Глава 9. Театр теней.

«Человек — лишь тень на занавесе бытия. И только Создатель ведает, чья невидимая рука держит куклу за нить».

Зима, 1533 год. В гареме царило оживление. Это был не официальный государственный праздник — до священных ночей Рамадана оставалось ещё несколько недель, — а своё, камерное торжество, устроенное по случаю долгожданного выздоровления младшего шехзаде Джихангира. Хрупкий, болезненный мальчик перенёс очередной тяжёлый приступ своей загадочной хвори, скручивающей его спину, и лекари наконец дозволили ему покинуть душные покои. Хюррем, измотанная многодневным бдением у постели сына, пожелала вернуть на его бледное лицо улыбку и щедро оплатила представление Карагёза — традиционного театра теней, от которого замирали сердца и детей, и взрослых. В Большом зале, куда в этот вечер имели доступ лишь женщины, шехзаде и евнухи, натянули тугой белый экран из тончайшего, полупрозрачного египетского хлопка. Позади него вспыхнули десятки масляных ламп, и когда тёплый, желтоватый свет ударил в полотно, по залу прокатился восхищённый шёпот. Представление началось. Поначалу сюжет тёк по привычному, благопристойному руслу. Задиристый, простоватый Карагёз обменивался хлёсткими шутками с Хадживатом, высокомерным учёным-педантом, и от их нелепых перепалок дети заливались звонким смехом. Мехмед, специально прибывший из Амасьи навестить мать и больного брата, сидел по правую руку от Хюррем и снисходительно улыбался. Джихангир, укутанный в соболий плед, тихо, счастливо хихикал. Селим и Баязид, то и дело пихая друг друга локтями, увлечённо следили за тенями. Хюррем была почти спокойна. Почти — потому что за годы выживания в Топкапы она разучилась верить в безмятежность. Её спина оставалась прямой, как натянутая тетива. И, как показали следующие минуты, её инстинкты не ошибались. Мелодия тростниковой флейты внезапно сменила ритм, став дёрганой и зловещей. Сюжет на экране сделал резкий поворот. На хлопковом занавесе выросла новая фигура — женская, с длинными, развевающимися волосами, искусно вырезанными из пергамента так, чтобы свет создавал иллюзию рыжего пламени. Невидимый кукольник заговорил изменённым, визгливым, карикатурно-сладким голоском: — О солнцеликий султан! Дозволь мне, твоей покорной и нежной рабе, открыть твои очи! Твой хвалёный визирь, этот горделивый выскочка, возомнил себя выше золотого трона! Он повсюду кричит, что империя держится исключительно на его могучих плечах! По залу пронёсся судорожный вздох. Смех оборвался. Женщины испуганно переглядывались, инстинктивно вжимаясь в подушки. Хюррем замерла, перестав дышать. На занавесе возникла вторая, массивная мужская тень с высокой, узнаваемой чалмой и характерным надменным профилем. Кукольник рявкнул густым басом: — Я — несокрушимая опора этого государства! Я — обнажённый меч Порога Счастья! Без моего ума этот султанат сгниёт и рухнет, как трухлявое дерево! Женская кукла змеёй подскочила к мужской и наотмашь ударила её: — Заткнись, безродный глупец! Ты всего лишь раб, возвышенный слепой милостью господина! Я — та, кто управляет миром! — Ты — хитрая рыжая лисица! — взревела мужская тень. — Ты опутала весь дворец своей липкой паутиной! — А ты — напыщенный павлин, который втемяшил себе в голову, что рождён орлом! — парировала женская. Младшие дети, не улавливая ядовитого подтекста, рассмеялись — им нравилась потешная возня кукол. Но взрослые словно онемели. Намёки были не просто прозрачными — они кровоточили. Рыжеволосая дьяволица с повадками интриганки. Надменный, всесильный Паша. Грязная, базарная грызня за власть — точнее, за право стоять в тени невидимого, одурманенного султана. Хюррем смотрела на освещённый экран не моргая. Лицо её побледнело, но внутри, под рёбрами, клокотала обжигающая ярость. Да, это была площадная, грязная карикатура. Но в её кривом зеркале отражалась голая правда. Именно так они выглядели со стороны в глазах всей империи. Два бешеных хищника, рвущих друг другу глотки у