Глава 10. Минное поле.

«Истина подобна минному полю: ступаешь предельно осторожно, но взрываешься всё равно.»

Кошмар Великого Визиря. Сначала было море. Ласковое Ионическое море, чьи волны с тихим шелестом лизали босые ноги мальчишки-рыбака. Ибрагим стоял на белом песке Парги, вдыхая полной грудью солёный ветер свободы, и чувствовал, как солнце согревает его кожу. Но внезапно свет померк, небеса над головой налились чернью, а тёплая вода у ног начала стремительно темнеть, превращаясь в липкие чернила — похоже, это были те чернила, которыми он ежедневно подписывал государственные указы и смертные приговоры. Чернильная жижа поднималась всё выше, сковывая движения, затягивая его в морскую пучину. В одно мгновение шум прибоя оборвался. Воздух здесь был застоялым, пропитанным запахом гвоздики и старой пыли. Стеклянные полы под ногами казались скользкими, будто покрытыми тонкой плёнкой крови. Он шёл, торопясь, инстинктивно сжимая руку на эфесе меча, но ножны были пусты. Стены дворца пульсировали, сдвигаясь, превращая золотые коридоры в удушливый лабиринт. Откуда-то издалека донёсся звук скрипки. Его скрипки. Мелодия была искажённой — смычок рвал струны, извлекая из дерева пронзительные стоны, похожие на человеческий плач. — Ибрагим... Шёпот скользнул по сводам, многократно отражаясь от стен. Это был голос Сулеймана. Властный, низкий, но лишённый привычной братской теплоты. Ибрагим бросился на голос и вдруг оказался в султанских покоях. Падишах стоял к нему спиной, облачённый в ослепительно белые одежды, возвышаясь над миром, как недосягаемое божество. — Повелитель! Мой друг! — Ибрагим попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Голос покинул его. Он был лишён права слова — величайшего из своих даров. Сулейман не обернулся — казалось, он и не дышит вовсе. Зато из-за его широкого плеча выскользнула женская фигура. Хюррем. На ней не было высокой короны, лишь рыжие волосы водопадом струились по плечам, пылая во мраке комнаты, напоминая адский огонь. Её голубые глаза смотрели на Ибрагима с торжествующей насмешкой. В руках она бережно, почти с любовью, держала чёрный кафтан — предвестник казни. Хюррем беззвучно рассмеялась, и в этот момент за спиной Ибрагима соткались из мрака четыре тени. Непроницаемые лица, глухонемые исполнители монаршей воли. Струны скрипки вдалеке начали лопаться с оглушительным треском. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Полупрозрачные руки схватили его за плечи. Ибрагим попытался вырваться, но его тело парализовало ужасом. Он смотрел в спину своего Повелителя, моля об одном лишь взгляде, но Сулейман оставался неподвижен, словно каменная статуя правосудия. Шёлковая тетива скользнула по шее визиря, обжигая болью. Петля затянулась рывком, перекрывая дыхание. Хюррем сжала в руках черный кафтан, её смех превратился в оглушительный звон в ушах, мир взорвался вспышкой агонии и провалился в пустоту. Резкий вдох разорвал тишину спальни. Великий визирь распахнул глаза и рывком сел на постель, отбрасывая в сторону большое парчовое одеяло. Он жадно хватал ртом воздух, словно утопающий, только что вынырнувший на поверхность. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы обеих рук вцепились в собственное горло, проверяя, нет ли на нём смертельной нити. Кожи коснулся лишь холодный пот, ручьями стекающий по лицу и шее. Он озирался по сторонам безумным взглядом. Темнота комнаты казалась ему продолжением кошмара. Где он? В темнице Едикуле? В руках палачей? Тени от балдахина плясали на стенах, принимая очертания и форму. Ибрагим дёрнулся, отступая к изголовью кровати, его дыхание срывалось на хриплые выдохи. Потребовалось несколько долгих минут, прежде чем реальность начала проступать сквозь пелену оцепенения. Ибрагим-паша опустил окоченевшие руки на колени. Он был жив. Однако, растерянность не уходила. Ужас сна был настолько плотным и осязаемым, что Ибрагим чувствовал на шее фантомную боль от удавки. Он провёл дрожащей ладонью по мокрому лицу, пытаясь стереть остатки кошмара.