Глава 17

Утро в доме на окраине Мустафу никогда не начиналось с размеренного звонка будильника. В этом районе все знали: если солнце едва поднялось над горизонтом, а из окон двухэтажного коттеджа с ухоженным садом начинает доноситься сухое, ритмичное и пугающе знакомое потрескивание — значит, младшее поколение семьи Бакуго соизволило проснуться. Тр-р-р-цап. Тр-р-рк. Пах! Хошино открыла глаза, несколько секунд гипнотизируя взглядом залитый мягким ноябрьским светом потолок спальни. Прошло ровно семь лет. Семь лет с той кошмарной ночи, когда промышленный сектор города превратился в пылающее пепелище, забрав у Японии Великого Динамита, а у неё — невыносимого, гордого и самого любимого мужчину на свете. Семь лет, за которые она научилась собирать себя по кускам, дышать через силу и заново улыбаться. Ба-бах! На первом этаже что-то глухо, со звоном шмякнулось о кафель, а вслед за этим по коридорам разнесся возмущенный, звонкий девчоночий крик Саи: — Эй! Твоя очередь мыть миску после хлопьев, мелкий ты подрывник! Я не нанималась за тобой посуду драить! Хошино тяжело вздохнула, но губы сами собой тронула теплая, ласковая улыбка. Она скинула легкое одеяло, обула домашние тапочки и накинула на плечи просторный трикотажный кардиган — разумеется, серый, из тех вещей, что остались от Кацуки и до сих пор сохранили едва уловимый, родной аромат озона и карамели. Ей не нужно было обладать причудой предвидения, чтобы в деталях знать, какая картина разворачивается сейчас на кухне. Этот сценарий был отточен до мелочей за последние несколько лет. Когда Хошино перешагнула порог кухни, залитой яркими лучами летнего солнца, перед ней предстала классическая баталия. За кухонным островом, уперев руки в бока, стояла Сая — теперь уже дипломированный юрист с серьезной практикой, но сейчас выглядящая как взъерошенный, злой подросток. А прямо на лакированной деревянной столешнице, по-турецки скрестив ноги, восседал шестилетний мальчик. У Хошино каждый раз, в каждую божью секунду при взгляде на сына на мгновение замирало сердце. Генетика Бакуго Кацуки не просто одержала верх — она устроила абсолютный, бескомпромиссный, издевательский триумф над здравым смыслом. У ребенка были точно такие же жесткие, колючие, абсолютно непослушные песочно-светлые волосы, которые торчали во все стороны диким ежиком и не поддавались ни одной расческе в мире. Те же самые рубиново-красные глаза, смотревшие на мир с врожденным, пугающим вызовом, льдом и гордостью. И та же самая манера кривить губу в левую сторону, когда его величество чем-то оскорбили. Его звали Кацуо. «Мужественный сын». Имя, которое звенело силой и заставляло Хошино вспоминать лучшие черты его отца, — мальчик оправдывал каждую секунду своего существования. — Нихера я не буду мыть! — звонко, на всю кухню прикрикнул шестилетний Кацуо, воинственно выставив вперед маленький подбородок. — Ты сама сожрала всю мою клубнику из тарелки, Сая! Так что миска твоя по закону! Я юрист получше тебя буду! — Кацуо! — строго, но без злости прикрикнул Хошино, заходя в глубь кухни. — Ну-ка быстро слез со стола. И во-вторых — следи за языком! Откуда в твоем лексиконе опять это отвратительное «нихера»? Мы как договаривались? Мальчик мгновенно повернул голову к матери. При виде неё его жесткий колючий взгляд на долю секунды потеплел, рубиновые глаза блеснули чистой детской любовью, но упрямая, глубокая складка между бровей никуда не делась. Он легко, одним грациозным движением спрыгнул со стола на пол, приземлившись в характерный пружинистый присед — точно так же, как его