Глава 12. Над пропастью во лжи.

«Есть слова, которые слишком тяжелы для воздуха. Их можно доверить лишь камням и равнодушному морю, ибо, только они способны вынести тяжесть человеческой души, не содрогнувшись».

Осенняя охота, 1530 год. Осень в тот год выдалась на редкость щедрой на урожай и багряные закаты. Стамбул словно бы напоследок решил явить миру всё своё великолепие — воздух был прозрачен и звонок, а листва в садах горела столь яркими красками, что глазам становилось больно. Солнце — уже не палящее, а мягкое, почти ласковое — золотило купола мечетей и скользило по мраморным террасам, не желая уступить власть надвигающимся дождям и стуже. Сулейман, утомлённый бесконечной чередой докладов из мятежных провинций, решительно отложил государственные свитки и объявил о выезде в охотничий домик на берегу озера Изник. Небольшой, скромный по меркам дворцового великолепия, но уединённый — с толстыми каменными стенами, хранящими тепло, просторными балконами, выходящими прямо на воду, и запахом хвои, который не выветривался даже из самых дальних покоев. — Моя Хюррем, свет моих очей, стены дворца забирают румянец с твоих щёк, а бесконечные заботы крадут мой покой, — произнёс он, заботливо накрывая её руку своей ладонью. — Нам всем пойдёт на пользу свежий ветер лесов Бурсы. Хюррем ответила полной благодарности улыбкой. Внутри же пульсировала тревога. Поездка обещала пройти в узком кругу — без многолюдной свиты, только свои. А «свои» означало: Сулейман, она, дети, его сестра Хатидже и... Ибрагим-паша. Дорога до озера заняла чуть больше четырёх часов; кортеж был скромным по меркам империи: десяток всадников личной охраны, крытая повозка для женщин, несколько мулов с поклажей и Сулейман верхом на своём любимом гнёдом жеребце. Ибрагим ехал чуть позади, на вороном коне, и вид у него был такой, будто в уме он решал очередную дипломатическую дилемму. Однако, стоило Хюррем поймать его взгляд из-за полога повозки, в тёмных глазах визиря на долю секунды мелькнуло что-то, совершенно не имевшее отношения к делам государственным. Озеро Изник открылось взгляду внезапно — после последнего поворота, когда лес расступился, внизу легло гигантское зеркало воды. Оно было синим настолько, что небо казалось его бледной копией. Над водой стлался прозрачный туман, а верхушки высоких деревьев торчали из него, напоминая копья спящей армии. Охотничий домик встретил их простором: толстые исфаханские ковры на деревянных полах, мебель из тёмного дуба, камин, в котором уже весело потрескивали дрова. Здесь пахло иначе — лесом, свободой и влажной землёй, без навязчивой примеси смерти и жжёного ладана, к которым обитатели Топкапы так привыкли. Джихангир, утомлённый дорогой, тут же уснул на руках у кормилицы. Мехмед, подросший и серьёзный, с важным видом осматривал кабинет, примыкавший к главному залу. Михримах, юная и непоседливая, уже успела выбежать на террасу, звонко восхищаясь чайками. — Не тревожь их, Хюррем, — с улыбкой произнёс Сулейман, наблюдая за дочерью. — Пусть наслаждаются свободой. Он прошёл в кабинет, жестом пригласив за собой Ибрагима. Хюррем опустилась на скамью у камина. Хатидже села напротив. — Обитель тишины, — негромко произнесла сестра султана, глядя на танцующее пламя. — Вдали от столичной быстротечности времени и назойливых глаз. — Вы находите здесь утешение, госпожа? — учтиво поинтересовалась Хюррем. — Моё утешение там, где правит мой брат, и где верно служит ему мой супруг, — ответила Хатидже, не поднимая глаз от огня. — Но в столице тяжесть государственных забот не оставляет нас ни на миг. А здесь можно позволить мыслям течь свободно. — Такова участь тех, кто стоит во главе мира, госпожа, — отозвалась Хюррем, старательно пряча иронию за внешней любезностью. Хатидже-султан наградила её изучающим взором. В этот момент дубовая дверь кабинета открылась. Сулейман выглядел оживлённым. Ибрагим двигался следом — собранный и погружённый в собственные размышления. — С первыми лучами солнца мы выступаем, — объявил Падишах. — Ибрагим уверяет, что в этих лесах скрывается