Послесловие.

«Любовь, рождённая в тени предательства, подобна цветку, выросшему на братской могиле. Она прекрасна, но в каждом её лепестке — капля чужой крови. И тот, кто сорвёт этот цветок, навсегда запачкает руки.»

Зима Повелителя. Время в столице мира раскололось надвое: до решающей весны 1536 года и после неё. Дворец, некогда пульсирующий жизнью, интригами и страстью, превратился в ослепляющий своим великолепием склеп. Сулейман Великолепный, десятый султан династии Османов, больше не принадлежал самому себе. Тот мужчина, который писал нежные стихи под псевдонимом Мухибби, который мог часами слушать скрипку Ибрагима и теряться в бездонной синеве смеющихся глаз своей Хюррем, умер в ту же ночь, когда палачи оборвали жизни двух главных людей его судьбы. На трон взошёл монолитный Законодатель. Механизм правосудия, избавленный от слабостей, сомнений и... милосердия. Годы шли, покрывая разум правителя густым инеем, но холод, поселившийся в его груди, не поддавался ни жаркому солнцу военных походов, ни теплу наложниц, которых безрезультатно пытались провести по Золотому пути. Ни одна женщина больше не переступила порог его сердца. Покои Хасеки, по строгому приказу Султана, были заперты. Там, среди нетронутых одежд, засыхающих розовых лепестков на дне медных чаш и пыльных зеркал, было замуровано само понятие любви. Сулейман добровольно взвалил на себя тяжесть величайшей лжи в истории империи. Каждый божий день он видел пустующее место Ибрагима в Совете, чья тень продолжала довлеть над каждым новым бесталанным визирем. Каждый вечер, принимая у себя повзрослевших шехзаде, он вёл непрекращающуюся битву с собственными сомнениями. Всматриваясь в благородный профиль Мехмеда, в рыжие кудри Селима, во вспыльчивый нрав Баязида и в искалеченное тело младшего Джихангира, Падишах искал и одновременно до одури боялся найти в них чужие черты. Яд недоверия, однажды впрыснутый в его кровь, не имел противоядия. Он защитил их жизни ценой собственной души, но стал для них не отцом, а недосягаемым божеством, чья закрытость и отстранённость пугала сильнее палаческой секиры. Однако, если Султан заковал свою боль в непробиваемую броню государственного долга, то Хатидже-султан позволила тьме поглотить себя заживо. Её роскошный дворец, когда-то подаренный братом для их с Ибрагимом семьи, обернулся для Династийной госпожи персональным адом. Статуи, привезённые бывшим Великим визирем из Буды, были давно разбиты в приступе исступленного гнева, но их обломки, разбросанные по саду, напоминали надгробия её собственного разума. Она получила именно то, чего так отчаянно жаждала: славянская ведьма была уничтожена, стёрта из истории, а её неверный муж понёс высшее наказание. Хатидже победила. Но каждое утро, просыпаясь в пустой, отдающей холодом постели, она осознавала, что эта победа имеет привкус смерти и одиночества. Безумие подкрадывалось к сестре Падишаха медленно, но неотвратимо. Сначала это были лишь фантомные звуки — ей чудились протяжные, плачущие ноты скрипки, доносящиеся с пустых балконов. Затем пришли видения. Хатидже часами стояла перед зеркалом, до крови растирая кожу на лице, словно пытаясь смыть невидимую грязь. Ей казалось, что в амальгаме отражается не её собственное, иссушенное горем лицо, а насмешливый, торжествующий взгляд Хюррем. «— Мы обе лежим в одной могиле, госпожа, — шептали тени в углах её спальни голосом убитой соперницы. — Только меня задушили по приказу Падишаха, а ты душишь себя собственными руками.» То злополучное письмо, послужившее катализатором катастрофы, Хатидже не уничтожила. Она спрятала его в подкладку своего траурного платья, нося у самого сердца как вечное напоминание о своём грехе. Она не спасла Династию. Она собственными руками обезглавила её, вырвав у империи её самый острый меч и её самое горячее сердце.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

А над Стамбулом, не ведая о прогнившем фундаменте своего величия, продолжали расти шехзаде. Султанский гарем, лишённый железной хватки Хюррем превратился в стоячее болото. Махидевран-султан, торжествовавшая первые месяцы после скоропостижной "болезни" своей главной соперницы, вскоре осознала всю тщету своего упорства: Султан не вернулся к ней. Устранение Хюррем не открыло двери к сердцу Повелителя, напротив — оно навсегда захлопнуло их для всех. Мустафа, старший наследник, взирал на братьев с жалостью, не подозревая, что именно его имя было использовано в той игре, которая стоила жизни обоим заговорщикам. Мехмед, надежда и свет очей Сулеймана, чувствовал незримую стену, выросшую между ним и отцом. Юноша был умён не по годам — он замечал, как замирает дыхание Султана, когда тот смотрит на него; как прячут глаза евнухи, служившие Хюррем-султан; как в шёпоте дворцовых коридоров повисает неестественная недосказанность при упоминании его матери и покойного визиря. — Что-то сломалось в самом сердце этого мира, когда они ушли, — сказал однажды Мехмед, стоя на балконе вместе с Рустемом-пашой, единственным человеком, который знал больше, чем ведали остальные. Рустем, чья преданность теперь была направлена исключительно на защиту осиротевших шехзаде, лишь мрачно склонил голову. Он знал, что этот карточный домик, выстроенный на лжи Сулеймана, однажды неизбежно рухнет. Тайны такого масштаба не могут вечно тлеть под слоем пыли. Их энергия никуда не исчезает — она копится, концентрируется, дабы однажды взорваться с силой тысячи вулканов. Трагедия 1536 года не закончилась смертью Хюррем и Ибрагима. Она стала лишь прологом к эпохе братоубийственной войны, в которой мёртвые продолжат дёргать за ниточки живых из-за грани небытия. Ибо, даже ушедшие в пустоту, они оставили после себя семена, которым суждено было взойти.