Глава 13. Король умер, да здравствует король!

«Когда враг повержен, а трон занят, меч не возвращается в ножны — он лишь меняет хозяина. Ибо, власть, добытая кровью, требует крови постоянно, как голодный зверь требует свежего мяса».

1535 год. Расследование не терпело лишней суеты. По возвращении в столицу Ибрагиму-паше предстояло сперва надеть маску завоевателя: умиротворить вечно недовольный Совет, справедливо распределить богатейшие трофеи персидской кампании и почтительно склонить голову перед Падишахом, торжественно докладывая о расширенных границах империи. Но мысль о пролитой в кипарисовой роще крови точила его изнутри, подобно ненасытному червю в сердцевине спелого яблока. Едва оставаясь наедине с собой, Великий визирь усердно выстраивал разрозненные звенья одной цепи: венецианская отрава в кубке, балаган с Карагёзом, отравленная стрела наёмника, убийство Нигяр. Четыре жестоких акта одной кровавой пьесы, призванной не просто убить Хасеки, но сломать её железную волю, заставить захлебнуться животным страхом. Кто именно стоял за кулисами этого театра смерти? Махидевран? Слишком очевидно для искушённого ума, слишком грубо и прямолинейно. Для организации безжалостного — а главное, бесшумного —убийства калфы в запертом наглухо гареме требовались совершенно иные ресурсы.  Идеальная янычарская выучка. Беспрепятственный доступ к сводкам о караулах евнухов. Золото, не учтённое ни в каких гаремных книгах. Ибрагим ухватился за единственную осязаемую нить — убитого наёмника из рощи, которого шпионы безошибочно опознали как человека из многочисленной свиты шехзаде Мустафы.  Кемаль-ага, семь лет сытно кормившийся с руки старшего наследника в Манисе. Кто лично передал ему тяжёлый кошель? Чей голос напрямую отдал приказ убивать? Ошеломляющая истина вскрылась там, где визирь совершенно не ожидал её найти. Ответ дал бывший казначей манисского дворца, заживо гниющий в столичных подземельях по тривиальному обвинению в крупной растрате. Когда раскалённые инструменты дознавателей коснулись его дряблой плоти, старик забормотал, роняя слова, от которых кровь мгновенно стыла в жилах даже у привыкших к жестокости и смерти палачей. — Шехзаде ведал об этом... — хрипел казначей, захлёбываясь кровью. — Он доподлинно всё знал. Быть может, его губы и не произносили прямого приказа, но его глаза видели все приготовления. И он не поднял даже руки, чтобы остановить нанятых палачей. Ибрагим окаменел, превратившись в мраморный столп в центре пыточной. — Ты смеешь возводить напраслину на священную кровь Османов, — его голос резал замшелый воздух ледяной крошкой. — Шехзаде Мустафа благороден и чист. Он пребывает в своем санджаке, за сотни миль от столицы. — Знал, о милосердный Паша! — отчаянно, упрямо булькал старик, цепляясь за жизнь.  — Черкесская госпожа регулярно слала ему зашифрованные послания, я лично держал эти свитки в руках! В них не было прямых слов о смерти, но... наследник уже давно не малое дитя. Он всё понимал и молчал. Великий визирь скупым жестом приказал палачам немедленно выйти. Оставшись в сыром, пропахшем железом полумраке подземелья, он долго рассматривал чадящий факел на стене. Мустафа. Не ослеплённая ревностью Махидевран — или, по крайней мере, не она одна несла ответственность.  Окровавленные до локтей руки принадлежали наследному шехзаде. Любимому, первородному сыну Сулеймана. Тому светлоглазому мальчику, которому Ибрагим когда-то подарил первый деревянный меч, которого терпеливо учил держаться в боевом седле и мыслить высокими категориями чести. И этот возмужавший, амбициозный юноша с равнодушием наблюдал издали, как наёмные псы хладнокровно загоняют мать его братьев в угол. «Ты вырос, Мустафа, — с горькой, царапающей горло усмешкой подумал Ибрагим, выходя из темницы. — Слишком стремительно вырос. Губительный яд твоей обиженной матери впитался в твои кости, и ты усвоил этот жестокий урок в совершенстве.» Но как теперь распорядиться этим знанием? Одарить этой правдой Сулеймана? Падишах откажется верить, сочтя