подножия трона. Куклы на занавесе продолжали свою безобразную перебранку, осыпая друг друга всё более оскорбительными эпитетами. Затем над ними нависла третья, грозная тень в высокой короне. — Довольно! — громоподобно зарычал кукольник, изображая гнев Падишаха. — Вы оба служите мне! Ты, Паша — моя правая рука, разящая врагов. А ты, госпожа — моё трепещущее сердце. Но, клянусь Всевышним, если вы не прекратите эту грызню, я велю снести ваши головы одним мечом! Тени мгновенно замерли. Отвесили низкий поклон султану, а затем — совершенно неожиданно, плавно и синхронно — повернулись и низко поклонились друг другу. — Мы заклятые враги, — сказала женская кукла. — Но мы не можем дышать друг без друга. — Мы не можем дышать друг без друга, — эхом отозвалась мужская. Свет масляных ламп мгновенно погас. Занавес погрузился во мрак. Представление окончилось. Зал взорвался нервными, скомканными аплодисментами. Ничего не понявшие дети восторженно хлопали в ладоши, требуя продолжения сказки. Женщины обменивались быстрыми, затравленными взглядами, боясь поднять глаза на Хасеки. Хюррем не шевельнулась. Её руки мёртвой хваткой вцепились в резные подлокотники кресла. — Матушка, тебе не понравилось? — тихонько дернул её за рукав маленький Джихангир. — Это было великолепно, моя радость, — она заставила себя опустить ладонь на его кудри. — Исключительно поучительно. Она высидела положенное время, дождалась, пока евнухи уведут шехзаде в их покои, и лишь когда зал почти опустел, медленно повернула голову к старшей калфе. — Притащи этого кукольника ко мне в подвал. Немедленно.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Творцом теней оказался тщедушный, плешивый человек с бегающими глазами, родом из Эдирне. Звали его Шевкет. На улицах столицы он славился своим острым языком, но, оказавшись в недрах Топкапы, перед ледяным ликом Хасеки-султан, его смелость испарилась. Он мешком рухнул на колени, прижимаясь лбом к холодному каменному полу. — Великая госпожа... — заблеял он, сотрясаясь от ужаса. — Я не ведал... Клянусь пророком, я не знал... — Чего именно ты не знал, червь? — голос Хюррем хлестал подобно янычарской плети. — Не знал, что «рыжая лисица, опутавшая дворец» — это я? Или твой скудный ум не осознал, что разыгрывать подобную грязь перед моими детьми — это государственное преступление, за которое сдирают кожу? — Меня вынудили! — истошно завопил Шевкет, захлёбываясь слезами. — Мне щедро заплатили! Сказали, что это безобидная дворцовая шутка, что госпоже будет весело посмотреть на саму себя! — Имя. Человек замялся, испуганно оглядываясь. Хюррем сделала едва уловимый жест пальцами: два немых евнуха безмолвно шагнули из темноты, вынимая из-за поясов длинные цепи. — Я всё скажу! — завизжал кукольник, вжимаясь в пол. — Всё как на духу! Это была женщина. Очень знатная. Лицо было скрыто платком, но я разглядел её руку! На ней был перстень, с огромным кровавым камнем. Гранатом. Она тайно пришла в мою лачугу накануне ночью и бросила кошель: «Разыграешь одну сцену во дворце — получишь втрое больше своего жалования. Откажешься — твои дети останутся сиротами». Хюррем медленно перевела взгляд на Нигяр. Перстень с гранатом в форме раскрытого цветка. — Она назвала своё имя? — голос Хасеки упал до шёпота. — Нет, моя госпожа. Но её спутница, служанка, обращаясь к ней, обронила... — он сморщил лоб, силясь вспомнить. — «Мать наследника». Да, клянусь! Она сказала: «Мать нашего наследника будет очень довольна Вашей работой». В подвальной комнате воцарилась удушливая тишина. Нигяр испуганно прикрыла рот ладонью. Евнухи опустили глаза, превратившись в статуи. Хюррем сидела абсолютно неподвижно, методично переваривая яд услышанного. Махидевран. Неугомонная, глупая Махидевран. Ей оказалось мало неудавшегося покушения. Избежав кары благодаря покровительству Ибрагима, черкешенка нашла новый, изощрённый способ уколоть. Не отравленным клинком — так публичным унижением. Она выставила Хюррем базарной интриганкой