отец приземлялся после затяжного прыжка с использованием взрывов. — Это Киришима-сан так сказал вчера, когда у него в гараже гаечный ключ на ногу упал! — без зазрения совести сдал лучшего друга отца Кацуо, пряча маленькие ладошки в карманы шорт. — И вообще, мам, она первая начала! Я сидел спокойно, никого не трогал! — Киришиме я сегодня лично устрою внеплановый медицинский осмотр с пристрастием и промою ему мозги, — покачала головой Хошино, поднимая сына. Она опустилась на корточки перед ним и запустила пальцы в его колючую, невероятно жесткую шевелюру, слегка растрепав её еще сильнее. — А ну-ка, покажи мне свои ладони. Живо. Кацуо недовольно, утробно буркнул — точь-в-точь как Кацуки, когда его заставляли делать скучную домашку, — но послушно вытянул вперед две пухлые маленькие ручки. Его причуда проснулась рано, едва ему исполнилось четыре года. И это была абсолютная, неразбавленная, генетическая копия причуды Динамита. Кожа на ладонях мальчика была постоянно влажной от особого, сладковатого пота, пахнущего ядреной карамелью. И стоило Кацуо хотя бы немного разозлиться, обрадоваться или просто щелкнуть пальцами, как этот пот начинал бешено детонировать яркими, золотистыми и очень кусачими микровзрывами. Хошино сосредоточилась. На её пальцах загорелся мягкий, ровный изумрудный свет — активировалась её собственная медицинская причуда Био-сканера. Она аккуратно обхватила маленькие запястья сына, пропуская энергию сквозь его кожу, проверяя состояние потовых желез и эластичность сосудов. Развитие шло идеально, организм ребенка адаптировался к колоссальным нагрузкам взрывной причуды без сбоев. Но вот его характер… характер требовал от окружающих ежедневного, ежеминутного подвига. — Опять искрил без разрешения, пока меня не было? — Хошино строго заглянула в рубиновые омуты его глаз. — Кацуо, мы ведь заключили пакт: дома никаких взрывов. Ты мне на прошлой неделе всю обшивку у микроволновки закоптил, когда пытался «быстрее» погреть какао. — Я просто хотел помочь! — надулся Кацуо, демонстративно отворачиваясь к окну и скрещивая руки на груди. — Я уже большой! Мне уже целых шесть лет! Осенью я пойду в школу, а потом в Юэй! Я буду самым сильным героем на всей планете, поняла?! Сильнее, чем Деку-сан и Всемогущий вместе взятые! Папа ведь был круче всех? Значит, и я буду круче всех! Сая за спиной Хошино тихонько прыснула в кулак, качая головной: — Копия. Просто один в один, Хоши. У меня иногда стойкое ощущение, что я попала во временную аномалию, и со мной спорит уменьшенная копия Бакуго. Такой же невыносимый, гордый и пахнет карамелью на весь дом. Ближе к полудню тихий загородный дом окончательно перестал быть тихим. Атмосфера выходного дня в семье Бакуго всегда напоминала штурм военной базы, потому что сегодня был особый день — день семейного обеда, когда в гости съезжались все бабушки и дедушки. И это была самая долгожданная, теплая и одновременно шумная встреча. Первыми, как всегда без стука и предупреждения, ворвались старшие Бакуго. Дверь прихожей распахнулась, и на пороге выросла Мицуки — мать Кацуки. За эти семь лет она почти не изменилась: всё те же прямые светлые волосы, те же искрящиеся рубиновые глаза и та же сумасшедшая, сбивающая с ног энергетика. За её спиной, нагруженный коробками с подарками и продуктами, робко семенил Масару — тихий, улыбчивый отец Кацуки, который до сих пор оставался единственным островком спокойствия в этом бушующем семействе. — Так! Где мой маленький террорист?! — с порога оглушительно закричала Мицуки, швыряя свою сумку на пуфик. — Бабушка