Глава 14. Реквием для угасших сфер.

«Смерть принять единожды милей, чем каждый день в сплошном страданье жить».

Март 1536 года. Иллюзии Хатидже-султан окончательно обратились в прах в ту самую секунду, когда она поняла, кому именно Ибрагим посвятил поэтические строки. Дни потянулись мучительно, подобно густой древесной смоле. Сестра Падишаха проводила всё время в своей опочивальне, не выходя и не замечая, как просыпается весенний Стамбул, как зацветают тюльпаны, а вездесущая вода меняет цвет с пепельного на лазурный. Рана, тлеющая на сердце, была готова вот-вот вспыхнуть с новой силой, разжигая неистовое пламя. Ибрагим и Хюррем. Раб из Парги и славянская невольница. Муж, ради которого она пошла против вековых устоев Династии, и женщина, лишившая покоя её величественного брата. Они не столько преследовали свои цели — они дышали друг другом. Все разобщённые донесения соглядатаев наконец-то обрели форму из плоти и крови. Их якобы случайные пересечения, совпадающие маршруты в саду, мимолётные взгляды на официальных приёмах — всё это не было частью выверенных политических ходов. Это был танец двух влюблённых, опьянённых собственной безнаказанностью. «Ты возомнила себя неприкасаемой богиней этого мира, — беззвучно обращалась Хатидже к ненавистному образу, до хруста сжимая в кулаках обивку дивана. — Ты решила, что твой изворотливый ум станет надёжным щитом. Но ты забыла о главном: я — истинная кровь Османов. А мы смываем оскорбления только кровью предателей». Она не стала опускаться до унизительных ядов или наёмных убийц с кинжалами в тёмных коридорах. Подобные грубые методы подобали отчаявшейся Махидевран, чья слепая ярость раз за разом терпела фиаско. Нет, Хатидже жаждала не просто физического устранения — госпожа намеревалась растоптать их в глазах Повелителя. Заставить Сулеймана собственными руками уничтожить тех, кого он возвёл на пьедестал. Судьба любезно вложила в её руки идеальное оружие. Слухами о заговоре старой знати вокруг шехзаде Мустафы, который Ибрагим и Хюррем тщательно продумали, чтобы нейтрализовать наследника, полнился каждый угол дворца. Хатидже поручила своим самым преданным людям — тем, чьи языки были отрезаны ещё в ранние годы жизни — собрать деталь этой головоломки: черновики донесений, расписки о передаче золота лжесвидетелям. Она не стала уничтожать этот сфабрикованный заговор — лишь филигранно вывернула его изнанкой наружу. К собранным бумагам легли неопровержимые доказательства того, что именно Великий визирь и Блистательная Хасеки стоят за клеветой на старшего шехзаде. Хатидже лично продиктовала писарю пояснения к этим документам, превращая акт политической самозащиты Хюррем в акт государственной измены. Но самое важное дополнение скрывалось в другом: к доносу прилагалось обугленное письмо Ибрагима. Для Сулеймана, чья подозрительность и безжалостность обострялись с каждым годом правления, этого будет более чем достаточно. Сомнение Падишаха не требовало долгих судебных разбирательств — оно само по себе являлось подписанным смертным приговором. — Ваша игра окончена, — изломанная усмешка тронула губы Хатидже, когда она запечатывала тугой кожаный тубус личной печатью. Она не допускала мысли, что запущенный ею механизм сокрушит не только ненавистную соперницу, но и погребёт под обломками остатки её собственного мира.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Отравленные плоды их ночного безумия дали о себе знать в середине марта. Поначалу Хюррем упорно игнорировала симптомы, списывая утреннюю дурноту и тянущую тяжесть в пояснице на чудовищное нервное истощение. С момента рождения Джихангира минуло пять лет, и лекари в один голос твердили о женском увядании. Однако, когда обострившееся обоняние заставило её задыхаться от привычного запаха розовой воды , отрицать очевидное стало невозможным. Когда седобородый Хаджи-эфенди, опустив глаза в пол, боязливо подтвердил зарождение новой жизни, Хюррем