смысл проступал. «...небесные светила... издают звуки... божественную гармонию... моменты абсолютной ясности... человек понимает... смысл своего существования...» Его глаза жадно скользили дальше: «...чьё столкновение было невозможно... не в силах ни столкнуться, ни разлететься... столкновение означало бы гибель... безжизненную пустоту...» Рустем отложил кисть, чувствуя, как потеют ладони. Он был достаточно умён, чтобы не сложить эти фрагменты в единую картину. Проведя во дворце достаточное количество времени, изучив каждого визиря и пашу, он осознал: перед ним не просто философские излияния замутнённого разума. На первый взгляд — обыкновенное письмо. Вот только, к кому он взывал? Нет… не письмо. Это была обнажённая, кровоточащая исповедь.  Исповедь, искусно задрапированная в астрономическую метафору. Оставался нераскрытым лишь один вопрос — кому предназначался этот крик души? Имени не было, но... Рустем предполагал контекст. Два года он скрупулёзно фиксировал каждое слово, брошенное визирем в адрес Хасеки, каждый его взгляд. Он видел, как трансформировалась эта ненависть, приобретая извращённые формы. В руках молодого аги оказался порох и огонь разрушительной силы. Дилемма была проста: передать ли это в руки своей тайной покровительницы? Сомнения длились недолго. Хюррем-султан щедро оплачивала его услуги, перекрывая жалованье визиря втрое. Но что ещё важнее — её гнев был куда страшнее и изощрённее гнева Ибрагима. Рустем бережно свернул проявленный документ, спрятал его в глубоком рукаве и тенью растворился в коридорах спящего дворца.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Послание легло на стол Хюррем-султан следующим же вечером. Она отдыхала в своих покоях, когда преданная Нигяр-калфа с заговорщицким видом доложила: «От нашего человека». Хасеки привычным движением вскрыла неприметный тубус, извлекла свиток и развернула его на столике. Первое, что она испытала, пробежав глазами по строчкам — лёгкое раздражение. Метафоры о звёздах, планетах, какой-то музыке... Она искала между строк привычные зашифрованные данные о перемещении войск, о налогах или тайных встречах послов. Но чем дольше её взгляд скользил по неровным угольным буквам, тем медленнее она читала. «...понимает истинный смысл своего существования. Осознаёт, что все его амбиции, страхи и победы — не более, чем жалкая пыль...» «...люди, которые, подобно небесным телам, притягиваются друг к другу сокрушительной, неодолимой силой...» «...обречены кружиться в этом вечном танце, не в силах ни столкнуться, ни разлететься...» «...ибо, столкновение означало бы неминуемую гибель для обеих. А разлука оставила бы после себя лишь безжизненную пустоту...» Она перечитывала этот фрагмент снова и снова. Строчки расплывались перед глазами. В покоях стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Где-то в глубине ночного сада, разрывая тишину, выводил свои грустные трели соловей. Птица, в которой она когда-то увидела своё собственное отражение — пленницу в золотой клетке, поющую исключительно от безысходности — не от счастья. Хюррем-султан резко, словно пергамент раскалился в мгновение ока, отложила лист. Её изящные пальцы предательски дрожали. Однако, руки дрожат не только от страха или ярости. Иногда так дрожат руки человека, внезапно услышавшего то, чего он до смерти боялся услышать всю жизнь. И одновременно — то, чего подсознательно ждал каждый день. В этих строках не было банального, пошлого признания в любви. Ибрагим-паша скорее отрезал бы себе язык, чем написал: «Я люблю Хюррем-султан». Это понятие вообще не существовало в его лексиконе — ни по отношению к жене, ни к кому-либо ещё. Но этот текст был чем-то неизмеримо большим. Он безоговорочно признал их неразрывную, проклятую связь. Невидимая цепь, которую она физически ощутила на своих запястьях в ту ночь, стоя по другую сторону ложа умирающего султана. «Значит, мы и есть эта империя. А не он». Тогда, в лазарете, она убеждала себя, что ей почудилось. Что запах смерти, изматывающий недосып и животный страх сыграли с его разумом злую шутку. Но теперь... вот оно. Написанное его собственной рукой, вдавленное в пергамент с такой исступленной силой, что даже очищающий огонь не смог уничтожить этот след. «...не в силах ни столкнуться, ни разлететься...» Госпожа крепко зажмурилась. Перед внутренним взором мгновенно возникло его лицо, каким она видела его вчера сквозь резную ширму — раскрасневшееся от чрезмерных возлияний, с неестественно блестящими глазами. Он вливал в себя вино, чтобы заглушить мысли. А вернувшись во мрак кабинета, писал, чтобы не сойти с ума от тишины. «Мой бедный, несчастный враг, — пронеслось в её мыслях, полных неожиданной, острой горечи. — Что же нам теперь с тобой делать? Как жить с этой проклятой связью, которая душит нас обоих?» Она могла бы превратить этот клочок пергамента в смертоносное оружие. Достаточно одного слова, одного намёка Сулейману — и голова Ибрагима скатилась бы с плахи. За подобные философские изыскания, окажись они в чужих руках, казнили бы без долгих разбирательств. Однако, это послание было обращено к ней. Оно было о ней. И этот факт в корне менял правила игры. Хюррем не могла уничтожить его этим письмом. Ибо, уничтожить его сейчас означало бы вырвать с корнем часть собственной души. Ту самую часть, которая прямо сейчас перечитывала эти неровные строки с болезненно замершим сердцем. Ту часть, которая впервые за долгие, одинокие годы во дворце ощутила: в этой бескрайней пустыне абсолютной власти она больше не одна. Хюррем медленно подошла к своему тайному секретеру, извлекла из потайного ящика шкатулку — хранилище самого опасного компромата: копии писем иностранных послов, списки подкупленных беев, тайные договорённости. Она бережно, словно святыню, опустила угольный свиток на самое дно, надёжно спрятав его под кипой старых, не представляющих интереса дворцовых счётов. Заперев шкатулку на два оборота ключа, она долго, не шевелясь, сидела в кресле, впившись взглядом в ровное пламя свечи. «Я сохраню твою исповедь, Ибрагим, — думала она, протягивая руку к огню. — Я сберегу эту тайну до того самого дня, когда она станет нашим спасением. Или до того часа, когда она уничтожит нас обоих. Смотря, что наступит раньше».

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Следующим утром Великий визирь пробудился с раскалывающейся от боли головой и смутным, тревожным предчувствием, что накануне ночью он совершил нечто непоправимое. Он в панике бросился в кабинет, бегло оглядел рабочий стол, нашёл нетронутый, чистый лист пергамента — и с облегчением выдохнул, прикрыв глаза. Никакой исповеди не существовало. Он ничего не написал. Это был лишь дурной, хмельной морок. Всё под контролем. Ему было невдомёк, что всего в трёхстах шагах от его покоев, за толстыми стенами гарема, Хюррем-султан только что вновь открыла свою шкатулку и перечитала его слова. Перечитала лишь для того, чтобы убедиться: это не было игрой её воспаленного воображения. Это был не сон. Их беспощадная, изматывающая война продолжалась. Но, отныне, в арсенале Хасеки появилось тайное оружие невиданной мощи. Оружие, которое она никогда не сможет применить по назначению, ибо, его лезвие неизбежно пронзит её собственное сердце.