медведь. — Шехзаде Мехмед изъявил желание присоединиться к нам, — добавил Великий визирь, почтительно склонив голову. — Повелитель, я возьму его под свою личную защиту. Блистательная Хасеки недоверчиво нахмурилась. — Лишь молю Всевышнего, Паша, — Хюррем грациозно поднялась, — чтобы Ваша защита была безупречной. На одно неуловимое мгновение их глаза пересеклись. — Мой меч всегда служит щитом Династии, госпожа, — бесстрастно ответил он. Охота началась затемно. Лес встретил их утренней изморозью на траве и криком потревоженных соек. Сулейман казался помолодевшим на десяток лет: он смеялся по-настоящему, без тени притворства. Ибрагим двигался чуть впереди, вглядываясь в лесную чащу. Мехмед сидел в седле с гордой важностью наследника, которому впервые доверили мужское дело. Возвращение было шумным и победным — животное всё же загнали в расщелину, и Сулейман лично послал стрелу, оборвавшую жизнь зверя. Ибрагим, с лёгкой хромотой — лошадь споткнулась на корневище — спешился у террасы. Мехмед, раскрасневшийся, возбуждённый пережитой опасностью, бросился к матери: — Матушка! Паша заслонил меня! Когда раненый зверь бросился в нашу сторону, он встал впереди, закрыв моего коня своим! Хюррем перевела взгляд на Ибрагима. Великий визирь стоял у входа, неторопливо снимая кожаные перчатки. — Долг каждого подданного — защищать кровь Османов, — сказал он, обращаясь скорее к султану, нежели к ней. — Нерасторопность охотников не должна была стоить жизни шехзаде. Хатидже подошла к мужу, встревоженно спрашивая о ноге. Ибрагим ответил коротко, и его взгляд, скользнув поверх плеча жены, на миг остановился на Хюррем. Они не обменялись ни одним словом, но она вдруг отчётливо почувствовала тяжесть этого долга: Великий визирь только что рисковал собой ради её сына. И сделал это так естественно, словно иначе и быть не могло. Вечером у камина Сулейман, разомлевший от удачной охоты и горячего вина, посмотрел на своего визиря сквозь пляшущие блики огня. — Скажи мне, Ибрагим, о чём ты думаешь, глядя на это пламя? — задумчиво спросил султан. — Оно всепоглощающе, как сама власть, или созидательно, как жизнь? — Пламя не знает ни пощады, ни милости, Повелитель, — негромко ответил он. — Оно служит лишь тому, кто сумеет обуздать его, сохранить в очаге. Стоит ослабить хватку, поверить в свою безнаказанность — и огонь сожжёт твоё пристанище дотла. Хюррем, до этого хранившая молчание, чуть подалась вперёд: — Разве тот, кто так уверенно управляет чужим огнём, сам не боится обжечься, господин Великий визирь? Ибрагим уверенно перевёл на неё взгляд. — Удел тех, кто стоит у горнила — держать руки в огне и не показывать боли, Госпожа. Тот, кто боится ожогов, никогда не скуёт крепкого меча. Сулейман молча поднял кубок, одобряя мудрость ответа. Остальные последовали его примеру. Ночью, когда дом окончательно погрузился в сон, Хюррем выскользнула на террасу. Лесной воздух был пронзительно свеж, вода озера лежала внизу гигантским серебряным щитом, отражая холодный свет луны. Она не слышала его шагов. Лишь ощутила спиной, каждой напряжённой мышцей, как изменилась плотность воздуха. — Ночной воздух Изника коварен, Госпожа, — голос Ибрагима прозвучал негромко, но заставил её вздрогнуть. — Как и всё в нашем государстве, Паша. — Вы ищете тишины? — Он остановился на почтительном расстоянии. Луна осветила лицо Хюррем, подчеркнув резкие тени под глазами. — Сегодня Вы заслонили собой шехзаде, — произнесла она, тщательно взвешивая каждое слово. — Вы могли помедлить долю секунды, списать всё на ярость зверя или нерасторопность охраны. Никто бы не посмел винить Вас. — Мой меч и моя жизнь принадлежат Повелителю и его наследникам, — привычно ответил он. — Долг... — эхом отозвалась Хасеки. — Какое удобное слово. Оно прекрасно скрывает потаённые помыслы. Он шагнул ближе. Воздух между ними сгустился. — Я служу государству. И тем, кто предан его величию, — произнёс Ибрагим, застыв перед ней. Она замерла. Пульс в висках колотился так сильно, что вызывал лёгкую дурноту. — Ночной ветер здесь действительно слишком холоден, — выдохнула госпожа, отступая на шаг, силясь разорвать это оцепенение. — Да дарует Вам Всевышний спокойный сон, Великий визирь. Хюррем-султан развернулась и быстро пошла к двери, боясь оглянуться. Утром они уезжали. Солнце только всходило, окрашивая воду в медный цвет. Сулейман, выспавшийся и умиротворённый, отдавал последние распоряжения сопровождающим. Дети уже сидели в повозке. Кортеж тронулся. Та осень осталась в памяти Хюррем как время, когда она впервые осознала всю глубину бездны, разделявшей — и связывавшей — их двоих.