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Зима — весна 1534 года. Многие обитатели Топкапы — от болтливых рабынь до искушённых в интригах пашей — считали Хатидже-султан женщиной слабой и ведомой. Меланхоличной тенью, вечно прячущейся то за широкой спиной венценосного брата, то в лучах славы блистательного мужа. Сестра Падишаха, выданная замуж не по политическому договору, а по искренней, пылкой любви, — случай в Династии редчайший, оттого вдвойне драгоценный. Ей предписывалось излучать безмятежное счастье. И она покорно излучала его — когда-то. Но счастье, подобно мелкой гальке на берегу моря, незаметно утекало сквозь пальцы, смываемое водами времени. Хатидже пропустила тот момент, когда в незыблемом фундаменте их брака пролегла первая трещина. Год назад? Два? Или этот невидимый излом существовал всегда, с самой первой брачной ночи, просто в ослеплении юности она предпочитала закрывать на него глаза? Долгие годы она безропотно списывала растущую отстранённость Ибрагима на тяжесть государственных забот, изнурительные военные походы и бесконечную, выматывающую грызню за власть. Однако, в последние месяцы это отчуждение приняло новую форму — Ибрагим не просто уставал или раздражался — он становился всё более скрытным. Великий визирь отвечал на вопросы односложно, с режущей слух заминкой, словно возвёл между ними невидимую стену, которую было не пробить. Он делил с ней ложе, но Хатидже всем своим существом чувствовала: его тревожные, полные испарины сны принадлежат кому угодно, но только не ей. Поначалу, как и любая любящая женщина, она искала изъяны исключительно в себе. Потеряла былую свежесть? Утратила ту девичью кротость, что когда-то пленила гордого раба из Парги? Она часами неподвижно стояла перед зеркалом, фиксируя каждую новую морщинку у глаз, потускневший блеск некогда роскошных волос, горькую складку у губ. Служанки сбивались с ног, втирая в её кожу драгоценные розовые масла, меняя цветные шелка, гуще подводя глаза сурьмой. Всё было тщетно — взгляд Ибрагима скользил по ней, как по гладкой, ничего не значащей поверхности. Она попыталась вернуть его лаской. Собственноручно готовила его любимый гранатовый шербет, мягко, ненавязчиво расспрашивала о новостях из дальних провинций, робко предлагала утешение в тишине сада. Жаловался ли он на здоровье? Нуждался ли в её заступничестве перед Повелителем? В её усердных молитвах? Он безукоризненно вежливо благодарил и мягко, но непреклонно отстранялся. И тогда Хатидже начала наблюдать. Внимательно и беспристрастно — так, как когда-то наблюдала за интригами покойной Валиде-султан, постигая науку дворцового выживания. Дочь Селима Грозного наконец-то пробудилась в ней: госпожа методично фиксировала время его возвращения во дворец, имена случайных собеседников, прочитанные донесения. То, что вызывало его скупую усмешку. То, от чего стремительно темнело его лицо. Крупица за крупицей, из разрозненных, казалось бы, деталей начал складываться мозаичный узор — пока нечёткий, но уже вносящий ясность. Ибрагим всё чаще задерживался в своём рабочем кабинете глубоко за полночь. Кроме того, он полностью перестал упоминать имя Хюррем-султан. Если раньше он яростно описывал её коварство, открыто называя безродной ведьмой, то теперь её имя исчезло из его лексикона, будто было оно под негласным запретом. Он стал... рассеяннее. Казалось, огромная часть его разума была захвачена в плен тайной, которую нельзя было открыть даже под страхом смерти. А затем появился запах. В один из редких вечеров, обнимая мужа в знак приветствия, Хатидже уловила чужеродный, едва заметный, но въедливый шлейф. Впрочем, кроме терпкой ноты нероли и лаванды она ничего не разобрала. Это были не те ароматы, что предпочитала она сама и не те, что продавали в обычных лавках на Галате. Однако, это был дурманящий, безошибочно узнаваемый запах. Самого сердца женской половины. Того закрытого мира, куда она, госпожа по праву рождения, имела беспрепятственный доступ днём, но где мужчина, не принадлежащий к Династии, не смел появляться под покровом ночи. Она промолчала — лишь плотно сжала губы , глубоко вдохнула и навсегда запечатлела этот аромат в памяти. Пришло время действовать.