перед собственными детьми, перед всем гаремом. И обставила это так подло, что формально и обвинить-то её было не в чем. Какая измена? Это же просто сказка. Театр теней. А то, что каждая калфа безошибочно узнала в этой тени законную жену Падишаха — так это лишь досужие фантазии. Но в этой ядовитой постановке крылась одна деталь, которая пробила броню Хюррем насквозь. Завершающий поклон кукол. Махидевран — или тот неведомый дьявол, что нашептал ей этот сценарий — с точностью нащупала оголённый нерв. Она выставила напоказ не просто их вражду — она обнажила их проклятую связь. Неужели Махидевран догадалась? Или это был лишь слепой бросок камня во тьму, случайно попавший в цель? — Моя госпожа, — прервала её мысли Нигяр, кивнув на скулящего на полу человека, — как прикажете с ним поступить? Босфор? Хюррем сфокусировала взгляд на трясущемся кукольнике. — Выпороть у внешних ворот. Тридцать плетей. Чтобы до конца своих ничтожных дней он не мог сидеть прямо. Пусть это станет уроком каждому, кто посмеет вплетать моё имя в свои бесчестные балаганы. — Сжальтесь, о луноликая! — заголосил Шевкет, но могучие руки евнухов уже сомкнулись на его воротнике, волоча прочь. Оставшись наедине с верной калфой, Хюррем долго смотрела на пламя факела. — Найди Рустема, — произнесла она. — Передай Великому визирю послание. Он должен знать, чьих рук это представление. — Но, госпожа, Паша ведь не слепец. Он наверняка уже догадался. — Разумеется, догадался, — губы Хюррем искривились в злой усмешке. — Но я хочу, чтобы он услышал это от меня. И пусть зарубит себе на носу: он спас эту змею один раз. Я — щадить не стану.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Сон не шёл — духота покоев сдавливала горло. Ближе к полуночи, не в силах выносить вязкую тишину спальни, Хюррем отбросила одеяло, накинула поверх лёгкого платья подбитый мехом плащ и выскользнула в сад. Зимний сад Топкапы был погружён в беспечный покой. Чаши фонтанов покрылись тонкой коркой льда, мраморные дорожки посеребрил иней. Оголённые ветви деревьев тянулись к звёздному небу, напоминая скрюченные пальцы старцев, и лишь вечнозеленые кипарисы возвышались чёрными обелисками. Огромная, бледно-жёлтая луна заливала пространство холодным, призрачным светом, превращая дворец в царство теней. Она шла без определённой цели, вдыхая морозный воздух, пытаясь остудить пылающий разум. Перед глазами, будто навязчивый морок, продолжали плясать те дёргающиеся куклы. — Прогуливаетесь в одиночестве, госпожа? Она вздрогнула всем телом, едва не вскрикнув. Из густой, непроницаемой тени старого раскидистого платана бесшумно отделился мужской силуэт. Ибрагим. Он был облачён в простой суконный кафтан, без привычной высокой чалмы и роскошных поясов — должно быть, тоже задыхался в своих стенах и вышел искать спасения в ночной стуже. — Вы взяли за привычку следить за мной, Паша? — её голос прозвучал резче, чем она планировала. — Мне больше нечем заняться? — он сделал несколько шагов навстречу, и лунный свет очертил его профиль. Лицо визиря было осунувшимся, тени под глазами казались почти чёрными, однако, взгляд оставался ясным. — Просто тоже не могу сомкнуть глаз. Опять эта фаза. — О какой фазе Вы говорите? — О той, когда кровь приливает к вискам быстрее обычного, — он кивнул на сияющий диск в небе. — Когда наступает полнолуние, я всегда теряю сон. Хюррем-султан не нашлась с ответом. Они оказались рядом, на одной заиндевевшей дорожке, и медленно, не сговариваясь, пошли вперёд, сами не зная куда. — Мой человек передал Вам новости? О ночном кукольнике? — спросила она, кутаясь в плащ. — Передал. Это Махидевран? — Она самая. Перстень с гранатом, неосторожные слова служанки. Всё указывает на неё. И... — она запнулась, сглотнув холодный воздух, — тот финальный поклон. Тени на экране поклонились друг другу, Ибрагим. Похоже, Махидевран внезапно прозрела и узнала то, о чём не должна была даже догадываться. Ибрагим мрачно свёл брови к переносице. — Полагаете, она