словно ударили тяжёлым камнем по голове. Звон в ушах заглушил все остальные звуки. В любой иной ситуации это известие стало бы величайшей победой Хасеки. Сейчас же оно являло собой осязаемую, неминуемую смерть. В её памяти непрошеным, ярким видением вспыхнула та ночь. Она вспомнила промёрзшую землю под раскидистыми ветвями высокго платана в уединённой части сада. Запах влажной коры и надвигающейся грозы. Они встретились там, чтобы в очередной раз говорить ни о чём и обо всём на свете, но материя взаимной ненависти внезапно трансформировалась во что-то непреодолимое. Хюррем помнила, как грубо шершавый бархат его кафтана царапал её кожу, помнила тяжесть его тела и обжигающее дыхание на своей шее. В тот миг, задыхаясь от греховного наслаждения, она осознала, что капитулирует перед своим злейшим врагом. Их ненависть всегда была лишь обратной стороной всепоглощающей страсти. — Если Повелитель узнает... — эта мысль болезненно пульсировала в висках. — Он не слепец. С момента его возвращения из похода и моего выздоровления сроки не сойдутся. Этим же вечером она скользнула в заброшенную картографическую башню. Ибрагим появился из темноты бесшумно. Захлопнув дубовую дверь, он привычно шагнул навстречу, чтобы притянуть её к себе, но мгновенно замер. От Хасеки исходили волны такого концентрированного напряжения, что воздух вокруг внезапно ожил — стал осязаемым и ломким. — Кто раскрыл нас? — его баритон упал до шёпота. — Я ношу под сердцем дитя. Тишина, обрушившаяся на круглую комнату, обрела плотность металла. — От меня? — слова дались Паше с трудом. — Да. Ибрагим медленно отступил на шаг. На его заострившихся скулах нервно заходили желваки, цвет лица сравнялся со старой штукатуркой стен. — Это невозможно. Лекари уверяли, что Вы больше не способны понести. — Лекари ошиблись. — Хюррем заставила себя смотреть прямо в его потерянные глаза. — Правда в том, что плод уже развивается. — Падишах осведомлён? — Ещё нет. Но его прозрение — вопрос нескольких недель. Я не сумею долго прятать изменения тела. А когда придёт срок... любая повитуха назовёт точное время зачатия. Они стояли друг напротив друга — два великих ума, перекроившие карту империи, виртуозно манипулирующие судьбами миллионов, и абсолютно бессильные перед крошечным зерном жизни. — Какой выход Вы видите? — Её голос дрогнул, обнажая тщательно скрываемую уязвимость. Паша отвернулся, оперевшись обеими руками о деревянный стеллаж с картами. — Выход только один, — глухо ответил он. — Вы немедленно запрашиваете позволение отбыть в Бурсу или Эдирне, якобы для смены климата. Рожаете там, в абсолютной изоляции. Плод тайно передают надёжным людям или... объявляют мертворождённым. В столицу Вы возвращаетесь одна. — Вы предлагаете мне собственноручно выбросить наше дитя в небытие? — Хюррем задохнулась от возмущения, ногти до крови впились в ладони. — Заживо похоронить нашего ребёнка? — Я предлагаю Вам сохранить голову на плечах! — Ибрагим резко развернулся, в два шага сократил расстояние и с силой встряхнул её за плечи. Его чёрные глаза пылали отчаянием. — Очнитесь, Хюррем! Мы в капкане. Наши собственные грязные дела, этот фиктивный заговор против Мустафы — малейшая искра в этом пороховом погребе разнесёт нас на куски. Если Сулейману станет известно об обмане, а затем он выяснит, что его жена носит ребенка от Великого визиря — это будет... — он не осмелился закончить. — Он сотрёт в пыль Ваших сыновей. Мехмед, Селим, Баязид, Джихангир — их всех казнят! Вы обязаны уехать! Хюррем плотно зажмурилась, отворачивая лицо. Его циничная логика была неоспорима. Каждый довод бил наотмашь, сокрушая инстинкт материнства суровой государственной необходимостью. — Дайте мне время собрать мысли, — выдохнула она, вырываясь из его хватки. — У нас больше нет такой роскоши, как время. — Он тяжело дышал, глядя на её опущенные плечи. — У Вас три дня на сборы. Решайте. Он стремительно покинул башню, оставив её наедине с пронизывающим холодом камней. Хюррем инстинктивно прижала обе ледяные ладони к животу. Жизнь, пульсирующая внутри, являлась самым прекрасным чудом, и одновременно — самым страшным кошмаром.