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Спустя неделю в необъятном штате дворца появился новый слуга — расторопный, неприметный юноша по имени Кемаль, официально приставленный к конюшням. Никто не догадывался, что прежде он служил в личной страже Валиде и был обязан Хатидже жизнью за спасение своей семьи из долговой ямы. Следом за ним в канцелярию визиря «по настоятельной рекомендации» приняли пожилого писаря Юсефа. Старик был бесшумен, незаметен и обладал отличной памятью на лица и печати. Хатидже до тошноты боялась подтверждения собственных догадок. Она истово молилась Аллаху, чтобы её верные шпионы вернулись ни с чем. Чтобы её сковывающая, парализующая тревога оказалась лишь плодом разыгравшейся женской мнительности. Чтобы Ибрагим был просто измотан бременем неограниченной власти, неся на своих плечах тяжесть обитаемого мира. Но небеса остались глухи к её мольбам. Первый доклад Кемаля был сух и предельно осторожен: «Господин подолгу бродит в дворцовом саду после заката. В полном одиночестве, отсылая охрану». Второй прозвучал в её ушах как погребальный удар колокола: «Господин тайно пересекался с Хасеки Хюррем-султан в заброшенной библиотеке внутреннего двора Топкапы. Беседа длилась более часа. Свидетели отсутствовали». Третий донос ударил под дых, выбив весь воздух из лёгких: «Господин покинул территорию гарема перед самым рассветом. Ворот его парадного кафтана был расстёгнут, дыхание сбито, уходил в спешке». Хатидже- султан выслушала эти слова. Лицо её мгновенно превратилось в фарфоровую маску без тени эмоций или румянца. Впрочем, действительностью являлось то, что до её душевных стенаний простым слугам дела не было. Госпожа жестом отпустила соглядатаев, щедро одарив их золотом за молчание. Затем, ровно на два оборота ключа заперлась в своей спальне. И лишь оказавшись в пустоте одиночества, позволила себе закричать. Без звука, но раздирая горло. Слёзы скатывались по щекам, оставляя горько-солёные дорожки. В голове роился лишь один вопрос: «Почему? Почему? Почему?» Она не ведала в точности, до какой степени морального падения дошли отношения Ибрагима и Хюррем. Но собранных фактов хватало с лихвой — мужчина, ради которого она готова была взойти на костёр, под покровом ночи тайно искал встреч с женщиной, которую годами клялся уничтожить. Встречался там, где их никто не мог увидеть. Возвращался от неё со следами греховной спешки на одежде. Этого было более чем достаточно, чтобы вынести приговор.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Она явилась в покои Хюррем на следующий же день, сразу после того, как стихли призывы к послеполуденному намазу, без предварительного уведомления евнухов и без пышной свиты служанок, взяв с собой лишь одну неприметную девушку, оставленную нести стражу за дверью. Хатидже переступила порог роскошных владений Хасеки с тем же неоспоримым правом, с каким входила в свои собственные покои — праву, не требующему дозволений от рабынь. Хюррем сидела у резного окна, вчитываясь в зашифрованное донесение от своих шпионов из провинции шехзаде Мустафы. Завидев незваную гостью, она неторопливо свернула пергамент, но соизволила лишь слегка склонить голову, увенчанную высокой диадемой, оставшись сидеть на подушках. В этом скупом жесте сквозила идеальная вежливость, полностью очищенная от малейшего намёка на подобострастие. — Госпожа Хатидже-султан. Ваш визит весьма внезапен. Надеюсь, все во дворце здоровы? — Отнюдь не так внезапен, как Вы смеете полагать, — Хатидже проплыла в центр комнаты, шурша тяжёлой парчой, и опустилась на софу напротив, демонстративно проигнорировав традиционные правила гостеприимства. — Я намерена вести с Вами беседу, госпожа. Наедине. Хюррем сделала едва уловимый знак подбородком. Нигяр-калфа, стоявшая у стены, мгновенно испарилась, плотно притворив за собой высокие дубовые створки. Две самые могущественные женщины империи остались одни. Две переплетённые судьбы, намертво затянутые в узел одной губительной тайной. — Я внимательно слушаю Вас, Госпожа. Хатидже выдержала долгую паузу, изучая свою заклятую соперницу. Хюррем обладала неоспоримой притягательностью — глупцом был тот, кто смел это отрицать. Но дело крылось отнюдь не в правильности черт лица: гарем ломился от молодых, безупречных черкешенок и венецианок, чья юность и красота не вызывала у Ибрагима ни малейшего интереса. Суть была в другом — в необыкновенном блеске сапфировых глаз, не знающих покорности; в изящной, полной достоинства, грации каждого выверенного движения; в недюжинном, мужском уме, сквозившем