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Осень 1534 года. Несколькими часами раннее. В покоях было душно, несмотря на приоткрытое окно. Густой аромат благовоний смешивался с запахом горьких целебных трав. Хюррем вальяжно сидела на софе, разложив перед собой множество небольших зеркал. Позади неё стояла Нигяр-калфа. Её руки, привыкшие к тяжёлой работе, сейчас двигались с удивительной, почти невесомой мягкостью, втирая в ноющие плечи госпожи разогревающую мазь из змеиного яда и камфоры. С момента нападения в кипарисовой роще прошёл почти месяц, но боль под рёбрами уходила неохотно, огрызаясь при каждом резком движении. — Вам нужно больше отдыхать, моя госпожа, — произнесла Нигяр, массируя линию шеи. — Вы сжигаете себя изнутри. Никакие травы лекарей не помогут, если разум не знает покоя. — Покой в этом дворце наступает лишь тогда, когда на глаза кладут медные монеты, Нигяр. Пока мы дышим, мы обязаны сражаться. Ты же знаешь это лучше других. Нигяр остановилась, взяла со столика льняное полотенце и бережно промокнула остатки мази с кожи Хасеки. В одном из зеркал их взгляды на секунду пересеклись. — Я принесу свежий настой из маковых зёрен и мелиссы, — калфа поклонилась, пятясь к дверям. — Старые запасы в наших сундуках иссякли, мне придётся спуститься в дальнюю кладовую для пряностей. Выпейте его, как только я вернусь. Сон — Ваше главное лекарство. — Иди, только не задерживайся. Нигяр едва заметно улыбнулась уголками губ, прикрыла за собой крупные створки и бесшумно растворилась во мраке спящего гарема. Хюррем вслушалась в мерное тиканье клепсидры. Она не могла знать, что видит это преданное лицо в последний раз.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Тело Нигяр-калфы обнаружили с первыми, ещё серыми лучами рассвета. Она лежала в самом отдалённом, безлюдном коридоре женской половины дворца, у покосившихся дверей старой кладовой для заморских пряностей, куда прислуга заглядывала лишь по большой нужде. Её голова была неестественно вывернута, а на лице застыло выражение почти детского изумления — смерть настигла Нигяр из непроглядной темноты, прежде чем рассудок успел осознать приход безжалостного палача. Убийца оказался истинным профессионалом своего мрачного ремесла: единственный и безошибочный рывок, сломавший шейные позвонки. Хюррем-султан спустилась в каменный коридор ещё до того, как тело успели омыть и завернуть в белый саван. Она стояла неподвижно, не ощущая ледяного дыхания каменных плит сквозь тонкие подошвы туфель, и неотрывно смотрела на россыпь тёмно-алых волос — некоторые пряди окрасились кровью. Нигяр давно перестала быть просто старшей калфой — она была задушевным другом, сообщницей, почти сестрой в этом змеином гнезде. И теперь эта женщина безвольно лежала на промёрзших плитах, а её широко распахнутые карие глаза бессмысленно смотрели в расписной потолок. — Кто? — голос Хюррем прозвучал спокойно, но евнухи, столпившиеся поодаль словно испуганное стадо, инстинктивно вжали головы в плечи, предчувствуя бурю. — Нам сие доподлинно неведомо, великая госпожа, — пролепетал пожилой ага, не смея поднять глаз от пола. — Следов борьбы нигде нет. Замки на внешних дверях гарема не повреждены. Орудие не применялось. Это крыло было наглухо заперто на ночь изнутри, как и положено по приказу Повелителя. — Стало быть, это кто-то из своих, — Хюррем тягуче, будто погруженная в глубокий сон, опустилась на колени прямо в стылую пыль коридора. Протянула руку, внешне оставаясь абсолютно спокойной, и с бережной лаской опустила веки