это гнусной, спланированной клеветой врагов. Или, что стократ ужаснее — поверит каждому слову. И тогда империю захлестнёт та самая братоубийственная, кровавая бойня, которую Ибрагим всеми силами пытался предотвратить всю свою сознательную жизнь. Развязка созрела в его голове к самому рассвету. Требовалось не обвинять наследника напрямую, а загнать его в невидимые рамки — выстроить угрозу такого исполинского масштаба, чтобы инстинкт самосохранения заставил шехзаде немедленно отозвать своих наглых приспешников и надолго залечь на дно. Дамоклов меч, который зависнет прямо над головой Мустафы, но не опустится на его шею. Управляемый, фиктивный заговор. Идеальная, непроницаемая дымовая завеса. Поднявшись в свой кабинет, Ибрагим обмакнул острое перо в чернила и начал чертить контуры грядущей грандиозной лжи.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Их тайная встреча состоялась на следующий же вечер в пыльной библиотеке внутреннего двора — на их привычной нейтральной территории, где когда-то навсегда рухнули последние бастионы здравого смысла. Отчего-то Ибрагим более не опасался слежки своей жены. При появлении Великого визиря затхлый воздух в крошечном помещении мгновенно сгустился. Между ними больше не было нужды в долгих, оценивающих взглядах или пустых, формальных приветствиях. То, что произошло между ними — и происходило до сих пор — навсегда стёрло спасительную дистанцию, заменив её электрическим напряжением. Хюррем сидела у забранного густой решёткой окна.  Ибрагим-паша не стал садиться напротив, соблюдая приличия. Он подошёл почти вплотную, опираясь рукой о высокий стеллаж над её головой, закрывая собой тусклый свет луны. — Я принёс две вести, — негромко произнёс он, и от невероятной близости его голоса по её коже пробежала мелкая дрожь. — Хорошую и ту, что надолго лишит Вас сна и покоя. С какой изволите начать, моя Госпожа? — С плохой, разумеется, — не дрогнув, отозвалась Хюррем.  — Нити всех покушений напрямую тянутся к Мустафе. Её длинные ресницы медленно опустились и вновь поднялись. Голубизна глаз помутнела, вбирая в себя шок. — Вы испытываете моё терпение дурными шутками, Паша. — Если бы я шутил… — Мустафа? — она издала абсолютно лишённый веселья смешок. Безупречный, благородный шехзаде, что регулярно присылает моим сыновьям сладости из Манисы? Который на каждом шагу клянётся Повелителю в вечной братской любви? — Амбициозный шехзаде, который читал зашифрованные письма собственной матери о готовящейся расправе над Вами и палец о палец не ударил, чтобы остановить пущенную стрелу, — жёстко оборвал её Ибрагим. — Казначей Манисы подтвердил это под пытками. Мои люди задокументировали и скрепили печатью каждое его слово. Лицо Хюррем превратилось обескровленное алебастровое полотно. Она нарочно медленно поднялась с подушек, оказавшись в непозволительной, удушающей близости от него. От его дорогого кафтана исходил тонкий запах сандала и оружейной стали. — И каков будет наш следующий совместный ход? — спросила она, не отводя горящего взгляда. — А теперь черёд по-настоящему хорошей вести. Мы сохраним ему жизнь. — Обоснуйте свою милость. — Если я выложу эти признания на стол Сулеймана, неминуемо грядёт гражданская резня. Падишах не перенесёт предательства собственной крови. Ваши собственные невинные шехзаде окажутся в самом эпицентре этой бури. — Он невольно скользнул взглядом по её губам, но усилием воли заставил себя смотреть исключительно в глаза. — Мой замысел гораздо тоньше. Мы искусно сплетём иллюзию политического заговора. Якобы, старая гвардия анатолийских беев готовит вооружённый переворот, чтобы досрочно возвести на престол Мустафу. — Этот слух уничтожит его в глазах отца быстрее яда! — Отнюдь. — Визирь едва заметно, успокаивающе качнул головой. — Мы филигранно сбалансируем подброшенные улики так, чтобы они выглядели неубедительно для прямой казни. Сулейман инициирует тайный сыск, огромная тень подозрения падёт на Мустафу, но прямых, неопровержимых доказательств его вины не хватит для