Глава 8. Сомнения падишаха.

«Клинок, которым ты безжалостно разишь врага, неизбежно становится продолжением твоей руки. Остерегайся — однажды эта сталь потребует плату твоей кровью»

Осень, 1533 год. Сулейман уловил перемены далеко не сразу. Впрочем, Повелитель мира вообще редко фиксировал тонкие душевные изменения в окружающих его людях. И дело крылось вовсе не в душевной слепоте или невнимательности монарха; просто в присутствии Падишаха люди редко позволяли себе быть собой. Перед ликом султана каждый, от распоследнего раба до Великого визиря, намертво приращивал к лицу маску. Эти маски были подогнаны с таким изощрённым мастерством, что со временем заменяли придворным вторую кожу, скрывая истинные мысли за толщей фальшивых улыбок и подобострастных поклонов. Однако, Сулейман Великолепный был проницательным мужчиной, страстным мужем. И, несомненно — верным другом. Первое, на что он обратил внимание — внезапная, несвойственная рассеянность Хюррем. Его рыжеволосая Хасеки, чей ум всегда был остер, как лезвие брадобрея, женщина, которая всегда находилась на три шага впереди в любой словесной дуэли, вдруг начала... замирать. Она могла часами сидеть у открытого окна, устремив потемневший взгляд куда-то сквозь геометрию султанского сада, сквозь манящие взгляд воды Босфора, сквозь само текущее время. Когда он, нежно касаясь её плеча, обращался к ней, она отвечала с крошечной, едва уловимой заминкой в полсекунды. Задержкой, невидимой для постороннего глаза, но оглушительной, бьющей по нервам для того, кто делил с ней ложе и мысли последние пятнадцать лет. — Ты выглядишь измотанной, душа моя, — негромко произнёс он однажды вечером, бережно накрывая её холодные пальцы своей горячей, широкой ладонью. — Тебе необходим глубокий покой. — Да, Повелитель, — отозвалась она, не сразу фокусируя на нём взгляд. — Покой. Тогда Хюррем-султан улыбнулась. Той самой сияющей, покорной улыбкой, предназначенной исключительно для него. Но интуиция Сулеймана, обострённая годами дворцовых войн, безошибочно просигнализировала: эта улыбка стала пустой. Словно за её безупречным фасадом отныне пряталось нечто колоссальное. Нечто такое, о чём она физически не могла — или панически не желала — говорить с ним. Второй тревожный звонок прозвенел с другой стороны — дерзость Ибрагима. И это была вовсе не та привычная, контролируемая непокорность, которую Паша порой позволял себе на заседаниях Дивана, защищая интересы государства, — к ней Сулейман давно привык и даже втайне поощрял, ценя искренность. Нет, это было нечто совершенно иное: Ибрагим стал немотивированно жёстче, в его словах зазвучала неконтролируемая резкость. Его блестящие шутки, всегда отличавшиеся тонким умом, теперь балансировали на грани откровенного цинизма и оскорбления. А его взгляд, всегда прямой, открытый и преданный, теперь иногда предательски ускользал в сторону, будто Паше было физически невыносимо смотреть в глаза своему Повелителю. — Ты стал мрачнее тучи перед грозой, брат мой, — задумчиво заметил Сулейман, когда они остались одни после заседания Совета, рассматривая карты новых провинций. — Какая тайная кручина грызёт твоё сердце? — Всего лишь выматывающая усталость, мой Повелитель, — сухо, не поднимая глаз от пергамента, отрезал Ибрагим. — Венгерский поход выпил из меня слишком много крови. Сулейман медленно кивнул. Объяснение звучало логично и правдоподобно. Однако, где-то глубоко внутри, в том самом сокрытом уголке подсознания, где обитает явление, именуемое проницательностью, не раз спасавшее его от отравленных кинжалов, шевельнулось липкое сомнение. Тем не менее, он волевым усилием подавил его, не дав развиться. Султан приучил себя абсолютно доверять своей любимой женщине и своему единственному другу. Безоговорочно. До последней капли крови. Потому что если в этом насквозь фальшивом мире нельзя доверять им двоим — то кому же тогда ещё?