на остекленевшие глаза служанки, закрывая ей обзор на этот жестокий мир. — Моя госпожа, Вам не подобает марать одежды, позвольте нам унести... — Вон отсюда. Все до единого. Евнухи нервно переглянулись, переминаясь с ноги на ногу, но ослушаться прямого приказа всесильной Хасеки не посмели. Они бесшумно скрылись во мраке коридора, плотно притворив за собой дверь и оставив госпожу наедине со смертью. Хюррем осталась сидеть на корточках, неотрывно созерцая посеревшее, осунувшееся лицо Нигяр. Внутри неё, в самом центре грудной клетки, что-то с болезненным хрустом ломалось и навсегда отмирало. То было вовсе не женская нежность или милосердие — эти непозволительные слабости она выжгла в себе давным-давно. Отмирала наивная, светлая часть её души, которая ещё отчаянно цеплялась за иллюзию правил дворцовой игры. Та хрупкая часть, что ещё верила в возможность сокрушить врагов, не умываясь кровью беззаветно преданных ей людей. Невидимая черта была перейдена. Махидевран. Иных врагов, обладающих столь колоссальным влиянием и бездонными сундуками золота, чтобы беспрепятственно заплатить убийце внутри запертого на ночь гарема, у Хюррем просто не существовало. Теперь — не просто жалкая попытка устранения, а показательное уничтожение самого близкого человека. Демонстрация абсолютной вседозволенности: «Я могу без труда дотянуться до твоего горла, могу вырвать из твоей жизни кого угодно. Ты не в силах этому помешать». Хюррем с такой нечеловеческой силой сжала кулаки, что ухоженные ногти прорвали тонкую кожу на ладонях, оставляя алые полумесяцы. Физическая боль отрезвляла, не давая разуму соскользнуть в пучину отчаяния. — Я выслежу тебя, — одними губами, как священную клятву, прошептала она в пустоту. — Я найду тебя. Но безжалостный рассудок тут же окатил её ледяной водой суровой реальности: прямо сейчас она была критически уязвима. Сломанное ребро ещё мучительно ныло при каждом глубоком вдохе, напоминая о бренности тела. Изматывающие, пульсирующие головные боли неизменно возвращались с наступлением сумерек, лишая спасительного сна. Полноценная месть требовала внушительных усилий и подготовки, а её силы были практически на исходе. Ей оставалось только затаиться в тени. И ждать.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Ибрагим-паша вернулся в столицу империи с первыми сырыми ветрами ноября. Долгий, изнурительный персидский поход увенчался оглушительным геополитическим триумфом: неприступный Ван был взят в осаду и сломлен, богатый Тебриз пал к ногам победоносных Османов, а надменный шах Тахмасп, бросив казну, отступил в непроходимые горные кряжи. Однако, сам триумфатор выглядел достаточно скверно. Ибрагим ещё больше иссох, его черты лица болезненно заострились, щеки ввалились, а парадный кафтан, расшитый золотыми нитями, висел на его некогда могучих, широких плечах, как на деревянной распорке. Сухой кашель, донимавший его ещё перед отправкой армии, теперь вернулся с удвоенной силой, болезненно сотрясая всё его тело при каждом приступе. Хюррем увидела его на торжественном заседании Совета, увлечённо наблюдая за процессом сквозь золочёную решётку тайного окна. Он непреклонной скалой стоял по правую руку от Падишаха, являя пространный доклад о ходе победоносной кампании, но когда на краткую долю секунды он поднял голову и их взгляды неизбежно пересеклись сквозь ажурную деревянную резьбу — она безошибочно прочла то, что он искусно прятал от всего остального мира. Поздним вечером того же ненастного дня в просторные покои Хюррем явился Хаджи-эфенди — убеленный сединами главный лекарь дворца, чьи драгоценные услуги предназначались исключительно для членов правящей Династии. Его внезапный, поздний визит был обставлен как высочайшее проявление султанской заботы: «Наш Повелитель мира, будучи глубоко обеспокоенным затянувшимся недомоганием своей Хасеки, повелел своему лучшему целителю осмотреть её». — Кто в действительности прислал Вас ко мне, ага? — отстранённо спросила она, когда лекарь, аккуратно закончив осмотр её сросшихся костей, начал бережно убирать баночки с пахучими