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Тубус из тёмной кожи, скреплённый сургучной печатью, попал в руки Сулеймана Великолепного в последний вторник марта. Он не прошёл через сложную систему фильтрации Совета, его с благоговейным поклоном принёс главный хас-одабаши, клявшийся, что обнаружил послание на пороге султанских покоев. Внутри скрывался не просто анонимный донос — письмо представляло собой филигранно собранный архив поистине великого предательства. Аккуратный, ровный почерк излагал факты: законная жена Падишаха и сераскер империи вступили в преступный сговор. Они сфабриковали ложные улики против наследника шехзаде Мустафы, подкупали лжесвидетелей и нагнетали смуту в войсках, дабы расчистить путь к престолу шехзаде Мехмеду. Сулейман вчитывался в пергамент, и с каждой новой строкой его лицо каменело. Разум отчаянно сопротивлялся яду. Хюррем — его смеющаяся роза, его душа и дыхание — интриганка такого низкого пошиба? Ибрагим — его названый брат, с которым они делили трапезу на промёрзших полях сражений — её сообщник? Но к посланию прилагались неопровержимые доказательства. И, наконец, венец этого вероломства: то самое наполовину сгоревшее письмо Ибрагима. Сулейман вгляделся в почерк. Знакомая резкая вязь визиря. Соединив воедино хронологию тайных встреч, донесения о странных маршрутах визиря и внезапное недомогание Хасеки, о котором уже успели почтительно доложить его врачеватели, Сулейман столкнулся с неумолимой истиной. Сроки его отсутствия и физиология женщины не оставляли места для целебных иллюзий. Мир вокруг Падишаха рухнул. Те два единственных человека, ради которых он выносил тяжкое бремя власти, объединились, чтобы вонзить отравленный кинжал ему в спину. И не просто политически — они осмелились осквернить его ложе. Растоптали его мужскую и монаршую честь. В просторных покоях воцарилась мёртвая тишина. Боль такого масштаба не нуждается во внешних проявлениях — она молча и мгновенно замораживает внутренности, выжигая саму способность дышать. Падишах медленно поднял голову и застывшим взглядом посмотрел на своего хранителя покоев. — Великого визиря Ибрагима-пашу взять под стражу. Немедленно. Без огласки, — голос Султана был бесцветен, словно пепел. — А Хасеки-султан, мой Повелитель? — осмелился уточнить стражник, бледнея от ужаса. Сулейман закрыл глаза. Лицо властелина полумира уподобилось посмертной маске. — Госпожу запереть в её покоях. Не тревожить до моего отдельного приказа.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Запах грядущей развязки достиг Ибрагима за час до появления стражи. Рустем-ага ворвался в кабинет визиря бледный, словно полотно, сбивчиво изложил суть катастрофы: неизвестные бумаги на столе Султана, янычары подняты по тревоге. Ибрагим выслушал весть столь спокойно, словно речь шла о погоде или других светских мелочах. Загнанный в угол зверь перестал метаться. Долгие годы ожидания расплаты подошли к своему логическому завершению. — Срочно передай ей, — произнёс он, не меняясь в лице. — Пусть немедленно уезжает. Бежит из столицы. — Время истекло, мой господин, — Рустем опустил взгляд, заламывая руки. — Покои Хасеки блокированы стражей. Муха не пролетит. Визирь судорожно выдохнул. Ловушка захлопнулась с идеальной синхронностью. — В таком случае... — Ибрагим обречённо усмехнулся, — просто передай ей то, что я так и не успел облечь в слова. — Какое именно послание, Паша-хазретлери? Ибрагим в последний раз обвёл взглядом свой кабинет. Карты завоеванных провинций. Инкрустированные чернильницы. Роскошь, купленная ценой собственной бессмертной души. — Впрочем, никакого, — он медленно выпрямился, расправляя широкие плечи. — В словах больше нет нужды. Она и так всё