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Касым-паша занимал должность третьего визиря. Третьего — а это означало, что он был извечно-унизительно третьим в очереди за султанской милостью, вечно прозябающим в густой тени могущественного Ибрагима и хитрого Ахмеда. Касым принадлежал к старой анатолийской знати, к той касте упрямцев, что с ностальгией вспоминали времена султана Селима Явуза и считали нынешний двор слишком... пёстрым. Слишком много безродных чужаков, слишком много наглых, не знающих своего места выскочек. Он открыто, до скрежета зубов ненавидел Ибрагима из Парги — этот факт был известен каждой дворцовой собаке. Он не менее истово ненавидел Хюррем — но об этом знали лишь избранные — особо приближённые люди из его круга. Или шпионы Хасеки и Великого визиря. Касым был свято убеждён, что всесильный визирь-грек и эта рыжеволосая славянская ведьма методично, день за днём разрушают священные османские традиции, подтачивая фундамент династии. И старый визирь с терпением хищника ждал идеального момента, чтобы нанести один, но смертельный удар, способный снести обе головы разом. И этот момент, как ему показалось, наконец настал. В самом начале дождливой осени Касым-паша затеял виртуозную, смертельно опасную игру: через разветвлённую сеть своих людей он перехватил несколько частных донесений из Амасьи — письма юного шехзаде Мехмеда, адресованные матери. Вчитываясь в строки, он обнаружил в них то, что при должном усердии можно было истолковать как государственную измену. Юный, неокрепший шехзаде, снедаемый тоской по блеску столицы, неосторожно написал: «Я непременно вернусь, матушка, и тогда порядок вещей изменится» Это была лишь невинная, пылкая фраза тоскующего мальчика, лишённого материнского и отцовского тепла. Но, поданная под нужным, ядовитым углом и вырванная из контекста, она превращалась в неопровержимую улику готовящегося мятежа. Касым начал методично сеять отравленные зёрна слухов. Вполголоса, с притворным испугом, исключительно через верных, проверенных годами евнухов. «Вы слышали? Шехзаде Мехмед собирает верные войска в Амасье». «Хасеки Хюррем-султан плетёт интриги, готовясь устранить шехзаде Мустафу». «А не кажется ли Вам, что Великий визирь Ибрагим-паша стал непозволительно близок к гарему? Не кроется ли в этой невидимой связи чудовищная измена Повелителю?» Он был достаточно умён, чтобы не распространять эти сплетни среди высших визирей — там его могли быстро вычислить и осадить. Он вливал этот яд в уши командиров янычарского корпуса, среди старинных родов улемов, среди тех консерваторов, кто и так был до глубины души возмущён беспрецедентным возвышением бывшей рабыни. Осторожно, капля за каплей. К началу первых зимних холодов эти слухи, слившись в единый, тревожный гул, достигли покоев Сулеймана. Падишах немедленно вызвал Ибрагима для приватного разговора, отдав приказ никого не впускать. — Мои осведомители доносят мне, — огорчённо произнёс Сулейман, не отрывая тяжелого взгляда от плещущихся волн за окном, — что в самом сердце моей империи стремительно зреет заговор. Что мой сын, Мехмед, подстрекаемый советниками, якобы готовит вооружённый мятеж в Амасье. И что Хюррем... — султан болезненно запнулся, словно проглотив битое стекло, — что моя Хюррем стоит за всем этим. Ибрагим выслушал эти слова, сумев скрыть своё истинное отношение к этому. Ни один мускул на его лице не дрогнул, спина оставалась прямой, как натянутая струна, но внутри него мгновенно разверзлась стылая, парализующая дыра. Если Сулейман хоть на секунду поверит этим наветам, если даст отмашку начать официальное, полномасштабное расследование — первой, кого потащат в подвалы на дыбу, будет Хюррем. А следом за ней — с фатальной неизбежностью — падёт и он сам. Ибо, имперские дознаватели будут копать глубоко — до недр земли. И в процессе они найдут не только вырванные из контекста, невинные письма мальчишки Мехмеда. Они раскопают их тайные, запретные встречи. Они найдут скрытую переписку. Они вытащат на свет то, что не должно было увидеть солнца никогда, то, за что их обоих предадут самой мучительной казни. — Чьё имя звучит за этими доносами, Повелитель? — спокойно уточнил визирь. — Имён действительно много. Звучат разные, — Сулейман медленно повернулся к нему. — Но чаще прочих, настойчивее других, всплывает имя третьего визиря Касыма-паши. — Касым-паша питает ко мне многолетнюю ненависть, — бесстрастно констатировал Ибрагим. — И не меньшую ненависть он питает к Хасеки-султан, презирая её влияние на Вас. Его ядовитым словам не следует безоговорочно верить. — Мне это известно. — Сулейман замолчал, потирая виски. — Но, Ибрагим, мы оба знаем: дыма без огня не бывает. Я приказываю тебе разобраться в этом деле, избегая