мазями в деревянный сундучок. — Великий визирь, моя великая госпожа, — старик почтительно потупил взор, не смея поднять глаз на неё. — Но для официальных дворцовых записей — Повелитель. — Я прекрасно понимаю эту разницу, — она плотнее запахнула платье, защищаясь от сквозняка. — Как он? Лекарь едва заметно замялся, нервным жестом поправляя белоснежную чалму. — Паша тяжело болен. Критическое истощение тела, надрывный кашель, лихорадка. Я настоятельно рекомендовал ему строгий покой и длительный курс целебных отваров из редких горных трав — он наотрез отказывается слушать советы. Заявляет, что у него нет времени на такие непозволительные глупости, как отдых. — В таком случае, передайте ему мои слова в точности, — Хюррем приблизилась к старику, понизив голос до проникающего в сознание шёпота, — что время у него есть. Огромная империя не рухнет за одну неделю. И что я... — она на мгновение запнулась, с трудом проталкивая эти слова сквозь собственную гордость, — что я настоятельно требую, чтобы он сберёг себя. Хаджи-эфенди низко поклонился, ни единым жестом морщинистого лица не выдав своего безмерного изумления подобной заботой заклятых врагов друг о друге. Оставшись в одиночестве, Хюррем долго смотрела сквозь узоры на плитах рядом с окном. Она неотрывно разглядывала, как колючий ноябрьский дождь яростно хлещет по мутному витражному стеклу. Он прислал к ней своего личного лекаря. Находясь в самой гуще кровопролитной войны, за тысячи опасных миль отсюда, под отравленными стрелами персов, он думал о её безопасности. И всё же, по возвращении во дворец, они по-прежнему были вынуждены обмениваться тайными посланиями через третьих лиц. По-прежнему не могли говорить прямо и открыто, не смели даже коснуться рукава друг друга на людях, опасаясь эшафота. «Так больше не может продолжаться», — подумала она, прижимаясь разгорячённым лбом к стеклу. И сама до конца не осознавала, что именно имеет в виду: нарастающую невозможность дальше нести этот тяжкий крест запретной связи, или абсолютную невозможность прожить без неё хотя бы один день.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Вернувшись, Ибрагим-паша, получив все надлежащие почести, сразу же начал искать встречи с Блистательной Хасеки. Они тайно пересеклись спустя три дня. В заброшенной, пыльной оружейной палате — их единственном, пропахшем ржавым железом, старой кожей и забвением убежище. И эта встреча с самых первых секунд пошла не так, как все предыдущие. Хюррем вошла стремительно, несмотря на болезненную бледность после тяжёлой травмы. Великий визирь уже ждал — мужчина сидел на крышке старого, окованного медью сундука в дальнем углу. Кроме нескольких сундуков, ржавых балок и сгнивших досок расположиться для беседы было негде. Увидев её, он резко поднялся, сделал порывистый шаг навстречу, желая стереть разделяющую их дистанцию — и тут же, одёрнув себя железным усилием воли, замер на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. — Вы выглядите скверно, Госпожа, —произнёс он вместо приветствия. — Вы являете собой не лучшее зрелище для завоевателя, — она прошла вглубь просторного помещения, намеренно держа безопасную дистанцию. — Ваш искусный лекарь весьма помог мне. Моя благодарность. — Не стоит благодарности. Повелитель всегда трепетно заботится о здоровье своих драгоценных жён. Она издала презрительный смешок. — Повелитель. Как же. Разумеется. В пыльном воздухе повисло гнетущее молчание. — Мне донесли о трагической смерти Нигяр, — произнёс он, разрывая безмолвие. — Об этом судачит каждая прачка во дворце. — Вы, как всегда, безоговорочно подозреваете в этом злодеянии Махидевран. — А у Вас есть иные, более достойные кандидатуры на эту роль?! — Хюррем резко развернулась к нему, её глаза полыхнули неукротимым огнём. — Какое это уже по счёту покушение, Ибрагим? Скажи мне! Она не остановится, пока не пустит мне кровь. Вы твердили мне о великом «политическом балансе», Вы красноречиво рассуждали о «государственной необходимости»! И каков итог Вашего милосердия?! — Она в ярости указала рукой в пустоту рядом