смертного приговора. Однако, самого запаха султанского гнева будет вполне достаточно, чтобы намертво парализовать наследника ужасом. Он немедленно отзовёт убийц и закроется в своём санджаке, страшась собственной тени. Мы не казним его, а безболезненно вырвем ему клыки. Хюррем жадно впитывала каждое произнесённое им слово. Её изощренный мозг, годами привыкший к интригам, безошибочно просчитывал все риски. — Это отчаянная игра на самом краю пропасти, Ибрагим. — Я никогда не обещал Вам безмятежных прогулок по шёлковым коврам, Госпожа. — Если хоть одна мельчайшая деталь этого плана выйдет из-под нашего контроля, нас обоих обвинят в государственной измене против престолонаследника. — Несомненно. — Нам отрубят головы на одной площади. — Да. Она выдержала долгую паузу, вслушиваясь в неровный ритм его дыхания. — Во имя чего Вы взваливаете на себя столь неоправданный риск? Это ведь не только моя личная битва за последний глоток воздуха . Мустафа — плоть от плоти Вашей любимой Династии. Его рука, с силой опиравшаяся о стеллаж, переместилась, и горячие пальцы мимолётно, почти обжигающе коснулись её обнаженного предплечья. — Потому что юноша, готовый хладнокровно убить беззащитную мать своих братьев сегодня, завтра без малейших колебаний перешагнет через мой труп. Если Мустафа взойдёт на трон с душой, насквозь отравленной идеями и ценностями Махидевран, он вырежет всех, кто возвышался при его отце. Включая меня и моих собственных детей. Я не позволю такому будущему наступить, покуда я жив. — И только-то? — она требовательно вздёрнула острый подбородок. — Мой словарный запас исчерпан, Хюррем-султан, — отозвался он. Они провели в пыльном помещении несколько часов, досконально, шаг за шагом выстраивая план грядущего замысла: какие сфабрикованные донесения подбросить в тайную почту, каких нужных, жадных до золота свидетелей подкупить, как именно направить гнев Сулеймана в нужное русло, не дав ему выйти из берегов и затопить всё кровью.  Виртуозное плетение кружева из отравленных нитей, где один дрогнувший палец означал неминуемый эшафот для них обоих. Когда последние, тончайшие детали были утверждены, Ибрагим отступил на шаг назад. — Осталась ещё одна важнейшая мера предосторожности, — уверенно произнёс он. — На время, пока сыск будет набирать обороты, Вы немедленно покинете столицу. Отправитесь в старый дворец в Эдирне под предлогом здоровья. Хюррем недоумённо и возмущённо сузила глаза. — Эдирне? С какой стати? — Это неприступная крепость. Там Вы будете недосягаемы. Вы переждёте эту бурю в абсолютной безопасности. — А Вы? — её голос предательски дрогнул, выдав страх. — Я остаюсь здесь. Кто-то должен постоянно держать руку на пульсе и направлять мысли Повелителя в нужное русло. — Этому не бывать. — Хюррем, послушайте меня внимательно... — Мой ответ — категорическое нет, — она шагнула вплотную к нему, нарушая все мыслимые границы приличий. Её грудь тяжело вздымалась от негодования. — Вы смеете предлагать мне трусливо отсиживаться, пока Вы будете подставлять свою шею под султанский ятаган? Этому не бывать. Мы затеяли эту опасную партию вместе, и расплачиваться по счетам будем вместе. — В Вас сейчас говорит упрямое безрассудство, а не логика. — Впервые в жизни мне абсолютно всё равно на Вашу логику, Паша. — Она смотрела на него снизу вверх. — Тем более, когда на кону стоит Ваша собственная голова. Он шумно выдохнул, намереваясь привести жёсткие аргументы, но Хюррем резким, властным движением прижала прохладные пальцы к его губам, обрывая фразу на полуслове. — Не тратьте время на пустые споры. Я остаюсь в Стамбуле. Ибрагим закрыл глаза, с мукой во взгляде смиряясь с неизбежным. Властвовать над этой непредсказуемой женщиной было так же невозможно, как приказывать штормовому морю. — Ваше упрямство сведёт меня в могилу быстрее любого палача. — И я лично провожу Вас туда, — она медленно убрала пальцы, но не отстранилась. Тепло её тела проникало сквозь плотное сукно его кафтана. — По крайней мере, в этом последнем путешествии Вам не будет одиноко.