действительно о чём-то догадывается? — Я не знаю. Возможно, это была лишь случайная, удачная метафора нанятого борзописца. Бросок камнем наугад. Но меня до дрожи волнует тот факт, что в её голове вообще могла зародиться мысль о нас... как о едином целом. Пусть даже в форме уродливой карикатуры. — Меня это приводит в бешенство не меньше Вашего, — он тяжело выдохнул, и облачко пара сорвалось с его губ. — Я поговорю с ней. — О чём? — Хюррем издала короткий, едкий смешок. — О том, что она слегка нарушила дворцовый этикет? Эта женщина уже нанимала убийцу, чтобы пустить мне отравленную стрелу в спину! А Вы — Вы собственноручно прикрыли её, уничтожив улики! Ваша память не подводит Вас? — Моя память безупречна, — его тон мгновенно стал официальным. — И я прекрасно помню причину своего поступка. Это был необходимый политический баланс. — Будь проклят Ваш политический баланс! — Она резко, всем корпусом развернулась к нему, преграждая путь. Глаза Хасеки сверкали яростью. — Сколько ещё я должна терпеть плевки этой змеи ради Вашего воображаемого равновесия? Кем она выставила меня перед моими собственными детьми? Вы хоть понимаете, что уже с завтрашнего утра об этом будет злорадно шептаться весь Стамбул? «Рыжая ведьма и спесивый Паша грызутся за корону!» За корону, Ибрагим! — Умерьте голос. — Он инстинктивно оглянулся по сторонам. Зимний сад был пуст, но дворцовые стены славились идеальным слухом. — Я прекрасно разделяю Вашу ярость. И я сам... — он запнулся, и в его голосе внезапно проскользнула странная, горькая интонация, — я тоже не в восторге от отведенной мне роли. Павлин. Эта женщина отвела мне роль павлина. Несмотря на бушующий гнев, Хюррем вдруг почувствовала, как спазм отпускает горло, а уголки её губ начинают расплываться в улыбке. Ситуация была настолько невероятной, настолько непривычной, что злоба внезапно уступила место совершенно иному чувству. Мрачной иронии. — Павлин, который внушил себе, что рождён орлом, — с садистским удовольствием процитировала она. — Вынуждена признать, она била метко. — Вы находите это забавным, госпожа? — Я нахожу это... — она покачала головой, — феноменально трагикомичным. Мы с Вами стоим в промерзшем саду, глубокой ночью, прячась от чужих глаз, и всерьёз обсуждаем кукольный балаган, устроенный никчёмной женщиной. Женщиной, которая пыталась меня убить, и которую Вы же и спасли от петли. Мы — двое самых могущественных, самых всесильных людей в этой огромной империи, а со стороны выглядим как два жалких шута на верёвочках. Ибрагим не ответил. Они возобновили шаг, и морозный воздух обжёг их щеки. — Вам доводилось видеть представления Карагёза в детстве? — вдруг спросила она, нарушая тишину. — Разумеется. У нас, в Парге, иногда появлялся бродячий старик с ширмой. Он приходил раз в году, на праздник большого улова. Разыгрывал всё те же затёртые до дыр истории — хитрец Карагёз, глупые ростовщики, сварливые жёны. Мы, оборванные мальчишки, сидели на пыльной земле с разинутыми ртами, веря в чудо. — А я видела нечто подобное в своём, — голос Хюррем стал непривычно тихим. — Только у нас это называлось вертепом. Фигурки не из бумаги, а вырезанные из дерева, раскрашенные в яркие цвета. Они разыгрывали сцены Рождества. Добрые пастухи, мудрые волхвы, младенец в соломенных яслях. — Она горько усмехнулась. — Я была глупой девчонкой и свято верила, что это подлинное волшебство. Думала, что там, за цветастой ширмой, прячутся настоящие, живые ангелы. — А теперь? Что Вы думаете теперь? — Теперь я доподлинно знаю: за любым занавесом прячется обычный человек. Никакого божественного волшебства. Лишь руки, дёргающие за тонкие нити. — Она сделала паузу. — И сегодня за этим занавесом стояла Махидевран. — За спиной Махидевран стоят другие, куда более опасные силы, — возразил Ибрагим. — Она — такая же кукла. За её ниточки дёргают родовитые семьи Анатолии, которых тошнит от возвышения безродных чужаков вроде нас с Вами. Она — лишь послушный инструмент в их