в каждом обронённом слове. — Я задам один-единственный вопрос, — начала Хатидже, понизив голос до шёпота. — И я требую от Вас правды. Я спрашиваю не как сестра Султана, не как законная супруга Великого визиря. Я спрашиваю как женщина — женщину. — Задавайте, — тон Хюррем оставался спокойным, но внутри неё всё мгновенно сжалось в тугую пружину. Она безошибочно предчувствовала направление главного удара. — Что именно связывает Вас с моим мужем? Вопрос рухнул в напряжённую тишину, как отсечённая голова на мрамор плахи. Молчание стало оглушительным. В дальнем углу покоев мерно, словно отсчитывая последние мгновения жизни, капала вода в клепсидре. За открытыми окнами тоскливо пропел муэдзин. Хюррем имела сотню путей к отступлению: она могла рассмеяться в лицо сестре султана, назвав эти подозрения горячечным бредом ревнивой жены; могла взорваться праведным гневом, выгнать гостью вон и немедленно пожаловаться Сулейману на неслыханное оскорбление своей чести. Вся полнота власти над сердцем Падишаха была в её властолюбивых руках, и любой из этих ходов помог бы выиграть эту битву. Однако, вместо этого она выложила на стол правду. Изувеченную, частичную — ровно ту дозу яда, которую хрупкий рассудок Хатидже был способен переварить. Ту правду, которая, как Хюррем точно знала, оставит самый глубокий, вечно кровоточащий шрам. — Ненависть, госпожа, — её голос прозвучал тихо, но с непреклонной твёрдостью. — Настолько всепоглощающая, что его лицо преследует меня даже за закрытыми веками в часы предрассветного сна. Настолько бездонная, что я сутками теряю покой, пытаясь предугадать, откуда он нанесёт свой следующий удар. Где окажется стрела завтра — в его сердце, или в моём? Чей кинжал перережет мне горло? Где и когда? Кажется, я забыла своё собственное имя до того дня, как мы впервые скрестили клинки. Вы требовали истины, госпожа? Вкусите её сполна. Хатидже смотрела на неё, забыв о дыхании и какой-либо мимике. В глубине её тёмных, некогда полных нежности глаз мучительно угасал последний луч надежды. — Ненависть, — глухо, словно эхо в пустом склепе, повторила она. — Вы осмеливаетесь называть это ненавистью? — А как бы нарекли это Вы? — Хюррем чуть повела точёным плечом. — Это чистейшая, беспримесная ненависть, госпожа. В ней нет ни капли благородства и красоты. Она заживо пожирает души изнутри, не оставляя в человеке места ни для чего светлого. — Вы видите его лицо в своих снах, — прошептала Хатидже, раскачиваясь словно в трансе. — Вы теряете покой из-за него. Ваша жизнь делится на «до» и «после» встречи с ним... — Именно так. — И Вы по-прежнему смеете именовать это ненавистью? Хатидже, с трудом опираясь на подлокотники, словно глубокая старуха, поднялась с подушек. Неверным, ломаным шагом подошла к окну, отвернувшись от Хасеки, чтобы скрыть лицо. Её худые плечи едва заметно дрогнули — Хюррем невозмутимо зафиксировала эту секундную слабость. — Я дала бы этому совершенно иное имя, — звук голоса Хатидже доносился словно сквозь толщу воды. — Но я не позволю этому грязному слову сорваться с моих губ. Ибо, будучи произнесённым вслух, оно обретёт плоть и станет моей реальностью. А я не готова признать эту реальность. Она резко обернулась. Её лицо вновь превратилось в бледное полотно. — Я признательна Вам за прямоту, Хюррем-султан. Я получила нужный ответ. — Я ответила вовсе не на тот вопрос, который слетел с Вашего языка, — так же тихо произнесла Хюррем, не вставая. — Но в точности на тот, который терзал Ваш разум. Они обменялись долгими взглядами. Впервые за полтора десятилетия непрерывной войны две эти могущественные женщины смотрели друг на друга не сквозь мутную призму дворцовой вражды. Они поняли друг друга — увидели изломанную, истерзанную суть своих душ без прикрас. — Но если до меня дойдут неопровержимые слухи, — продолжила Хатидже, — что Ваша связь перешагнула границы этой «ненависти»... Если я получу доказательства... — Никаких доказательств не будет, — Хюррем отрицательно качнула головой. — По той простой причине, что искать нечего. Ничего не было. И ничего не будет впредь. Ваш законный муж и я — заклятые враги, госпожа. Мы не сойдём с этого пути до самого конца. Хатидже буравила её взглядом ещё несколько мгновений. Затем коротко кивнула, признавая шаткое перемирие. — Да будет так. Она покинула покои, не удостоив Хасеки традиционным прощанием. Гордое шуршание её платья растворилось в глубине длинного коридора. Хюррем-султан осталась сидеть в гнетущей тишине. «До самого конца», — мысленно повторила она собственную клятву. И внезапно, отчётливо осознала, что ни на йоту не покривила душой. В каком-то чудовищном смысле она сказала непреложную правду: они обречены оставаться врагами, играющими жизнями людей на политической шахматной доске, но одновременно с этим — они стали друг для друга чем-то неразделимым, навечно сплетённым воедино.