с собой, туда, где обычно стояла Нигяр. — Моя самая преданная служанка гниёт в сырой земле! А Ваша драгоценная госпожа мирно почивает на шелках, наслаждаясь властью! Ибрагим не шелохнулся и не ответил на её яростные обвинения — Великий визирь лишь чуть прищурил глаза. — Вы абсолютно, неопровержимо уверены, что приказ отдала именно она? — А кто же ещё, во имя Всевышнего?! — Профессионал, — он выдержал её горящий взгляд с безупречным спокойствием. — Идеально чистое убийство, без единого следа, крика и шума, один удар, ломающий позвонки — это филигранная работа человека, который убивал много раз. Элита янычарского корпуса. Или высокооплачиваемый наёмник из гильдии ассасинов. — Нанятый на полновесное золото Махидевран! — Совершенно необязательно, — он сделал паузу, тщательно обдумывая каждое слово. — Я уже объяснял Вам, что в столице полно старых, глубоко укоренившихся пашей и беев, жаждущих смены порядка. Вы вновь забываете, что Махидевран — лишь пешка. — И что мне с этой философской демагогии?! — голос Хюррем сорвался на звонкий крик, эхом отразившись от ржавых щитов на стенах. — Пешка она, ферзь или пешка, мнящая себя ферзем — какая, к дьяволу, разница?! Она виновна в том, что всем сердцем желает моей смерти! И она должна заплатить за это сполна! — Если Вы в неконтролируемой ярости нанесёте удар по ней прямо сейчас, не ведая, кто в действительности держит её за ниточки, — Вы вчистую проиграете эту партию, — тон Ибрагима стал непоколебимым, словно он зачитывал смертный приговор в зале заседаний. — Ваши могущественные враги именно этого и ждут. Они жаждут, чтобы Вы сорвались с цепи, допустили ошибку. Дали им веский повод официально обвинить Вас перед Сулейманом в кровавой расправе над матерью старшего наследника. — Выходит, Ваш гениальный политический план — снова поджать хвост и покорно ждать? — Она вплотную приблизилась к нему, гордо задрав голову. — Нигяр мертва, Ибрагим! Мертва! А Вы стоите здесь и читаете мне нравоучительные лекции по геополитике! — Я читаю Вам лекции о том, как сохранить свою голову на плечах, — его голос стал ещё жёстче. — Я прекрасно понимаю Вашу жгучую жажду мести. Но месть, ослеплённая болью, без тщательной разведки — это верное самоубийство. Вы именно этого добиваетесь? Вы хотите, чтобы Ваши шехзаде уже завтра остались круглыми сиротами?! — Не смейте вплетать сюда моих детей! — Кто-то обязан это сделать, раз Ваш блестящий разум затуманен гневом! Вы сейчас не способны адекватно думать о них. Все ваши мысли без остатка поглощены лишь уязвлённой гордостью и свежей раной потери. — А Вы?! — Она впилась в него уничтожающим взглядом. — Вы, значит, денно и нощно печётесь о безопасности моих детей? Или, быть может, Вас волнует исключительно шаткий баланс сил в Вашем проклятом Совете? Вы трясётесь над тем, чтобы Махидевран оставалась удобным, предсказуемым противовесом! Вы панически боитесь того дня, когда я стану слишком сильной для Вас! Это было жестокое, несправедливое обвинение. Ибрагим замолчал. Его лицо побелело, желваки ритмично заходили под тонкой кожей на острых скулах. Однако, он не проронил ни единого слова в свою защиту, принимая удар. — Что же Вы молчите, о великий оратор? — зло, с надрывом усмехнулась Хюррем. — Раньше у Вас всегда был заготовлен десяток безупречных ответов на любую мою реплику. — Раньше у нас не было того, что непреодолимо встало между нами сейчас, — почти беззвучно ответил визирь. — А что, скажите на милость, у нас есть сейчас? Он неспешно, словно преодолевая невидимую тяжесть, поднял на неё глаза. Но так ничего и не ответил. Блистательная Хасеки сглотнула подступивший ком и отвернулась, не в силах больше выносить это напряжение. Она подошла к узкому окошку под самым каменным сводом потолка. За грязным стеклом плотно клубился ноябрьский туман, стирая очертания сада, дворцовых стен, поглощая весь внешний мир. — Я теряю рассудок, — произнесла она надломленным голосом, прижимаясь лбом к стылому камню. — Я не представляю, как выживать в этом аду дальше. Мой самый преданный человек подло убит, стая врагов