знает. Тяжёлый топот стражи раздался в коридоре спустя полчаса. Ибрагим не стал тянуться к сабле — он встретил их стоя в центре, с высоко поднятой головой, и сам протянул руки навстречу грубым кандалам. В то же время, в освещённом факелами коридоре процессию ждала Хатидже-султан. Она стояла, вжавшись спиной в холодную каменную стену. Наблюдала, как мужчину, которого она боготворила, ведут в темницу. Их взгляды скрестились. В поверженных глазах Ибрагима не было ни гнева, ни мольбы. Он понимал механизма её мести, посему испытывал лишь странную, неуместную жалость. — Это твоих рук дело, госпожа, — произнёс он одними губами, проходя мимо. Она не смогла выдавить ни звука, нервно зажав рот ладонью. Процессия скрылась за поворотом, оставив Хатидже одну. Она свято верила, что в момент его ареста испытает чувство восстановленной справедливости. Но вместо триумфа на неё обрушилась раздавливающая пустота. В этот миг она осознала страшную истину: она подписала смертный приговор человеку, без которого её собственная жизнь превращалась в пытку.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Дознание длилось трое суток. Ибрагима бросили в сырую темницу глубоко под фундаментом дворца. Он не подозревал, что за соседней стеной сидит Хюррем, бесшумно выведенная из гарема часом ранее. На допросах Великий визирь демонстрировал несокрушимую силу духа. Он с безупречной точностью доказывал, что фабрикация писем была превентивной мерой защиты от сторонников Мустафы. Сулейман сидел во главе стола. Слушал. И хранил гробовое молчание. Возможно, холодный рассудок Падишаха в иной ситуации принял бы эти политические аргументы. Если бы не одно непреодолимое обстоятельство — скрывать правду стало невозможным. Дворцовые повитухи официально подтвердили наличие беременности Хасеки. Вечером третьего дня обитая железом дверь камеры Ибрагима отворилась. Сулейман вошёл один, непреклонным жестом отослав конвой. Он грузно опустился на грубую деревянную скамью напротив закованного в цепи друга. Тусклый свет факела выхватил глубокие, скорбные борозды на лице правителя. — Во имя чего? — голос Султана был лишён гнева, в нём зияла лишь необъятная пустота. — Почему именно она? Почему моя женщина, Ибрагим? Великий визирь медленно поднял голову, глядя прямо в глаза своему государю. — Я не искал этого пути, мой Повелитель. Мы долгие годы жаждали уничтожить друг друга. Но в какой-то момент... ярость переплавилась в безумие. — Безумие? — Сулейман издал сухой смешок. — Ты делил ложе с матерью моих наследников, затем, осквернил мою честь в моём же доме. Это не помутнение рассудка, Паша. Это осознанный выбор предателя. — Вы правы, — Ибрагим покорно опустил подбородок. — Этот грех всецело на мне. — Ты осознаёшь, каков будет мой приказ? — Да. Сулейман неспешно поднялся, возвышаясь над сломленным визирем. — Ты был для меня больше, чем кровным братом, — глухо произнёс Падишах. — Я без тени сомнения вверял тебе свою жизнь, свою империю, покой своей семьи. — Моему предательству нет прощения, — Ибрагим встретил его раненый взгляд без тени страха. — И я не стану молить о милости для себя. Моя единственная просьба: сохраните жизнь ей. Она была заложницей обстоятельств. Я принудил её... — Замолчи! — жёстко, будто ударив хлыстом, прервал его Сулейман. — Её вина не уступает твоей. Вы оба закончите свой земной путь сегодня ночью. Медная дверь с лязгом закрылась, отсекая Ибрагима от мира живых.