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

В ту же безлунную ночь она тайно встретилась с Ибрагимом. Не в промёрзшем насквозь саду — там бродило слишком много случайных теней и стражников. Не в пыльной библиотеке — эти стены, как показало время, были скомпрометированы. Они отыскали новое, ещё более мрачное и забытое укрытие: заброшенную оружейную палату в самом отдалённом крыле Топкапы. Огромное пространство, набитое проржавевшими кольчугами, тупыми тренировочными мечами на стеллажах, насквозь пропахшее металлом, оружейным маслом и забвением. Ни одна живая душа не заглядывала сюда годами — кому нужен старый хлам, когда султанские арсеналы ломятся от новой, сверкающей дамасской стали? — Хатидже нанесла мне визит, — бросила Хюррем прямо с порога, едва за спиной сомкнулись деревянные двери. Ибрагим застыл во мраке, не дойдя до неё пары шагов. Его силуэт в тусклом свете казался необычно напряжённым. — Когда? — Сегодня она задала мне прямой вопрос: что именно происходит между нами. — И что же Вы ответили? — Скормила ей ту часть правды, которую её гордость смогла бы проглотить. Великий визирь обессиленно, словно марионетка с обрезанными нитями, опустился на покосившийся деревянный сундук у стены. Затем, с силой растёр побледневшее лицо ладонями. — Это провал. Окончательная катастрофа, — глухо выдохнул он. — Ошибаетесь, Паша. — Хюррем подошла вплотную, глядя на него сверху вниз. — Настоящей катастрофой стала бы моя жалкая ложь. Ведь, если бы я принялась клясться святынями, что мы едва замечаем существование друг друга, её интуиция распознала бы фальшь в ту же секунду. Хатидже не глупа. Она всё чувствует. — Что именно она чувствует? — Что Вы непреодолимо далеки от неё. Что ваши мысли блуждают вдали от дома, а сердце охвачено тайной. Не разочаровывайте меня, Ибрагим. Неужели, Вы были столь заняты мыслями о том, как испортить мою жизнь, что проглядели подозрения собственной жены? — уколола его госпожа. Ибрагим поднял на неё воспалённые от бессонницы глаза. В них плескалась невыносимая мука и паника. — Она права, — его голос звучал надтреснуто. — Я больше не принадлежу ей. Я из кожи вон лез, Хюррем. Клянусь Всевышним, я отчаянно пытался всё исправить… после того, что мы натворили, перейдя черту. Я хотел загладить вину. Мечтал усилием воли заставить себя снова стать для неё тем преданным мужем, каким был в самом начале пути. Но... — Но? — Но это выше моих сил. — Он издал надрывный смешок. — Я физически не могу находиться рядом с ней, потому что все мои мысли, каждый удар сердца, заняты Вами. Я не могу быть с Вами, потому что намертво связан долгом и браком с Династией. Я вообще больше не существую как цельный человек — меня разорвало пополам, и каждая из этих кровоточащих половин тянет жилы в свою сторону. Хюррем молчала, до боли стиснув зубы. Понимала ли она его чувства? Она существовала в точно таком же, выжигающем рассудок пекле. При свете дня — покорная, любящая Хасеки султана, заботливая мать его будущих наследников, полновластная хозяйка гарема. Под покровом тьмы — обезумевшая женщина, ищущая запретных встреч со своим личным палачом. — Что мы творим, Ибрагим? — её голос сорвался. — Во что мы, два самых сильных, самых расчётливых человека во всей империи, превратились? — Не думаю, что ответ вообще существует. — Он тягуче, словно во сне, протянул руку и обхватил её пальцы — отчаянный, слепой поиск точки опоры над пропастью. Они сидели в кромешной тьме стылой оружейной, намертво вцепившись друг в друга, напоминая двух изувеченных матросов на обломках разбитого в щепки корабля посреди бушующего моря. Со всех сторон на них с немым укором взирали пустые