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Этой ночью они вновь отчаянно искали спасения друг в друге. Не в заброшенной оружейной и не в пронизываемом ветром саду, а в тесной, круглой каморке на самом верхнем ярусе картографической башни, ключи от которой хранились только у визиря. Здесь терпко пахло старым воском, пылью ушедших столетий и сушёными травами. Это свидание разительно, до неузнаваемости отличалось от их первого столкновения. В нём совершенно не было той животной жажды обладания или желания доказать превосходство. Они оба каждой клеткой кожи ощущали: запущенный ими сегодня механизм фиктивного заговора может стать их последним совместным творением в этом мире. Завтрашний день мог легко принести разоблачение, жестокие пытки и перерезанное горло. Оттого каждое их прикосновение было пропитано почти священной медлительностью. В этом крошечном пространстве не существовало могущественной Хасеки и всесильного визиря. Были лишь мужчина и женщина, стоящие у той черты, где Сизиф впервые за тысячи лет разжал руки, впивающиеся друг в друга перед тем, как камень увлечёт их в падение без верха и низа. Ибрагим покрывал долгими, обжигающими поцелуями нежную кожу её плеч, зарывался лицом в тяжелую медь распущенных волос. Хюррем отдавала себя без остатка, её пальцы слепо блуждали по старым шрамам на его спине, словно бережно читая кровавую летопись его жизни. В этой близости было гораздо больше обречённого прощания, чем страсти. Прощания с тем невозможным будущим, которого им не отмерил Единый. Позже они неподвижно лежали на брошенном поверх старых карт ковре, укрывшись плащом визиря.  Несколько свечей истекали воском на бронзовом подносе. В крошечное слюдяное окно доносился вечный рокот неспокойного Босфора. Ибрагим лениво перебирал рыжие пряди, рассыпанные по его широкой груди. Хюррем вслушивалась в ровный стук его сердца под ухом, желая запомнить этот ритм навсегда. — Всю свою сознательную жизнь, — внезапно нарушил тишину Ибрагим, и его голос прозвучал удивительно мягко, — я искусно жонглировал словами. Произносил пламенные речи перед бунтующими янычарами, очаровывал искушённых европейских послов, строил хитроумные словесные лабиринты в Совете. Но сейчас, когда мне жизненно необходимо сказать нечто настоящее... я обнаруживаю, что разучился облекать в звуки то, что рвёт мне грудь на части. Хюррем чуть приподнялась, изящно опираясь на локоть, и встретилась с ним прямым взглядом.  — Вы и сейчас трусливо избегаете прямых слов, Ибрагим. — Да. Мои дипломатические доспехи намертво вросли в кожу. — В этом нет нужды. Я всё прекрасно слышу и без них. Она аккуратно опустила ладонь на его впалую щеку. Большой палец ласково очертил упрямую линию скулы.  — Если наш замысел обернётся кровавым крахом, — произнёс он, надежно накрывая её руку своей, — если завтра за нами придут Служители Смерти... я желаю, чтобы Вы унесли с собой в вечность одну истину: моя железная броня истлела в прах исключительно по Вашей вине. И я не раскаиваюсь ни в едином мгновении этой манящей слабости. — Я сгорю в этом пламени вместе с Вами, не издав ни единого стона, — прошептала она, склоняясь к его губам. — Ни о чём не жалея. Они долго лежали в абсолютной тишине, крепко переплетя пальцы. Последняя свеча громко зашипела и навсегда погасла, оставив их в кромешной темноте, разрезаемой лишь узким лезвием лунного света.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Хатидже-султан никогда не прощала пренебрежения. В ней, за привычным, удобным фасадом кроткой жены, всё явственнее проступала мстительная природа ее венценосной крови. Уловив чужеродный запах на одеждах мужа, получив донесения соглядатаев о его регулярных ночных отлучках, она не стала устраивать истерик или в слезах бросаться в ноги Падишаху.  Оскорбленная кровь Династии требовала неопровержимых доказательств, прежде чем нанести удар возмездия. Её доверенные люди, скрупулёзно, дюйм за дюймом прочёсывали следы. Развязка наступила в один из тех промозглых, ветреных дней, когда супруг султанской сестры отбыл на затянувшееся заседание Совета.  