неумолимо сжимает кольцо. А единственный мужчина в этой империи, на чей разум я могла бы опереться... — она запнулась, не в силах закончить признание. — Я не требую от Вас безрассудного доверия, — голос Ибрагима прозвучал у неё за спиной. Гораздо ближе, чем она ожидала. Он подошел почти вплотную, но не посмел коснуться её напряжённых плеч. — Я вообще ничего от Вас не требую. Я лишь настоятельно прошу: не делайте необратимых глупостей. Дайте мне время. Я выверну этот древний город наизнанку, но узнаю, кто вложил нож в руки убийцы. И вот тогда мы вынесем приговор вместе. — «Мы»? — Она резко обернулась. Их лица оказались в непозволительной, опасной близости. — С каких это пор Великий визирь Блистательной Порты изволит употреблять местоимение «мы» по отношению ко мне? — Кажется, с той поры, когда мы с Вами вдвоём уничтожили Касыма, — он смотрел ей прямо в глаза. — И Вы это прекрасно знаете. Этот факт ничего не меняет в нашей... крайне сложной ситуации. Но в базовых вопросах выживания мы с Вами оказались по одну сторону баррикад. Нравится вам это, моя Госпожа, или нет. Она долго, пытливо и изучающе смотрела на его лицо. Затем неохотно кивнула, тем самым заключая эту временную сделку. — Хорошо. Я даю Вам это время. Но моё терпение не безгранично. Он коротко кивнул и повернулся, направляясь к выходу из арсенала. Его рука уже легла на заржавленную кованую ручку двери, когда он внезапно остановился на пороге. — Госпожа. — Да? — Тот лекарь, Хаджи-эфенди... — он говорил не поворачивая головы, глядя в упор на тёмные доски старой двери. — Это была не воля султана. — Я знаю. — Я просто не мог... — он прерывисто вздохнул, силясь протолкнуть непослушные слова сквозь гордость, — не мог поступить иначе. Вы были серьёзно ранены. Я находился за тысячи миль от столицы, а это… было единственное, что я мог для Вас сделать оттуда. — Я знаю, Ибрагим, — эхом, словно молитву, повторила она. Он снова кивнул и вышел в тускло освещённый коридор. Широкая дверь закрылась за ним с протяжным, тоскливым скрипом, отрезая его от неё. Хюррем осталась совершенно одна среди заброшенных, пустых доспехов. Она стояла неподвижно, не отрывая взгляда от деревянной преграды, за которой он только что растворился. Госпожа размышляла о том, что он сказал — и о том смысле, о котором он промолчал.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Спустя несколько дней Хюррем-султан под благовидным предлогом покинула удушливые, давящие стены Топкапы. Официальная дворцовая версия гласила: для поправки пошатнувшегося после покушения здоровья. Придворные лекари рекомендовали целебный, насыщенный солью свежий морской воздух для скорейшего срастания рёбер, и Сулейман, не на шутку встревоженный её видимым угасанием, немедленно распорядился выделить для Хасеки уединённые, строго охраняемые угодья на самом берегу Мраморного моря. В действительности же ей жизненно необходимо было сбежать. Вырваться из этой липкой паутины шпионов и доносчиков. Остаться наедине с собой. Привести бушующие мысли в порядок. Угодья были подчёркнуто скромными по меркам султанского, слепящего золотом размаха — просторная анфилада из нескольких светлых комнат да небольшой, террасный сад, спускавшийся каменными ступенями прямо к воде. Здесь воздух был густо пропитан йодом и терпким запахом гниющих водорослей, над головой непрерывно кричали птицы, а серая, размытая туманом линия горизонта казалась недосягаемо бесконечной. Хюррем с первого же дня полюбила это дикое, необузданное место. Окутавшись в тёплую накидку, она часами простаивала на каменистом берегу, глядя на беспокойные осенние волны, и предавалась тяжёлым раздумьям. Она вспоминала Нигяр: вспоминала, как они вдвоём учились выживать в огромном гареме, кишащем завистливыми и кровожадными змеями. Как Нигяр первой, по особому блеску в глазах, догадалась о её беременности Мехмедом. Как эта женщина сжимала её руку во время мучительных, долгих родов. Как искренне, навзрыд плакала от чистого счастья в тот день, когда Сулейман вопреки всем древним традициям даровал Хюррем свободу. Теперь Нигяр