доспехи — железные оболочки воинов, когда-то отдавших жизни за величие этой империи. Возможно, кто-то из этих солдат тоже пал жертвой запретной любви к той, кого любить запрещалось под страхом смерти. Возможно, кто-то нашёл свой бесславный конец не от вражеского клинка гяуров, а будучи раздавленным тисками собственных тайных страстей. — Хатидже не успокоится, — произнёс Ибрагим в зеркальную пустоту. — Если она взяла след, она перероет дворец до самого основания. И когда она докопается до истины... — Мы оба отправимся на эшафот, — спокойно закончила за него госпожа. — Неминуемо. И смерть наша будет долгой. Внезапно, Ибрагим порывисто поднялся с сундука и встал вплотную к ней. В эту ночь они не стали целоваться, их губы не искали друг друга. Они просто обнялись, до боли в рёбрах вжавшись друг в друга, безуспешно черпая жалкое утешение в этом гибельном тепле — единственном настоящем, живом чувстве в их искусственном мире, до краёв сотканном из лжи, золота и масок. — Рано или поздно этому придёт конец, — прошептала она, уткнувшись лицом в жёсткую ткань его кафтана. — И я теряюсь в догадках, что пугает меня больше: сам факт этого неизбежного финала или то, каким страшным и кровавым он будет. — Я тоже пребываю в неведении, моя Госпожа. — Его широкая ладонь успокаивающе гладила её по рыжим волосам. — И потому я заставляю себя не думать о развязке. Мой мир сузился до того малого, что есть здесь и сейчас. Это быстротечное мгновение. Только мы. — Мы совершаем чудовищную, непростительную ошибку. — Несомненно. — Это гнусное предательство по отношению к тем, кто нам доверяет. — Да. — Наши чёрные души будут вечно гореть в самом низу джаханнама. — Вне всяких сомнений. — Он издал короткий смешок, растворившийся в пыльном мраке. — Зато нас бросят в один котёл. Согласитесь, так будет не столь скучно гореть. Она не смогла сдержаться — пропитанный горькой иронией смешок сорвался с её губ. — Вы неисправимо невыносимы, Ибрагим. — Это совершенно взаимно, Хюррем-султан.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

К наступлению ранней весны 1534 года по извилистым лабиринтам Топкапы поползли зловещие слухи. Поначалу это были лишь неясные молвы — сродни противному шороху крысиных лап за резными панелями. Затем они окрепли, обрели форму и небывалую наглость. Дворцовая прислуга разносила весть: всемогущий Великий визирь слёг. Гаремные калфы с упоением делились наблюдениями: Паша тает на глазах, словно восковая свеча, его кожа приобрела жуткий цвет сырой земли, он начал терять нить разговора прямо на государственных заседаниях. Офицеры янычарского корпуса недовольно ворчали в своих казармах, поглаживая ятаганы: непобедимый лев Порога Счастья лишился своей мёртвой хватки. Таинственный недуг Ибрагима мгновенно стал главной темой обсуждения — от грязных, закопчённых кухонь до роскошных, залитых светом покоев сестёр султана. Версии множились с каждым днём. Одни авторитетно заявляли, что визирь подцепил зловредную, болотную заразу во время затяжного венгерского похода, и теперь она медленно выпивает его жизнь по капле. Другие с умным видом утверждали, что это дело рук тайных персидских отравителей, чьё ведьмино зелье неотвратимо разрушает его кровь. Третьи, самые проницательные из царедворцев, предполагали, что корень зла кроется вовсе не в бренном теле, а в истерзанной душе — глубокая меланхолия, пожирающая разум после слишком долгого, утомительного пребывания на самой вершине власти. Ибрагим действительно изменился до неузнаваемости — сильно потерял в весе, а проваленные тени под глазами не исчезали даже после редких часов беспокойного сна. Его властные жесты стали дёргаными и нервозными. Порой, в самом разгаре важнейшей дипломатической беседы, он внезапно замолкал, устремив пустой, стеклянный взгляд в никуда, — и возвращался в реальность лишь после настойчивого окрика собеседника. Мудрейшие лекари со всех концов империи в бессилии разводили руками, а частые кровопускания приносили лишь нарастающую слабость. Дорогие травяные сборы, выписанные из самой Персии, не давали ни малейшего эффекта. Даже пресловутый «эликсир Джабира» — тот, что однажды чудом вытащил самого Сулеймана с того света, — оказался абсолютно бесполезен. Истинная причина крылась в том, что болезнь