Хатидже, сославшись на сильную мигрень, удалила служанок и вошла в личный кабинет Великого визиря. Она медленно обходила комнату, прикасаясь тонкими пальцами к полированному дереву стола, жадно вдыхая запах чернил и пергамента. Её взгляд бесстрастного следователя скользил по полкам. Она не искала флаконов с женскими духами или забытых заколок — её муж был слишком умён для таких тривиальных, глупых оплошностей. Хатидже искала нестыковки в мельчайших деталях. Внимание госпожи привлекла стопка книг на самом краю стола. Сверху лежал томик стихов Руми — весьма странный, несвойственный выбор для загруженного государственными делами сановника посреди рабочего дня. Хатидже машинально открыла толстую книгу. Между плотными, желтоватыми страницами лежал небольшой, неровно оторванный клочок пергамента. Края его были слегка опалены — кто-то явно пытался предать его огню, но в спешке не довёл дело до конца, и сквозняк забросил уцелевший фрагмент в книгу. Хатидже поднесла пергамент к тусклому свету окна. На нем тлели обрывки незаконченных фраз, выведенные знакомым, размашистым, каллиграфическим почерком. Почерком её собственного мужа. «...в пыли окопов, среди персидских скал, этот поход стал моим личным джаханнамом. Не от стрел гяуров, но от удушающего бессилия. Каждое официальное донесение, приходящее из Топкапы, я разворачиваю с замиранием сердца, силясь отыскать среди цен на зерно твой невидимый след...» «...ты — моя слабина. Моя погибель. Вне надуманных человечеством рамок добра и зла раскинулось бескрайнее поле, о котором писал Руми. И я клянусь тебе, Хюррем, я буду ждать тебя там...» Хатидже застыла, перечитывая эти обрывки раз за разом, чувствуя, как кровь покидает голову. Ей не нужно было открывать архивные шкафы или сверять подписи на фирманах , ведь этот почерк — изящный, стремительный, с характерным, гордым наклоном букв — она знала наизусть. Точно такими же аккуратными строчками Ибрагима были исписаны десятки любовных писем и нежных депеш, которые он тайно присылал ей самой в годы их юности, когда их союз ещё казался благословением небес. Тот же калам. Те же чернила. Тот же мужчина. Но имя... Имя в черновике письма принадлежало не ей. Хатидже медленно, будто у неё подкосились ноги, опустилась в кожаное кресло Ибрагима. Воздух в кабинете внезапно стал непригодным для дыхания.  Разрозненные фрагменты головоломки, мучившие её долгими месяцами, мгновенно, с оглушительным хрустом встали на свои места. Ночные отлучки в заброшенную библиотеку. Специфический запах благовоний на воротнике кафтана. Внезапное, необъяснимое закрытие дела о покушении в кипарисовой роще, когда виновная осталась безнаказанной. Всё это не было хитроумной политической игрой, как и не было попыткой удержать хрупкий баланс власти в гареме. Великий визирь Османской империи делил ложе и самые страшные тайны с самой разрушительной, самой могущественной женщиной государства. Со своим злейшим врагом. С любимой женщиной её брата. «Предательство, — это страшное слово набатом билось в её висках, вытесняя все остальные мысли. — Чудовищное, немыслимое предательство». В первые ослепляющие минуты Хатидже охватило неуёмное желание схватить эти бумаги, ворваться в покои Сулеймана и с криком швырнуть их ему в лицо. Разоблачить эту мерзкую, противоестественную связь. Наслаждаться, наблюдая, как ярость обманутого Падишаха обращает этих двоих прелюбодеев в кровавую пыль. Но она огромным усилием заставила себя замереть. Опустила побелевшие до синевы руки на подлокотники. Если она прямо сейчас пойдёт к брату, Ибрагима казнят немедленно. За посягательство на султанскую супругу его задушат в самой глубокой темнице, как последнего шелудивого пса. Её невинные дети навсегда останутся с клеймом отпрысков изменника. Она сама навсегда станет опозоренной вдовой жалкого раба.  