малейшей огласки и слухов. Если выяснится, что это подлая клевета — Касым поплатится за неё головой. Если же в этих слухах кроется хоть крупица правды... — он не нашёл в себе сил закончить фразу. Ибрагим низко, почтительно поклонился. — Воля Повелителя будет исполнена немедленно. В ту же ночь, запершись в кабинете, он набросал для Хюррем крошечную записку: «Касым-паша активно распускает слухи о вооруженном заговоре с участием Мехмеда. Султан проявил тревогу и начал прислушиваться. Нам необходимо действовать на упреждение». Получив послание через подкупленного евнуха, Хюррем прочла его дважды, заучивая наизусть, и тут же сожгла над пламенем свечи. Её лицо осталось непроницаемым, но ноги, только что прямо стоящие, предательски подкосились, а в висках запульсировала ноющая боль. Угроза, нависшая над её ребенком, была тем единственным спусковым крючком, который заставлял её мгновенно отбросить все сомнения, моральные принципы и страхи. Ради спасения Мехмеда она была готова погрузить империю в кровавый хаос. Включая временный, противоестественный союз с тем, кого она клялась ненавидеть до последнего вздоха.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Они тайно встретились на нейтральной, абсолютно безопасной территории — в неприметном доме одного из богатейших стамбульских купцов, регулярно платившего Великому визирю огромные суммы за покровительство и слепоту таможни. Снаружи это был ничем не примечательный, обшарпанный особняк, сливающийся с сотнями других, но внутри он был обставлен с кричащей восточной роскошью: устилающие полы шёлковып ковры из Исфахана, украшенные серебром бурсские кальяны, плотные резные ставни, не пропускающие ни единого луча света и звука. Хюррем прибыла с наглухо закрытым, ничем не примечательным экипажем, в сопровождении лишь двух янычар, которые остались нести караул у входа, сжимая под плащами ятаганы. Ибрагим был уже на месте — он неподвижно сидел на подушках за низким столиком, беспечно принимая трапезу. Его взгляд был бесцельно устремлён на тлеющие в камине красные угольки. — Докладывайте, Паша, — холодно бросила она, опускаясь на подушки напротив него, проигнорировав любые слова приветствия. Ибрагим чётко изложил диспозицию — Касым перехватил гонца с частными письмами. Содержание писем безобидно, но истолковать их можно как призыв к мятежу. Командиры янычар уже навострили уши и начали перешёптываться. Сулейман не на шутку встревожен, семя сомнения брошено. Если не разрубить этот узел прямо сейчас, немедленно — через месяц цепные псы дознавателей будут обнюхивать каждый угол в Амасье. Через два месяца — ничего не подозревающего Мехмеда вызовут в столицу для унизительных объяснений, что само по себе пятно на репутации наследника. Через три... — Этому не бывать, — грубо оборвала его Хюррем. — Я не сомневался, что Вы скажете именно это. — Он плавным движением придвинул к ней плотный лист бумаги. — Вот мой план. Изучите. Хюррем быстро пробежала глазами по строчкам. Замысел был прост, как и всё гениальное — и чудовищен в своей циничной жестокости. Касыма-пашу следовало хладнокровно обвинить ровно в том, в чём он пытался обвинить их. Развернуть его собственное, отравленное оружие против него самого. Заставить его слова сработать в качестве петли на его шее. — Для этого обвинения потребуются неопровержимые доказательства, — сказала она, не отрывая глаз от пергамента. — Они уже получены, — Ибрагим извлёк из кожаной папки два искусственно состаренных письма. Одно — якобы написанное рукой Касыма и адресованное персидскому шаху Тахмаспу с предложением союза. Второе — тайное послание от Касыма командиру янычарского корпуса. В обоих текстах витиевато, но ясно говорилось о том, что «рыжая колдунья» и «выскочка-грек» отравили разум султана и ослабили империю, и лишь вооружённое возвращение к старым традициям — и старым людям у власти — способно спасти государство от краха. — Почерк? Имитация надёжна? — деловито уточняла Хюррем. — Документы изготовил лучший, непревзойдённый каллиграф Стамбула, способный подделать подпись самого Аллаха. Он уже покоится на дне Босфора. — Печать? — Подлинная, — в голосе визиря скользнула гордость. — Старик Касым имел глупость оставить свой родовой перстень у знакомого ювелира на Галате для чистки камня. Ровно на одну ночь этот