свила своё гнездо не во внутренних органах паши — она пустила ядовитые корни в его сознании. Точнее, в том кровоточащем месиве, что от его воли осталось. Хюррем с нарастающим ужасом следила за его медленным угасанием издали — на редких приёмах в его дворце, когда заботливая Хатидже подавала трапезу, во время официальных торжеств, в короткие, как вспышка молнии, секунды случайных коридорных встреч. Она воочию видела, как день за днём сгорает его жизненная искра. И она, единственная во всём огромном мире, безошибочно знала подлинную причину этой хвори. В один из сырых вечеров их пути вновь пересеклись в стенах заброшенной оружейной. В этот раз Ибрагим выглядел по-настоящему пугающе: его лицо болезненно заострилось, приобретя пепельный оттенок мертвеца, омытого перед погребением. Надсадный кашель то и дело сотрясал его впалую грудную клетку, не давая сделать глубокий вдох. — Вы серьёзно больны, Ибрагим, — констатировала она с порога, сдвинув тонкие брови. — Я абсолютно здоров, моя Госпожа, — хрипло отозвался он. — И снова лжёте. — Я не перестаю лгать ни на секунду с тех пор, как ступил во дворец. — Он выдавил из себя мучительную полуулыбку, больше похожую на оскал. — Это фундамент моего ремесла и залог победы, Вы забыли? Хюррем стремительно сократила расстояние между ними. Не спрашивая дозволения, бесцеремонно приложила прохладную, усыпанную перстнями ладонь к его лбу. Кожа пылала огнём. — У Вас сильная лихорадка. — Жар — это ничтожный пустяк. Жар можно легко сбить горьким отваром. — Ибрагим бережно перехватил её руку, убирая со своего лба, но так и не выпустил из своей горячей ладони. — Истинная беда кроется в ином. — В чём же? — В том, что я стремительно теряю контроль над собственным разумом. Всю свою сознательную жизнь я привык держать этот неправильный мир в железном кулаке: Совет, огромную армию, настроение Повелителя. Собственные эмоции. А сейчас...сон навсегда покинул меня. Я... — он судорожно, с болью сглотнул, — я силюсь сосредоточиться на государственных бумагах — перед глазами вспыхивает Ваш насмешливый взгляд. Пытаюсь учтиво говорить с законной женой — слышу переливы Вашего смеха. Становлюсь на колени, склоняясь для молитвы, — и вместо лика Всевышнего молюсь Вашему образу. Это вышло за все допустимые рамки здравого рассудка. Так больше продолжаться не может. Хюррем жадно впитывала каждое его слово, чувствуя, как они раскалённым свинцом оседают в её груди. — Вы не одиноки в этом проклятии, — прошептала она, не отрывая взгляда от их сцепленных рук. — Я прекрасно осознаю всю тяжесть этого чудовищного греха, но я бессильна его остановить. — Выходит, мы прокляты навеки? — Да. И спасения нам нет. Они опустились на крышку старого, окованного почерневшим железом сундука. Плечо к плечу. В молчании, нарушаемом лишь его и её прерывистым дыханием. — Я всерьёз обдумывал мысль о побеге, — внезапно, словно в бреду, произнёс Ибрагим. Хюррем изумлённо, недоверчиво вскинула бровь. — Побег? Вы? — Безумие, согласен. Наивная утопия. Куда нам с Вами бежать? Я — правая рука Повелителя мира. Вы — мать его любимых наследников. Нас найдут и вернут обратно в клетку, спрячься мы хоть в горах Персии, хоть на краю самой земли. Наш политический вес слишком велик, чтобы нас просто вычеркнули из списков живых. Но порой, я закрываю глаза и живо представляю: мы тайно садимся на неприметное купеческое судно и плывём туда, где наши имена никому не известны. Крошечный, убогий глинобитный домик на скалистом берегу. Простая рыбацкая деревушка, вроде той дыры в Парге, где я появился на свет. — И чем бы мы, двое властолюбцев, занимались в этой идиллической глуши? — спросила Хюррем, не сумев сдержать грустной полуулыбки. — Жили бы. Как обычные смертные люди. Я выходил бы в штормовое море за рыбой, Вы бы... — он наморщил высокий лоб, пытаясь вообразить эту нелепую картину, — пряли шерсть? Пекли хлеб? Нет, это слишком скучно для Вас. Вы бы быстро, за пару дней подмяли под себя всех соседей. — Боюсь, меньше чем через неделю вся деревня беспрекословно подчинялась бы моим приказам, а староста целовал бы подол моего платья, — усмехнулась она. — А ещё через пару недель мы бы оба завыли от смертной тоски и принялись плести интриги друг против друга, деля власть над рыбаками и