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Милость Сулеймана Великолепного проявилась лишь в одном: в последние часы перед казнью их бросили в одну камеру. «Пусть вдоволь насмотрятся друг другу в глаза на пороге ада», — процедил Повелитель начальнику стражи. Хюррем сидела на охапке гнилой соломы, плотно прижавшись спиной к сырой каменной кладке. Когда лязгнул засов и стража втолкнула Ибрагима внутрь, она подняла голову. Роскошный шелк её платья был перепачкан грязью подземелий, волосы растрёпаны. — Я была уверена, что Ваш путь уже завершён, Паша, — вместо приветствий произнесла она. — Я испытывал схожие мысли на Ваш счёт, моя Госпожа, — Ибрагим, звеня железными цепями, опустился рядом с ней. Холод камня проникал под кожу. — Видимо, Всевышний решил даровать нам короткую отсрочку. — Всевышний? Или извращённая фантазия Сулеймана, желающего продлить наши муки? — Какая разница, — он с трудом высвободил скованные руки и осторожно, почти трепетно накрыл её пальцы своими. — Я больше не испытываю мук. — Отчего же? — Оттого, что Вы рядом. — Он повернул к ней голову, и в его измученном взгляде не осталось ни грамма прежней гордыни. — Осознание того, что перед прыжком в бездну моим последним видением будет Ваше лицо... Это высшая милость. Хюррем молча придвинулась ближе, прислонившись виском к его надёжному плечу. Так они и замерли во мраке, вслушиваясь в капли воды, падающие со сводов. Они обменивались короткими фразами, но в этой скупой беседе было сокрыто больше нежности и смысла, чем во всех их беседах за прошедшие лета. Говорили о детях. О том, сумеет ли шехзаде Мехмед выжить в этом жестоком мире. О том неминуемом, что ожидало их за чертой. — Как Вы считаете, рай действительно существует? — спросила Хюррем в пустоту. — Я верю исключительно в высшую справедливость, — отозвался он. — А она, как мы убедились, не обитает в этом бренном мире. — Меня терзает лишь один вопрос: чей именно рай распахнёт для нас врата? Сады правоверных? Христианские чертоги моего отца-священника? Или существует некое третье пристанище для таких проклятых душ, как наши? — Вполне вероятно, что это то самое поле, о котором слагал строки мудрый Руми, — мягко произнёс Ибрагим, поглаживая её озябшие руки. — «Вне надуманных рамок добра и зла раскинулось бескрайнее поле. Я буду ждать тебя там». Хюррем слабо улыбнулась. — Вы даёте мне клятву? Вы не оставите меня там одну? — Клянусь своей вечностью. Разговор иссяк. Огарок свечи на щербатом столе жалобно зашипел и погас, окончательно погрузив темницу во тьму. Рассвет ворвался в камеру промозглым, равнодушным холодом. Дверь с оглушительным скрежетом распахнулась настежь. На пороге, закрывая собой свет масляных факелов, выросли четыре гигантские фигуры палачей — дильсизов. Их лица были скрыты, а в мозолистых руках зловеще подрагивали скрученные шнурки. Ибрагим и Хюррем одновременно поднялись на ноги. Их движения были преисполнены истинного монаршего достоинства. В этой камере не прозвучало ни единого жалкого крика, ни одной мольбы о пощаде. Они лишь неотрывно смотрели друг другу в глаза, стремясь запечатлеть этот миг навсегда. — Помните наше последнее откровение? — сказал Ибрагим, когда палачи бесшумно шагнули к нему. — «Истинное молчание — это язык Всевышнего, а любые слова — лишь плохой перевод». — Я не забыла, — почти беззвучно отозвалась Хасеки. — Поэтому я не пророню ни звука. Он подарил ей последнюю, искреннюю улыбку. Затем, гордо расправив плечи, повернулся к исполнителям султанской воли. Главный палач сноровисто подошёл вплотную, одним выверенным движением накинул скользящую петлю на шею Великого визиря и с нечеловеческой силой рванул концы в разные стороны. Грубая нить впилась в кожу, мгновенно перекрывая дыхание. Лёгкие вспыхнули огнём, требуя кислорода, которого больше не было. Давление в висках нарастало с катастрофической скоростью, мир начал сужаться, но Ибрагим до самой последней секунды, пока кровь не заставила сосуды лопнуть, не отрывал угасающего взгляда от лица Хюррем. Смерть пришла как физическая тяжесть удушья, которая быстро сменилась странной лёгкостью. Его сильное тело, лишённое жизни, с глухим стуком осело на каменный пол. Хюррем сдержала слово и не проронила ни звука. Лишь её побелевшие губы судорожно сложились в его имя. Видеть, как навсегда гаснет свет в глазах человека, ставшего её проклятием и единственным смыслом, было куда страшнее собственной казни. Второй палач