перстень оказался в моём распоряжении. Хюррем медленно кивнула. Она не стала тратить время на расспросы о том, откуда у Ибрагима беспрепятственный доступ к личным ювелирам врага — на этот раз, такие детали не имели значения. Важно было лишь то, что смертоносный капкан захлопнулся. — И последнее, решающее звено, — произнёс Ибрагим, подавшись вперёд. — Нам жизненно необходим свидетель. Кто-то из самого ближнего круга Касыма, кто под клятвой на Коране подтвердит на Совете, что своими глазами видел эти письма на его столе. — У меня есть для Вас такой человек, — тихо, но уверенно произнесла Хюррем. — Младший писарь из личной канцелярии Касыма, Дервиш-эфенди. Он по уши погряз в карточных долгах. И он до дрожи в коленях боится смерти. За тугой кошелёк с золотом и мои личные гарантии безопасности он споёт нам любую песню, какую прикажем. — Вы основательно подготовились, Хасеки. — Ровно так же, как и Вы, Паша. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — В таком случае, мы приступаем завтра. Я официально докладываю Повелителю, что моё тайное расследование выявило истинного, подлого заговорщика — самого Касыма. Вы, параллельно, через приближённых евнухов распускаете слух из гарема: мол, служанки клянутся, что слышали, как доверенные люди Касыма говорили о «необходимости свержения власти». Затем, Дервиш-эфенди даёт свои лживые показания. К вечерней молитве третьего визиря империи в кандалах бросят в темницу. — Каков дальнейший сценарий? — спросила Хюррем. — Дальше — ночной допрос в подвалах. С пристрастием. Доказательства будут брошены ему в лицо. Он, разумеется, будет всё отрицать, проклиная нас, но его одинокое слово — ничто против слова Великого визиря, законной матери шехзаде и трёх свидетелей. Исход этой партии предрешён. — Казнь? — Казнь, через удушение. Как и подобает предателю его сана. Хюррем утвердительно кивнула. На несколько томительных минут в полутёмной комнате повисла липкая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь шелестом одежд и бумаги. — Мы впервые делаем нечто подобное вместе, — произнесла она, глядя на то, как дым из камина растворяется во мраке. — Да, — он поднял на неё глаза. — Впервые за пятнадцать лет — у нас общая цель. — И каково Вам это ощущение, Ибрагим? Он помолчал, задумчиво подбирая уместные слова. — Странно, — признался он глухим голосом. — Это сродни тому, словно я всю жизнь, до изнеможения фехтовал исключительно левой рукой, и вдруг, в разгар боя, переложил клинок в правую. — Стало удобнее? — Стало непривычно. Но... чудовищно эффективно. С этим глупо спорить. Они вновь замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Одинокая свеча на столике догорала, отбрасывая на стены их переплетающиеся, вздрагивающие тени. Где-то далеко, на улице, протяжно прокричал ночной сторож, ложно возвещая спящему городу о том, что всё спокойно. — Вы ведь отдаёте себе отчёт, — произнесла Хюррем тягуче, не поднимая глаз, — что мы совершаем хладнокровное убийство? — Отдаю. — Мы убиваем невиновного человека. Ведь, по сути, старик Касым был абсолютно прав. Мехмед действительно всем своим существом метит на трон, и я сделаю всё, чтобы он туда сел. Я действительно день и ночь думаю о смерти Мустафы. А Вы... Вы действительно стали слишком, непозволительно близки к… гарему. — Она вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Касым был прав в каждом своём обвинении. Он никогда не был заговорщиком, работающим на Персию. Мы искусственно лепим из него предателя. — Да, — спокойно, без тени раскаяния ответил Ибрагим. — Мы лепим из него предателя. А какой у нас выбор, госпожа? Покорно сидеть и ждать, пока он, потрясая письмами, убедит Сулеймана в том, что истинные, опасные заговорщики — это мы с Вами? И покорно положить головы на плаху? — Я не пытаюсь найти нам жалкие оправдания, — покачала головой Хюррем. — Я лишь бесстрастно констатирую факт. Мы лишаем человека жизни исключительно за то, что он посмел сказать правду. — Он совершил фатальную ошибку: сказал эту правду не в то время и не тем людям. — Голос Ибрагима мгновенно налился металлом. — Понимаете, Хюррем… В политике правда — это не добродетель, а обоюдоострое оружие. И чаще всего — это оружие в руках твоего врага. Если враг занёс над тобой меч, ты не стоишь и не размышляешь о том, справедлив ли его удар. Ты