руках. — Инструмент, чьё лезвие едва не перерезало мне горло. — Я знаю. — Он внезапно остановился, преграждая ей путь, и заставил посмотреть себе в глаза. — И я даю Вам слово: если она или её покровители попытаются нанести удар ещё раз, я не пошевелю и пальцем ради её спасения. Политический баланс имеет смысл, но моё терпение исчерпано. — Вы клянётесь мне в этом? — Клянусь. Они замерли друг напротив друга. Бледный лунный свет падал на их искажённые усталостью лица, вымывая из них краски, делая их похожими на два призрака. На те полупрозрачные тени на холсте, над которыми они только что смеялись и из-за которых готовы были убить. Они неспешно дошли до замёрзшего центрального фонтана. Вода в широкой мраморной чаше покрылась плотной коркой льда, и в ней, как в безупречном зеркале, отражался диск луны. Хюррем заворожённо остановилась, глядя на это двойное холодное сияние — высоко в небе и под подошвами её туфель. — А мой отец, — внезапно, надтреснутым голосом произнес Ибрагим, глядя на лёд, — был простым рыбаком. У него были совершенно поразительные руки. Он мог вслепую починить любую, самую разорванную штормом снасть; мог завязать морской узел, который не распутала бы сама судьба. Я хорошо помню, как сидел на раскалённом песку и часами смотрел, как он работает. Палящее солнце, корка соли на коже, въевшийся запах водорослей и дохлой рыбы. И его руки, мелькающие с такой скоростью, что за ними не поспевал взгляд. Хюррем перестала дышать, боясь спугнуть этот момент. За все пятнадцать лет их знакомства он ни разу не обмолвился о своём прошлом, никогда не упоминал семью. Она знала лишь сухие факты — мальчик-грек из Парги, похищенный пиратами, проданный в рабство. Но живые подробности всегда были под абсолютным запретом. Подробности делали всесильного железного визиря уязвимым человеком. — А Ваша матушка? — спросила она осторожно, словно ступала по тонкому льду фонтана. — Не пережила моих родов. Истекла кровью. — Он равнодушно повёл плечом. — Я не помню её лица. Отец, под действием вина, твердил, что она была невероятно красива. И что у неё был голос ангела. Она пела в местной церквушке. — Мой отец тоже служил в церкви, — прошептала Хюррем, и перед её глазами на миг вспыхнули картины горящего дома. — Православный священник. — Она сглотнула. — Он не хотел отдавать меня. Когда в город ворвались татары... он спрятал меня за алтарём, а сам вышел к ним. Его убили первым. Даже не за сопротивление — просто его грудь оказалась на пути их кривых сабель. — А Ваша мать? — Я не знаю. Должно быть, убили там же. Или угнали в Кафу. Я никогда, ни разу не пыталась узнать о ней. Я запретила себе оглядываться назад. Они вновь погрузились в тишину. Ледяная гладь фонтана тускло мерцала в ночи. Огромная луна равнодушно совершала свой предначертанный путь по небосводу, не обращая ни малейшего внимания на двух самых могущественных людей империи, которые встретились украдкой и впервые в жизни говорили о том, о чём молчали десятилетиями. — Знаете, что в этом самое поразительное? — произнесла Хюррем, не отрывая взгляда от отражения в воде. — Мы оба лишились всего, что у нас было. Обоих вырвали с корнем. Мы оба пришли в этот сияющий дворец абсолютным ничтожеством, грязными рабами. И оба выжили исключительно потому, что заставили себя стать... безжалостными. Жестокими. — В этом нет ничего удивительного. — Ибрагим лениво повернулся к ней всем корпусом. — Это простая логика выживания. Люди, которых пытаются сломать, либо доламываются окончательно и превращаются в пыль, либо становятся твёрже закалённой стали. Мы с Вами — сталь. — Но почему, ответьте мне, почему мы не могли стать союзниками? — она вскинула на него отчаянный, полный боли взгляд. — Почему судьба заставила нас стать злейшими врагами? Он молчал непозволительно долго, вглядываясь в её лицо. Затем ответил: — Исключительно потому, что мы пугающе похожи. А два одинаковых заряда не могут находиться рядом — они либо сливаются воедино, либо с чудовищной силой