Более того, хитроумная, изворотливая Хюррем может выкрутиться, заявив, что Паша преследовал её и силой принуждал к встречам, а она молчала из страха перед его могуществом. Нет. Эмоции здесь были худшим советчиком. Хатидже предельно аккуратно, стараясь не повредить хрупкий пергамент, сложила обугленный клочок и надёжно спрятала его в потайной карман на груди. Она закрыла папку с вакфами и вернула книгу Руми на прежнее место. Кабинет выглядел в точности так же, как до её прихода. С этого мгновения Хатидже-султан навсегда умерла как наивная, страдающая жена. В кресле Великого визиря сидела мстительная, безжалостная госпожа. Она не станет рубить с плеча, а затаится в высокой траве, как хищник. Хатидже будет наблюдать, выжидать и собирать доказательства, которые не оставят ни малейшей лазейки для оправданий. И когда удавка затянется достаточно туго, она лично передаст верёвку в руки Падишаха. ✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧ Спустя всего два дня после своей находки в кабинете визиря, Хатидже-султан прислала за Хюррем. Официальным поводом для приглашения стало традиционное пожелание здоровья после «досадного инцидента» в Румелийском лесу. Встреча была назначена на закрытой террасе её собственного дворца. Несмотря на пылающие бронзовые жаровни, расставленные по углам, воздух здесь был промозглым и стылым. Хюррем вошла, мягко ступая по венецианским коврам, и сразу же ощутила невидимую перемену. В воздухе больше не пахло привычной меланхолией, к которой она за долгие годы привыкла в присутствии сестры Падишаха.  Хатидже сидела на невысоком диване, облачённая в закрытое платье траурного цвета. Её лицо, обычно бледное и болезненное, сегодня налилось красками.  — Проходи, Хюррем, — Хатидже плавным жестом указала на подушки напротив себя.  — Присаживайся. Выпьем гранатового щербета. Говорят, он превосходно восстанавливает кровь после тяжёлых ранений. — Благодарю за Вашу заботу, госпожа, — Хюррем опустилась на указанное место, внутренне собираясь в стальную пружину. Мозг безошибочно сигнализировал о смертельной опасности. — Милостью Всевышнего и молитвами Повелителя я иду на поправку. Несколько минут они пили рубиновый напиток в гнетущем молчании, под аккомпанемент завывающего за стеклами ветра. Хатидже изучала лицо своей гостьи так внимательно, словно видела её впервые в жизни. — Меня безмерно ужаснули вести о засаде, — произнесла наконец сестра султана, аккуратно ставя хрустальный кубок на столик. — Столичные тракты стали небезопасны. Впрочем, как и дворцовые коридоры. Смерть Нигяр-калфы тому подтверждение. Должно быть, ты потеряла сон? — Мой сон бережёт охрана Повелителя, — насмешливо ответила Хюррем. — Злодеи, поднявшие руку на Династию, рано или поздно поплатятся за свою дерзость. — Несомненно. Ни одно преступление не остаётся безнаказанным навеки, — Хатидже чуть склонила голову набок, и на её губах заиграла странная полуулыбка. — Скажи мне, Хюррем... Ты веришь в то, что тайное всегда становится явным? — Истина — прерогатива Всевышнего. Мы, смертные, лишь блуждаем в потёмках. Хатидже тихо рассмеялась.  — Какая похвальная скромность для той, кто привык держать весь гарем в ежовых рукавицах. А я вот недавно убедилась, что тайны имеют свойство раскрываться самым неожиданным образом. Удивительно, люди тратят столько усилий, чтобы спрятать свои грехи. Они запирают их в кованые сундуки, зарывают в землю, топят в море... пытаются сжечь в огне. При слове «сжечь» сердце Хюррем пропустило удар. Как и всегда, вида она не подала. — Огонь очищает, госпожа. — О, только в том случае, если пламя успело сделать свою работу до конца, — Хатидже гипнотически смотрела прямо в её глаза. — Если же сквозняк затушит свечу слишком рано, от тайны останется... скажем, клочок пергамента. Обугленный, грязный клочок, который случайно окажется вложенным между страниц старой книги. Кровь мгновенно отхлынула от лица Хюррем. Пол под её ногами накренился. Идеальная память услужливо подкинула ей картину: тот вечер, письмо от Ибрагима с фронта, её попытка сжечь свой ответный черновик в камине, внезапный порыв ветра из окна... Она не проверила пепел.  