молниеносно уклоняешься и бьёшь его в незащищённую шею. Иначе — завтра твоим трупом будут кормить собак или рыб в водах Босфора. — Я не ищу нам оправданий, — упрямо повторила Хюррем. — Я просто хочу, чтобы в этой комнате мы оба понимали, на что идём и во что превращаемся. — Мы понимаем это лучше всех в этой империи. — Ибрагим резко встал, его огромная тень накрыла её. — Мы понимаем это до приступов тошноты. Именно это нас и связывает намертво, Хюррем-султан. Мы — единственные в этом государстве, кто видит всю шахматную доску целиком, до последней клетки. Кто досконально знает кровавую цену каждого сделанного хода. Мы давно не обманываемся насчёт собственной праведности. Он неслышно подошел к резному окну, чуть отодвинул тяжёлую ставню. В образовавшуюся узкую щель проник луч лунного света — бледный, холодный, по-осеннему равнодушный. — Завтра на рассвете мы убьём человека, — произнёс он негромко, глядя в темноту переулка. — А послезавтра мы проснёмся и будем жить так, словно ничего не произошло. И ни одна живая душа не узнает об этой ночи. Только мы вдвоём. Хюррем медленно, словно во сне, встала. Она подошла к нему — не вплотную, сохраняя спасительную дистанцию, но гораздо ближе, чем следовало бы. Их плечи разделяли жалкие дюймы. — Знаете, что в этом самое страшное? — спросила она, глядя на его профиль, освещенный луной. — И что же? — Мне совершенно не стыдно. Я искренне думала — будет мучить раскаяние. Всю прошлую ночь я пролежала с открытыми глазами, ждала, что совесть наконец проснётся и начнёт грызть меня. Не проснулась. Мой разум занят лишь Мехмедом. Тем, что теперь он в абсолютной безопасности. И мне этого более чем достаточно. — Она выдержала паузу, прислушиваясь к его дыханию. — А вам? Вам стыдно, Паша? Вы чувствуете вину? Ибрагим долго, мучительно долго молчал. Затем медленно повернулся к ней. — Я испытываю вину лишь за одно, — произнёс он так тихо, что ей пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать. — Мне стыдно за тот минутный порыв в библиотеке. За то, что я испытываю, когда Вы находитесь рядом со мной. За то, что я физически не могу выбросить Вас из своей головы, сколько бы ни пытался залить эти мысли вином или заглушить работой. Устранить Касыма — это грязная политика. Это отвратительно, но это работа и рутина. А то, другое... — он осёкся, плотно сжав губы. — То, другое? — спросила она, удивлённо выгибая бровь. — Неважно. Забудьте. — Он резко отвернулся, обрывая зрительный контакт. — Завтра мы сделаем то, что обязаны сделать ради выживания. И навсегда забудем об этом. — Вы сами-то верите в ту ложь, которую сейчас произносите? — Нет, — с болезненной честностью ответил он в темноту. — Но я изо всех сил пытаюсь верить.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Всё прошло безукоризненно, в точности так, как они спланировали. Ибрагим-паша явился в покои Сулеймана с экстренным докладом о шокирующих результатах тайного расследования. Смертоносные доказательства были выложены на стол Повелителя: поддельные письма с сургучной печатью, лживые, но складно написанные показания купленного Дервиша-эфенди, сфабрикованные свидетельства дворцовых слуг. Старый, преданный Касым-паша был официально обвинён в государственной измене, в тайном сговоре с персидским шахом Тахмаспом и в гнусной попытке оклеветать любимую Хасеки Хюррем-султан и невинного шехзаде Мехмеда. И всё это — ради того, чтобы расчистить путь к власти для своего ничтожного протеже из числа дальних родственников династии. Сулейман колебался. Касым служил верой и правдой ещё его покойному отцу, Селиму Грозному. Старик не отличался выдающимся умом, но всегда считался образцом верности — во всяком случае, именно так казалось до этого дня. — Ты абсолютно уверен в этих бумагах, Ибрагим? — спросил султан, вперив в своего визиря грозный взгляд. — Уверен, мой Повелитель, — ответил Ибрагим, не отведя глаз. — Если в Вашей душе есть хоть тень сомнения — прикажите бросить его в подземелье и допросите лично. Сулейман допросил. Касым, раздавленный предъявленными обвинениями, отчаянно всё отрицал. Он со слезами на глазах божился, что это чудовищная ложь, что письма искусно подделаны врагами, что писарь Дервиш нагло врёт. Однако, его хриплые крики в подземелье звучали как предсмертные вопли загнанного, старого зверя — жалко, неубедительно и абсолютно безнадёжно. Предъявленные доказательства были слишком идеальными. Слишком виртуозно сработанными. Спустя три дня бездыханное тело Касыма-паши было найдено на грязном полу его камеры. Традиционный шнурок — почётная казнь для высокопоставленных изменников — навсегда оборвал его жизнь. Официальный фирман гласил: «Предатель скончался от разрыва сердца, не вынеся тяжести собственного позора». Никто в здравом уме не поверил в это, но и никто не осмелился произнести свои сомнения вслух. На закрытом заседании Совета Ибрагим бесстрастно объявил: — Опасная государственная измена раскрыта. Гнусный заговорщик понёс заслуженную кару. Империя вновь в безопасности. Хюррем, спокойно выслушав весть о смерти Касыма от прибежавшей Нигяр-калфы, лишь коротко кивнула и невозмутимо продолжила вышивать золотой нитью по шёлку. Ближе к вечеру, случайно столкнувшись с Ибрагимом в гулком коридоре близ султанских покоев, она на мгновение замедлила шаг. — Всё кончено, — произнёс он едва слышно, не поворачивая головы. — Да, — так же тихо ответила она. — Кончено. Мимо них спешили по своим делам десятки слуг, немые евнухи, суетливые калфы. Со стороны они видели лишь Великого визиря и блистательную Хасеки, обменивающихся дежурными, ничего не значащими фразами. Обычный дворцовый политес. Ничего примечательного. Никто в этом огромном дворце даже не подозревал, что эти двое только что, в идеальном тандеме, совершили хладнокровное, безупречное убийство. Ибрагим наклонился чуть ближе — так, чтобы его слова коснулись только её слуха. — Ради спокойствия нашего Повелителя мы готовы пойти абсолютно на всё, — прошептал он, и в его ровном голосе прозвучала ядовитая ирония. Он произносил имя Сулеймана, но вкладывал в эту фразу совершенно иной, извращённый смысл. Он зло и отчаянно издевался над ними обоими. Над их фальшивой преданностью, над их виртуозной ложью. Над тем страшным фактом, что, цинично убив невиновного человека, они не решили свою главную проблему, а лишь отложили неизбежное — тот день, когда их собственная правда вырвется наружу и уничтожит их. Хюррем ничего не ответила. Она проплыла мимо него с поистине королевским достоинством, не оглядываясь. Но его слова вонзились в её сознание, застряв там, как отравленная заноза. «Ради нашего султана мы готовы на всё». Этой ночью, лёжа без сна на мягких простынях рядом с безмятежно спящим Сулейманом, она снова и снова прокручивала эту фразу в голове. Да, они действительно были готовы на всё. Убить преданного, ни в чём не повинного слугу. Бесстыдно, глядя в глаза, солгать любимому, доверяющему им Падишаху Мира. Объединить усилия с заклятым, кровным врагом. И всё это, якобы, ради блага империи. Ради душевного покоя Сулеймана. Ради безопасности своих детей. Но был ли Сулейман истинной, первопричиной их союза? Или они просто, как трусы, прикрывались его великим именем, чтобы хоть как-то оправдать то безумие, что происходило между ними? Оправдать ту странную, больную связь, которая с каждым прожитым месяцем затягивалась на их шеях всё туже, лишая возможности дышать? Она не знала ответа. И больше всего на свете она боялась его узнать.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Тем временем, снедаемый чувством надвигающейся катастрофы, Ибрагим предпринял последнюю, отчаянную попытку спасти то немногое, что ещё поддавалось спасению. Свой собственный брак. Сразу после кровавой развязки дела Касыма он вдруг понял, насколько далеко зашёл за черту. Убийство старого визиря, тайный, грязный сговор с Хюррем, тот безумный поцелуй в пыльной библиотеке, ночная исповедь в лазарете — все эти события нагромождались друг на друга, слипаясь в огромный снежный ком, грозящий в любую секунду сорваться с вершины и похоронить его под лавиной. Ему жизненно необходим был якорь. Хоть что-то чистое и настоящее, способное удержать его на самом краю этой притягательной пропасти. Этим якорем должна была стать Хатидже. Его законная жена, мать его долгожданных детей. Женщина, которая много лет назад была его единственным светом и спасением. Он начал приходить в её покои гораздо чаще. Не по унылой супружеской обязанности, а... вполне осознанно. Он часами сидел с ней по вечерам, расспрашивая о невинных детских шалостях, о новых сортах роз в её саду, о затейливых миниатюрах, которыми