отталкиваются. Нам выпал жребий отталкиваться. Уничтожать друг друга. — До этой ночи. — Да, — согласился он, и его голос упал до хриплого шёпота. — До этой ночи. Они стояли лицом к лицу. Лунный свет выбелил их черты, сделав почти прозрачными — две бесплотные тени на огромном занавесе империи, поразительно похожие на тех уродливых кукол, из-за которых они сегодня закипали от гнева. — Те бумажные куклы, — выдохнула Хюррем, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Они изрекли истину. Мы не можем дышать друг без друга. Эта правда пугает меня до потери рассудка. — Меня тоже. Он медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление воды, поднял руку. В точности так же, как тогда, в полумраке запыленной библиотеки. Но сейчас его пальцы коснулись не случайной пряди. Его горячая, широкая ладонь твёрдо легла на её прохладную щеку, обжигая кожу. — Сегодня Вы не станете лгать, что просто поправляете мне волосы, — прошептала она, прикрывая глаза от нахлынувшей, пронзительной слабости. — Нет, — его вторая рука властно легла на её затылок, пальцы с силой зарылись в густую медь волос, притягивая к себе. Их губы столкнулись. Это не было похоже на тот настороженный, полуслучайный, прерванный испугом поцелуй. Здесь, под бездонным небом, в саду, их встреча была иной. Внутри них обоих с грохотом рухнула последняя, сдерживающая плотина, возведённая годами железной воли и здравого рассудка. В этом порыве не было ни единого намёка на мягкость или полутона. Его губы накрыли её рот, блокируя любое сопротивление ещё до того, как она успела бы о нём помыслить. Так припадает к пересохшему руслу реки путник, слишком долго скитавшийся по выжженной пустоши. И Хюррем ответила. Она подалась навстречу не с покорностью, которой от неё ждали, а с неистовой, безоглядной отдачей равной ему силы. Одним резким движением она притянула его к себе так близко, что между ними не осталось даже иллюзии пространства, желая проломить саму грань, разделявшую их тела. В этом лихорадочном слиянии исчезло всё: остался лишь грохот чужого пульса, отдающийся под её собственными рёбрами, и обжигающий жар сбитого дыхания. В темноте их переплетённых теней не было места ни спасительной нежности, ни трепетным, робким признаниям — то был настоящий поединок воль, где каждый отчаянно жаждал капитуляции другого. Бескомпромиссный акт тотального взаимного поглощения. Они были двумя грозовыми стихиями, которые слишком долго копили напряжение, чтобы теперь, столкнувшись в самом эпицентре бури, не сокрушить всё на своем пути. Они целовались так, будто этот миг был последним оплотом их жизней перед неминуемой гибелью. Задыхаясь, теряя рассудок, переходя ту тонкую черту, за которой страсть обращается в слепое исступление. На грани сладкой, саднящей боли, они терзали губы друг друга до тех пор, пока на них не осел терпкий металлический привкус. Госпожа с трудом оторвалась от него первой. — Нас могут увидеть... дозорные... — выдохнула она, хватая ртом ледяной воздух. — Сад пуст, — его голос был хриплым, неузнаваемым. — Стража на башнях... евнухи... — Внешний периметр далеко. Сюда никто не смеет заходить. — Он не отпускал Хюррем, его руки стальной хваткой сжимали её хрупкие плечи. — Но если ты прямо сейчас прикажешь мне остановиться — я уйду. И никогда не повторю этого. Она смотрела в его глубокие, пылающие голодом глаза. И не отвергнула. Дальнейшее слилось в единую, пульсирующую череду движений. Они отступили в непроницаемый, густой мрак, отбрасываемый широким стволом старого платана, надёжно укрывшего их от света предательницы-луны. Ибрагим резким движением сбросил свой тяжёлый, подбитый мехом плащ, расстелив его прямо на колючей, промёрзшей земле. Жёсткость и холод камней под тканью не имели сейчас ни малейшего значения. Их руки двигались лихорадочно, слепо, путаясь в сложных застёжках и многочисленных слоях дворцовых одежд. Это были торопливые, грубые, почти болезненные ласки — слишком долго спрессованные внутри, слишком