чайками. — В этом наша суть, — обречённо согласился визирь, запрокинув голову к хрупкому потолку. — Иного пути для нас не существует. — Как Вы считаете, Паша, — негромко нарушила тишину Хюррем, — наша судьба могла бы сложиться иначе? Встреться мы при других обстоятельствах? Будь мы скроены из другого материала? Ибрагим долго обдумывал вопрос, глядя во мрак невидящим взором. Затем решительно, отрицательно качнул головой. — Нет. Наша природа неизменна. Мы рождены властными, безжалостными и одержимыми контролем. Просто в той же рыбацкой лачуге наши выдающиеся таланты назвали бы мерзким, склочным характером, а не гениальным государственным умом. Хюррем молча согласилась. От собственной сути, от внутреннего пожара не скроешься даже на краю света. — Значит, выбор у нас невелик, — подытожила она полным смирения тоном. — Идти этим проклятым путём до самого конца. — До последнего вздоха. — До конца, — эхом, словно скрепляя договор кровью, отозвалась она.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Тем временем снежный ком слухов продолжал расти, грозя в любую минуту превратиться в сметающую всё на своем пути лавину. Сплетни давно вышли за тесные пределы кухонь и солдатских казарм; теперь даже высокопоставленные визири не стеснялись многозначительно переглядываться за ссутулившейся спиной Ибрагима. Второй визирь, амбициозный Ахмед-паша, всё чаще и откровеннее бросал жадные, алчные взгляды на пустеющее кресло главы Дивана. Опытные седобородые аги янычар недовольно ворчали, открыто жалуясь на излишнюю, несвойственную ранее мягкость Паши, сетуя, что старый лев окончательно растерял свои клыки и стал травоядным. Зарубежные венецианские и французские послы торопливо строчили шифрованные депеши своим европейским монархам: «Нынешний Великий визирь Блистательной Порты находится в крайне плачевном физическом и душевном состоянии и, по всей видимости, долго не удержится у кормила власти. Империя на пороге перемен». Эти назойливые слухи в конце концов дошли и до ушей Сулеймана, вызвав в сердце правителя искреннюю тревогу за названного брата. Он раз за разом вызывал Ибрагима в свои личные покои для приватных, долгих бесед, с братской нежностью вглядывался в его осунувшееся, постаревшее на десять лет лицо, настойчиво предлагал услуги лучших иностранных лекарей, выписанных за огромные золотые кошели, настоятельно рекомендовал оставить государственные дела и удалиться на покой в дальние охотничьи угодья. Ибрагим упрямо отвергал любую помощь, отговариваясь банальным переутомлением. Убеждал султана, что его первостепенный, священный долг — победоносно завершить грядущую персидскую кампанию, и что нужды Великой Империи неизмеримо выше его ничтожного личного самочувствия. Сулейман верил своему другу. Или, по крайней мере, неистово, как слепец, старался верить, отгоняя дурные предчувствия. А безжалостная дворцовая мельница слухов продолжала молоть человеческие судьбы. Те из придворных, кто отличался особой дерзостью и нездоровой фантазией, напрямую связывали стремительное угасание всемогущего Паши с возвышающейся фигурой Хюррем-султан. «Это она навела на него чёрную порчу своим дурным глазом, не иначе», — истово молвили старые калфы в гареме. «Славянская ведьма поит его невидимым ядом, добавляя его в благовония Совета!» — со знанием дела утверждали зеваки на шумных рядах Гранд-Базара. «Они просто прокляли друг друга до седьмого колена, и теперь проклятие берёт свою кровавую дань», — шамкали беззубыми ртами убеленные сединами обитатели дворца. Ни одна живая душа в огромном, многоликом Стамбуле даже близко не догадывалась об истинном положении вещей. Да никто в здравом уме и не желал прикасаться к этой пугающей правде. Ибо, истина эта была слишком противоестественной законам природы и логики. Слишком... невозможной для понимания простых смертных. А разгадка крылась в простоте: два невероятно сильных человека, рождённые самими звёздами для того, чтобы стать идеальными, непримиримыми смертельными врагами, оказались во власти насмешливой судьбы. Их тайная, греховная связь не имела абсолютно ничего общего с восторженными сказками о любви Лейли и Меджнуна, что распевают бродячие певцы на городских площадях. Это была другая любовь — если это назвать любовью возможно.