она недавно увлеклась от скуки. Приносил ей изысканные подарки — дорогие, тонкой работы безделушки, привезённые подобострастными послами из далёкой Персии и Индии. Делал ей комплименты — немного неловкие, натянутые, будто он за долгие годы разучился их произносить, но искренне старался. Хатидже расцветала на глазах, как иссохший цветок, получивший воду. Она, давно и безропотно привыкшая к отстранённой холодности своего мужа-политика, вдруг с замиранием сердца увидела в нём того самого пылкого Ибрагима, в которого без памяти влюбилась много лет назад. Внимательного. Нежного. Заботливого. Почти прежнего. — Ты так изменился в последнее время, — произнесла она однажды вечером, когда они вдвоём сидели у потрескивающего камина. — Ты стал... гораздо ближе ко мне. Как в те, наши первые годы. — Я много размышлял, моя госпожа, — ответил он, не отрывая взгляда от танцующего огня. — О нас с тобой. О том, как несправедливо я отдалился. О том, что я без остатка отдавал себя интригам империи и слишком мало времени уделял той, кто подарила мне семью. — Это горькая правда, — она улыбнулась ему грустной, всепрощающей улыбкой. — Но я никогда не смела винить тебя в этом. Ты — Великий визирь. Огромная империя требует колоссальных жертв. — Никакая империя не имеет морального права требовать жертв от тебя. — Он мягко взял её холодную, тонкую руку в свою. — Я искренне хочу всё исправить. Я хочу, чтобы у нас снова было всё... как тогда. Хатидже с благодарным вздохом прижалась к его сильному плечу. В её огромных глазах сияла чистая, незамутнённая надежда. Она не ведала об истинных, страшных причинах этой перемены. Госпожа наивно списывала это на усталость мужа от бесконечных войн и на философское осознание быстротечности человеческой жизни. На простое возрождение той любви, которая, подобно глубокому подземному ручью, наконец-то пробилась сквозь толщу государственных забот. Она жестоко ошибалась. Ибрагим действительно старался изо всех сил. Он искренне, до ломоты в костях хотел вернуться в эту безопасную гавань. Хотел снова стать тем человеком, который пятнадцать лет назад, полный благородных надежд, стоял перед султаном и просил руки его сестры не из политической цели, а по зову сердца. Тем мужчиной, который видел в Хатидже не только ценный ресурс и статус зятя Династии, но и красивую, кроткую, преданную женщину, способную даровать ему душевный покой. Однако, его отчаянная попытка с треском провалилась. Каждый раз, целуя податливые губы жены, он ловил себя на постыдной, мучительной мысли, что сравнивает. Каждый раз, заглядывая в её невинные, полные обожания глаза, он видел перед собой совершенно другие — хитрые, острые, как кинжалы, цвета солёного, шумного моря. Каждый раз, слушая её мягкий, покорный голос, в его сознании набатом звучал другой — звонкий, властный, с лёгким, экзотическим славянским акцентом. Голос, способный в одно мгновение осыпать его ядовитыми насмешками, в следующее — пронзить арктическим холодом, и вдруг, в редчайшие, украденные моменты, дрогнуть от едва сдерживаемого, тщательно скрываемого чувства. Хатидже была безопасным островом. Но Ибрагим с ужасом осознал, что он больше физически не способен жить в штиле. За годы во власти он привык к разрушительным штормам. Он подсел на них, как морфинист подсаживается на чистый опий. Хюррем стала его личным, идеальным штормом. Его персональным бедствием. Его живой, пульсирующей, дышащей в лицо катастрофой, без ежедневного противостояния с которой его собственная жизнь становилась абсолютно пресной и лишённой смысла. Однажды ночью, в кромешной темноте, рядом с тихо сопящей Хатидже, он наконец признался себе в том, в чём так отчаянно боялся признаться даже в самых личных, сокрытых мыслях. «Я не люблю её. Я больше никогда не смогу заставить себя полюбить её заново. Потому что моё сердце — или тот выжженный кусок плоти, что от него остался — безраздельно занято. Оно захвачено женщиной, которой я никогда не смогу обладать. Женщиной, которую я обязан ненавидеть ради выживания. Которая всем своим существом ненавидит меня. Которая в итоге неминуемо погубит меня. И которую я не в силах выжечь из своей памяти». Он крепко зажмурился. Сон не шёл, уступая место сомнениям и тревогам. Рядом, во сне, тихо и безмятежно дышала Хатидже. На губах госпожи играла