не стало. И мир вокруг стал на порядок суровее и опаснее. Она думала об Ибрагиме. О каждой секунде их последней перебранки в оружейной. «Мы поистине безумная, проклятая пара, — размышляла она, подставляя лицо пронизывающему морскому ветру. — Ведь мы не приносим друг другу фальшивых клятв под луной. Мы просто действуем — в меру своих ограниченных статусом возможностей. Мы спасаем друг другу жизни молча, на огромном расстоянии, не смея даже коснуться руки. Пожалуй, эта круговая порука — самое безумное и всепоглощающее из всего, что случалось в моей жизни». Холодные волны с шипением накатывали на берег, жадно облизывая скользкие камни, и с глухим шумом отступали назад. Промозглый ветер с силой трепал медно-рыжие пряди. С каждым прожитым в напряжении днём, с каждой их запретной встречей в пыльных углах дворца, с каждым переданным посланием они на всех парах мчались к собственной, неизбежной гибели. Махидевран, словно гончая ищейка, рыла под неё землю. Подозревающая неладное Хатидже, несомненно, установила за мужем слежку. И даже Сулейман, чья безграничная любовь делала его слепым, начинал чувствовать: в безупречном механизме его золотого дворца что-то сломалось. Кольцо облавы сужалось. И при всём этом нарастающем кошмаре она была абсолютно бессильна разорвать эту порочную цепь. Хюррем не смогла бы посмотреть ему в глаза и сказать: «Всё окончено, Паша, навсегда вычеркните моё имя из памяти». Потому что Ибрагим давно перестал быть просто блестящим врагом — он въелся в неё, став неотъемлемой частью её самой. Не физиологией, не сиюминутными эмоциями, а чем-то гораздо более фундаментальным. Самим разумом? Несгибаемой волей? Той тёмной сердцевиной, что составляет истинную, подлинную суть человека? «Когда его не станет — а его не станет точно — что будет с тобой, Хюррем? — вопрошала у небес госпожа. Кто останется внутри твоей бренной плоти? Кто завладеет твоим сердцем и твоим разумом? Случится ли это вновь?» «Древние философы упорно твердят, что у каждого живущего есть предначертанная судьбой половина, — думала она, глядя на штормовую стихию. — У первого человека Адама была Ева. У безумного скитальца Меджнуна — его недосягаемая Лейли. У султана Сулеймана — есть я. А у меня... у меня есть мой любимый враг. Он безжалостно ломал меня, а я в ответ с такой же жестокостью ломала его.» Память услужливо подкинула ей цитату — ту, что Ибрагим торопливо нацарапал в конце своего последнего письма с поля боя: «Вне надуманных человечеством понятий добра и зла раскинулось бескрайнее поле. Я буду ждать тебя там». «Быть может, именно там, на этом выжженном дотла поле, мы с тобой наконец и встретимся по-настоящему, — с горечью подумала Хасеки. — Когда всё это бесконечное дворцовое безумие закончится, когда от нас останутся лишь две обнажённые души — непорочные, избавленные от грехов и притворства». Очередная пенная волна с грохотом обрушилась на берег, её соленые брызги щедро омыли носки расшитых бархатных туфель. Хюррем не сделала ни единого шага назад. Она стояла, жадно вдыхая соль, и смотрела на море — бескрайнее и абсолютно равнодушное к мелким людским страданиям. Море ничего не знало о дворцовых заговорах. Море не делило смертных на кровных врагов и тайных возлюбленных. Перед его древней мощью все были равны — жалкие, крошечные песчинки, выброшенные на каменистый берег беспощадной вечностью. «Рано или поздно, — промелькнула в её голове отстранённая, успокаивающая мысль, — всё это неминуемо обратится в прах. Все наши хитроумные заговоры, наши ночные кошмары, наша великая, бессмысленная война за престол. Останется лишь эта суровая вода и вечные звёзды над ней. И, быть может, где-то во Вселенной останется память о том, что мы вообще существовали на этой земле.» Она постояла на берегу ещё несколько долгих минут, позволяя стихии полностью выстудить тревожные мысли. Затем решительно повернулась и твёрдым шагом направилась обратно к дверям опочивальни. Шквальный ветер с моря с силой дул ей в спину, словно невидимыми руками подталкивая вперёд, подгоняя её навстречу собственной судьбе.