взрывоопасные, чтобы оставаться на грани нежности. Звон разорванной цепочки, глухой звук упавшей на камень заколки. Горячее, рваное дыхание, вырывающееся облачками пара, смешивающееся в морозном воздухе. Запах благовоний и розового масла, смешанный с ароматом прелой земли. Ибрагим прижал её к земле. Его ладони скользили по её обнажённой коже, оставляя призрачные ожоги. Хюррем выгнулась навстречу, до крови впиваясь ногтями в его спину, царапая кожу. Тишину спящего дворца нарушал лишь шорох сминаемых тканей, сдавленные стоны, которые они отчаянно пытались сдержать, боясь быть услышанными, и бешеный стук двух сердец, бьющихся в едином ритме. В этом соединении не было победителя и побежденного, не было триумфатора и сдавшейся жертвы. Враг не покорял врага, и могущественная женщина не уступала силу мужчине. Это было нечто незнакомое, запредельное — физическое столкновение двух абсолютно равных светил, которые, наконец, плотью признали то, что их разум знал годами. За всей тяжестью испытаний, за пролитой кровью, за проклятиями и годами беспощадной войны стояло именно это. Фатальное притяжение. «Музыка сфер» — неслышимая для толпы, но оглушающая их обоих до потери рассудка. Ибрагим приподнялся на локтях, нависая над ней. Глаза госпожи были плотно закрыты, грудь прерывисто вздымалась, влажные, искусанные губы приоткрыты в беззвучном вздохе. Сейчас она не выглядела как всесильная Хасеки-султан — в ней не было ничего от победоносной матери наследников или «рыжей ведьмы». Перед ним лежала просто женщина. Невероятно красивая, изломанная, уязвимая и настоящая. Он аккуратно наклонился и коснулся губами её дрожащего века. Осторожно, почти с благоговением человека, прикоснувшегося к святыне, которую сам же осквернил. — Какие мысли сейчас в Вашей голове? — хрипло спросила она, не открывая глаз. — Я думаю о том, что после этой ночи всё в нашем мире безвозвратно изменится. — Уже изменилось, Ибрагим. — Она распахнула глаза. — Уже. Они одевались в напряжённом молчании. Помогали друг другу — немыслимый, интимный жест для людей, которые ещё вчера мечтали увидеть друг друга на плахе. Ибрагим непослушными пальцами застегнул сложный крючок на спине её платья — тот, который он с такой яростью сорвал несколько минут назад. Хюррем, подняв руки, бережно поправила сбившийся ворот его кафтана, разгладила складки. Их руки то и дело встречались, соприкасаясь пальцами, и задерживались друг на друге дольше, чем того требовала необходимость. — Как нам быть теперь? — спросила она, кутаясь в свой плащ. Ибрагим поднял лицо к небу. Огромная луна уже почти завершила свой ночной путь, неумолимо клонясь к горизонту. Скоро небо на востоке начнет сереть, предвещая рассвет. — Я не знаю ответа, — честно, без утайки произнёс он. — То, что мы натворили, не должно было случиться. Это смертный приговор нам обоим. Хюррем хотела сказать ему что-то ещё, но все слова внезапно потеряли смысл. Те фразы, которые вертелись на языке, казались либо слишком театрально-лживыми, либо невыносимо правдивыми. И те, и другие сейчас были неуместны. Вместо бессмысленных слов она просто сделала шаг к нему, уткнулась лбом в его плечо, пахнущее хвоей и ночью. Замерла, закрыв глаза, впитывая его тепло и слушая биение его сердца. Ибрагим тяжело сглотнул, крепко обнял её обеими руками, зарывшись лицом в волосы. Они стояли так ещё какое-то время, слившись в единую тень под сенью старого платана, провожая уходящую луну.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