счастливая, расслабленная улыбка — должно быть, ей снилось нечто светлое. Быть может, день их долгожданной, пышной свадьбы. Быть может, иллюзорное будущее, в котором муж снова безраздельно принадлежит только ей. Ибрагиму стало невыносимо страшно. Не за себя — за неё. Эта непорочная женщина не заслужила такой участи — не заслужила жить с мужем, чьё сердце подло украдено заклятым врагом. Не заслужила получать крохи притворной, вымученной нежности, за фасадом которой скрывалась лишь пустота. «Я действительно пытался, — сказал он себе, глядя в потолок. — Видит Аллах, я изо всех сил пытался всё исправить». Но Всевышнего, по всей видимости, совершенно не интересовали его жалкие, запоздалые попытки к бегству.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Хюррем догадывалась о его отчаянных попытках вернуть семью. Вернее, знала в мельчайших подробностях — через болтливую Нигяр, через молчаливого Рустема, через сотни невидимых, крепких нитей своей паутины, опутавшей каждый закуток Топкапы. Она была осведомлена, что Паша стал чуть ли не каждый вечер проводить в покоях законной жены. Ведала о каждом подаренном ей шёлковом отрезе или персидском браслете. Знала, что он из последних сил пытается реанимировать свой давно угасший, политический брак. И этот факт, к её собственному ужасу, задевал её. Госпожа всеми силами сопротивлялась этому чувству. Она твердила себе каждое утро: это прекрасно. Это правильный, безопасный ход вещей. Если он окончательно вернётся в объятия своей Хатидже, если выбросит из головы ту минутную, постыдную слабость в библиотеке — их жизнь станет намного проще. Их многолетняя война наконец-то вернется в привычное, понятное русло. Они снова станут исключительно врагами. Никаких опасных двусмысленностей, или удушающей, гибельной близости. Но что-то глубоко внутри неё — иррациональное и до боли собственническое — категорически не желало, чтобы Великий визирь возвращался к Хатидже. И дело было вовсе не в том, что она питала к нему любовь. Нет. Просто... он был её личным, выстраданным врагом. Ее законной, интеллектуальной добычей. Её собственностью. И сама мысль о том, что какая-то другая, пусть даже его законная, но пресная жена, смеет претендовать на его внимание и его время, вызывала в ней глухое, ничем не обоснованное раздражение. Она бы скорее позволила вырвать себе ногти, чем призналась в этом вслух. Но порой, оставаясь одна и вглядываясь в собственное отражение, Хюррем-султан с содроганием видела в своих глазах то, чего отчаянно не хотела замечать. Нечто такое, что сносило до основания все её тщательно выстроенные представления о собственной непогрешимости и преданности. «Ты не имеешь на это ни малейшего права, — говорила она своему бледному отражению. — Он — законный супруг Хатидже-султан. Он — твоё главное препятствие к власти. Он — твой враг. Тебе запрещено даже думать о нём в таком ключе. Ты не смеешь ревновать. Ты не должна...» «Но ты думаешь о нём каждую ночь, — безжалостно отвечало ей собственное отражение. — Ты ревнуешь его к его собственной жене. Ты чувствуешь эту тягу. И от этой правды тебе уже никуда не спрятаться». Проходили томительные недели. Внешне картина дворцовой жизни оставалась безупречной. Хюррем и Ибрагим чопорно сталкивались на официальных приёмах, виртуозно обменивались колкостями через посредников, продолжали свою тайную, изматывающую войну за влияние. Но внутри обоих надломился какой-то важный стержень. Та непробиваемая стена, которую они старательно возводили между собой годами, дала глубокую, непоправимую трещину. Совместное уничтожение Касыма-паши стало точкой невозврата. Впервые они объединили свои гениальные умы; впервые они действовали как единый, слаженный организм. И эта совместная, грязная, замешанная на крови, но невероятно эффективная работа сблизила их души гораздо сильнее, чем любые, даже самые пылкие слова или клятвы. Теперь каждый из них доподлинно, до мельчайших деталей знал: другой способен пойти на всё. Способен хладнокровно убить. Способен виртуозно лгать глядя в глаза. Способен на самое изощрённое предательство. И это знание, как ни странно, не вызывало отторжения. Оно притягивало с невероятной силой. Именно так, как притягивает человека бездна — леденящим страхом, гипнотическим холодом и обманчивым обещанием свободного падения.