Хюррем потребовалось всё её самообладание, чтобы не опустить глаз и не выдать свой нахлынувший ужас. — Я не сильна в разгадывании Ваших метафор, госпожа. Я предпочитаю ясность. — Ясность? Изволь, — голос Хатидже упал до зловещего шёпота. — Мой супруг, Великий визирь, в последнее время чрезмерно увлёкся суфийской поэзией. Держит томик Мевланы прямо на рабочем столе. Ты не разделяешь его изысканных вкусов, Хюррем-султан? Эти глубокие строки... о том, что вне надуманных рамок добра и зла раскинулось бескрайнее поле... Слова ударили Блистательную Хасеки наотмашь — как осязаемая пощёчина. Сомнений больше не оставалось. Хатидже знала. Знала всё. В её руках была не просто улика — в её руках была их жизнь. На секунду Хюррем показалось, что воздух на террасе закончился. Ей захотелось вскочить, позвать стражу, броситься в ноги Сулейману первой — но она понимала, что это лишь ускорит казнь. Хасеки грациозно потянулась за своим кубком, силясь заставить онемевшие пальцы не дрожать. Сделала небольшой глоток. — Я далека от поэзии, Хатидже-султан, — её голос прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри всё полыхало. — Мой удел — забота о детях Повелителя и управление вакфами. Стихи я оставляю тем, у кого слишком много свободного времени. — Какая жалость, — Хатидже не сводила с неё взгляда победительницы, загнавшей зверя в капкан. — А ведь некоторые строки поистине стоят того, чтобы за них умереть. Не так ли? — Жизнь даётся нам лишь однажды, госпожа. И я не собираюсь отдавать свою за пару зарифмованных строчек. — Посмотрим, Хюррем. Посмотрим, — Хатидже изящно поднялась с дивана, давая понять, что аудиенция окончена. — Береги своё здоровье. Впереди нас всех ждут очень... насыщенные времена. Хасеки поднялась следом, низко, по всем правилам этикета поклонилась сестре султана. Разворачиваясь к выходу, она спиной чувствовала прожигающий взгляд Хатидже. Когда деревянные двери террасы закрылись за ней, Хюррем прислонилась к холодной каменной стене коридора и закрыла глаза. Кольцо не просто сузилось. Оно с лязгом захлопнулось на их шеях.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Тем временем гениальный, но смертельно опасный план Ибрагима и Хюррем начал приносить свои плоды. Сфабрикованные донесения о подозрительных контактах Мустафы дошли до стола Повелителя. Молва о том, что старая анатолийская гвардия втайне стягивает вооружённые силы вокруг наследника, змеиным шипением заполнила мраморные коридоры Совета. Сулейман, чья параноидальная подозрительность с годами только обострялась, почернел от гнева и инициировал закрытое расследование. В Манисе воцарилась удушливая паника — верные люди Мустафы мгновенно поняли, что оказались под надзором столичных ищеек. Шехзаде, скованный страхом перед отцовским гневом, мгновенно свернул все тайные операции. Махидевран, осознав, что удавка вокруг шеи её единственного сына стягивается, забилась в угол, трясясь над собственной жизнью. Угроза для Хюррем была нейтрализована. Механизм сработал безупречно. «Я обязан вытащить её из-под удара, — с отчаянием думал Ибрагим бессонными ночами, гипнотизируя своды балдахина. — Если Сулейман прозреет, её казнят первой, с показательной жестокостью. Я должен найти выход. Должен хоть раз в своей проклятой жизни поступить честно — спасти не чужие идеалы, а ту единственную женщину, чью жизнь я ценю выше собственной» Но пока это оставалось лишь лихорадочным метанием загнанного в угол разума. Время песком утекало сквозь пальцы, не предлагая спасительных путей к отступлению. В один из холодных вечеров Великий визирь неподвижно стоял у распахнутого окна своего кабинета. Заходящее солнце нависало над столицей, окрашивая пейзаж города в цвета потускневшей стали и яркого граната. Ибрагим закрыл глаза, вслушиваясь в гул собственной крови. Он осознал себя пленником Западного изгнания, слишком долго принимавшим миражи мира воображения за реальность полёта. Теперь иллюзия истончилась, и дно бездны неумолимо приближалось к нему.