В ту ночь Хюррем так и не смогла заставить себя вернуться в безопасные стены гарема. Она осталась сидеть в беседке у замёрзшего фонтана, смотря как тонкий лёд в чаше медленно тает под первыми, робкими лучами утреннего солнца. Её острый и аналитический ум пытался разложить случившееся безумие по привычным полочкам, перебирая варианты: политическая целесообразность, банальная животная страсть, страх перед будущим, невозмутимая тактика подчинения врага. Но, как она ни старалась, ничего не сходилось. Пазл рассыпался. Впервые за пятнадцать лет жестокой борьбы за выживание она совершила непоправимый поступок, который не имел под собой абсолютно никакого рационального фундамента. Этот шаг не приносил ей ни грамма политической выгоды, он не приближал её любимого Мехмеда к золотому трону. Он не ослаблял позиций её врагов. Напротив, он вкладывал ей в руки кинжал, острие которого было направлено в её собственную грудь. Это произошло просто... потому что. Ради неё самой. Ради него. Или ради них двоих. «Я не испытываю к нему любви», — упрямо, как мантру, произнесла она вслух. И в то же мгновение ей стало недвусмысленно ясно, что само это слово — «любовь» — здесь совершенно неприменимо. Оно слишком плоское, слишком обыденное и чистое. Любовь — это то светлое чувство, которое она испытывала к Сулейману. Любовь — это искренняя благодарность, душевный покой и преданность. То же, что сжигало её по отношению к Ибрагиму, было совершенно иной материей. Беспросветной. Захватывающей дух, словно свободное падение с высокого обрыва. Свободной. Смертельной. Это было неземное притяжение двух изощрённых умов, двух несгибаемых воль. Двух людей, которые понимали истинную сущность друг друга без лишних слов — потому что были выкованы в одном и том же адском пламени.Те, кто в совершенстве овладел искусством выживать любой, даже самой кровавой ценой. Те, кто видел грязную тьму внутри себя и не отводил взгляда. «Разве возможно любить того, кого ты желаешь обратить в прах? — билась мысль в её голове.» Страшный ответ пульсировал в висках: да. Возможно. И то, и другое существовало в них одновременно — сплетённое в тугой, неразрывный клубок, странно, мучительно и необъяснимо. Ни один человеческий язык не имел слова для описания этого чудовищного сплава. Ни одно философское понятие не могло вместить его масштаб. Холодный рассвет застал её всё в той же беседке. Когда первые, яркие лучи солнца залили светом обледенелый сад, Хюррем-султан нехотя поднялась, отряхнула подол плаща от приставшей сухой травы и с прямой спиной направилась в сторону женской половины дворца. С этой минуты ей вновь предстояло надеть маску безупречной Хасеки-султан — любящей матери, преданной жены, безжалостной повелительницы судеб. Ей предстояло с улыбкой смотреть в доверчивые глаза Сулеймана, ласково обнимать своих шехзаде, отдавать приказы и следить за порядком. И ни один человек во всей империи не должен был даже в мыслях допустить того, что этой лунной ночью, в густой тени старого платана, она перешагнула черту, за которой кончается жизнь и распахнула настежь дверь, закрыть которую теперь сможет лишь смерть.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Ибрагим незаметно проскользнул в свои покои на исходе ночи. Сбросив на пол кафтан, он жадно вдохнул запах, въевшийся в дорогую ткань — её неповторимый запах, терпкий мускус с лёгкой, едва уловимой ноткой лаванды. Хатидже безмятежно спала. Он долго стоял над её ложем, вглядываясь в расслабленное, доверчивое лицо жены. Она не подозревала абсолютно ни о чём. «Ты подлый предатель, — с отвращением сказал он сам себе. — Ты растоптал её доверие, ты предал лучшего друга. Ты смешал с грязью все священные принципы, в которые верил». Но в то же мгновение другая, куда более громкая и упрямая мысль подняла голову из глубин подсознания: «А во что именно ты верил, Ибрагим? В иллюзорный государственный порядок? В замшелые традиции Османов? В ту сказку, что ты — всего лишь непогрешимый визирь, а она — всего лишь помеха на твоём пути? Ты цинично лгал самому себе все эти годы. Эта ночь в саду — вовсе не предательство. Эта ночь — единственная правда в твоей фальшивой жизни. Наконец-то». Он рухнул в глубокое кресло, закрыв лицо ладонями. Перед его мысленным взором с издевательской чёткостью вновь всплыли бумажные куклы Карагёза — нелепые, карикатурно-уродливые, но наконец открывшие ему луч света в тёмном тоннеле, где он бродил вот уже больше десятка лет.