молчаливой тенью двинулся к ней. Хюррем прикрыла тяжёлые веки, гордо вскинув подбородок и добровольно подставляя шею. Внутри неё не осталось ни капли страха. Всю свою сознательную жизнь во дворце она отчаянно цеплялась за желание выжить, выгрызая себе путь наверх, переступая через трупы врагов, но сейчас отдавала эту жизнь без единого возражения. Она была твёрдо убеждена: там, за непроницаемой завесой небытия, на бескрайнем поле вне добра и зла, её уже ждут. Холодный шёлк обжёг нежную кожу на горле. Кемет безжалостно стянулся. Инстинкт самосохранения заставил её пальцы разжаться, но она невероятным усилием воли опустила руки вдоль тела. Гортань сдавило железом. Окружающий мрак подземелья начал стремительно схлопываться в пульсирующий багровый туман. Боль в груди стала невыносимой, но затем внезапно растворилась. И в то самое последнее, ускользающее мгновение, прежде чем абсолютная тьма поглотила остатки её сознания, она отчётливо услышала кристально чистую, неземную мелодию. Ту самую музыку сфер, о которой Ибрагим когда-то писал. Мелодию, сотканную не из звуков, а из гармонии движущихся планет, недоступную человеческому слуху, но безраздельно властвующую над обнажёнными душами. Она сделала шаг в вечность под эту музыку.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Когда утренняя смена стражи с опаской заглянула в подземелье, они обнаружили их лежащими бок о бок. Служители Смерти, повинуясь то ли невысказанному приказу Падишаха, то ли собственному милосердию, не стали разносить тела по разным углам темницы. Хюррем и Ибрагим покоились на промёрзших каменных плитах. Их безжизненные, восковые руки были вытянуты навстречу друг другу. Для того чтобы их пальцы соприкоснулись, не хватало лишь пары дюймов. Доклад об успешном исполнении приговора доставили Сулейману незамедлительно. Султан выслушал вестника с неподвижным лицом, не задав ни единого вопроса. Коротким жестом он приказал очистить покои. После этого Повелитель изнутри запер двери на тяжёлые засовы и не подавал признаков жизни ровно трое суток. Ни один человек в Великой Империи не узнал, что происходило за этими стенами. Равнодушные стены дворца впитывали разрывающую грудь тоску правителя, в одночасье потерявшего всё. Хатидже-султан известили о смерти супруга спустя час после казни. Она сидела в своём кресле, ожидая, что с этой вестью на неё снизойдет очищающее облегчение. Но вместо долгожданного покоя пришло Великое Ничто, поглотившее все смыслы бытия. «Я искренне желала спасти его от этой скверны, — отрешённо думала она, стеклянным взглядом вперившись в дверцу секретера, где лежало то самое злополучное письмо. — Я хотела вернуть своего мужа. А в итоге... я собственноручно погрузила весь свой мир во мрак». Она крепко зажмурилась. Слёзы беззвучно текли по щекам, скатываясь на шею. Всех вод Босфора было недостаточно, чтобы смыть пепел её победы. Несчастный дворец погрузился в безжизненную скорбь. Весна 1536 года навсегда отпечаталась в истории Османской империи как время невосполнимой потери. Огромное государство лишилось своего самого гениального визиря и самой могущественной Хасеки. Шехзаде остались без материнского щита. Сулейман Великолепный собственными руками отнял у себя единственного преданного друга и единственную великую любовь, обрекая свою душу на вечную зиму. А где-то бесконечно далеко, за границами человеческого понимания греха и праведности, на том самом выжженном поле, о котором слагал бессмертные строки суфий, наконец-то встретились две неприкаянные души. Два воина, не сумевшие поделить земной мир, но разделившие вечность. Мужчина и женщина, которые так и не научились любить друг друга обыденной, спокойной любовью, но любили так, как умели — яростно, до полного саморазрушения. Они обрели покой там, где не существовало звонких титулов, где ни султанский гнев, ни сама смерть больше не имели над ними власти. Там звучала лишь вечная музыка сфер.