приехала! Кацуо, а ну живо ко мне! Из детской на втором этаже раздался такой топот, словно там бежало стадо диких бизонов. Кацуо скатился по лестнице, пересчитывая ступеньки пятками, и с криком: «Бабуля-а-а!» влетел прямо в объятия Мицуки. — Опять вырос, негодяй! — Мицуки сжала внука так, что у того кости захрустели, а затем влепила ему звонкий поцелуй в щеку. — Характер такой же паршивый, как у твоего отца в детстве? Хошино, привет, дорогая! Ну-ка расскажи мне, этот мелкий засранец тебя сильно доводит? Если что — говори сразу, я его быстро построю! — Бабушка, я не засранец! Я Герой! — возмутился Кацуо, и в его ладонях от избытка чувств снова затрещали искры:  Тр-р-р-бах! — Не искри на меня, сопляк! — в тон ему рявкнула Мицуки, отвесив внуку легкий, чисто профилактический подзатыльник. — Искры он мне тут пускает! Марш на кухню, помогай деду разбирать коробки! Масару, ну чего ты застрял в дверях как не родной, заноси торты! Масару лишь мягко, виновато улыбнулся Хошино, проходя мимо и ласково погладив её по плечу: — Здравствуй, Хошино. Ты отлично выглядишь. Не слушай её, она просто соскучилась. Кацуо, идем, мой мальчик, поможешь мне с коробками. Там внутри новая модель гоночной машины, как ты хотел. Не успел Кацуо убежать на кухню, как у ворот дома припарковался еще один автомобиль. Это приехали родители Хошино. Дверь открылась, и в дом вошли самые добрые, мягкие и любящие люди, которые всегда окутывали Хошино абсолютной заботой. Мама Хошино — Сае Судзуки — невероятно милая, уютная и добрая женщина с теплой, всепрощающей улыбкой — мгновенно опустила на пол пакеты со сладостями собственного приготовления и раскрыла руки для объятий. За её спиной стоял отец Хошино — Такаши Судзуки. По-настоящему мужественный мужчина с крепкими плечами и добрыми, проницательными глазами. Несмотря на свою суровую, сильную и внушительную внешность, внука он любил до безумия и всегда становился для него примером настоящей мужской надежности. — Здравствуй, моя родная, — мама Хошино крепко, нежно обняла дочь, ласково гладя её по спине. — Как ты себя чувствуешь? Не устала на работе? Мы привезли твой любимый ягодный пирог, еще горячий. — Мама, папа! — Хошино искренне улыбнулась, чувствуя, как от их присутствия на душе становится невероятно легко. — Я так рада, что вы приехали. — Ну, где тут наш главный защитник? — раздался густой, глубокий и мужественный голос отца Хошино. Он шагнул вперед, излучая абсолютную силу и уверенность. Кацуо, бросив коробку с машинкой, с восторженным воплем бросился к дедушке по материнской линии. Мужественный Такаши легко, одной рукой подхватил шестилетнего крепыша, вздернув его вверх так, словно тот вообще ничего не весил. Мальчик победно рассмеялся, обнимая деда за крепкую шею. — Дедушка! Смотри, какой я сильный! — Кацуо тут же выставил ладошку вперед, и на её кончиках послушно заплясали мелкие золотистые искры. — Киришима-сан сказал, что у меня ударная волна уже как у настоящего мужчины! Отец Хошино лишь громогласно и добродушно рассмеялся. Он аккуратно опустил внука на пол, но ладонь оставил на его плече, слегка сжав в знак мужской поддержки. — Мужчина — это не просто громкие взрывы, Кацуо, — его глубокий, сильный голос заставил маленького блондина замереть и внимательно прислушаться. — Мужчина — это тот, кто защищает свою семью и держит слово. Твоя мама — главная ценность в этом доме, понял меня? Твой отец защищал этот город, а ты должен оберегать её. — Я знаю! — серьезно кивнул Кацуо, и в его рубиновых глазах на секунду мелькнуло чистое, взрослое упрямство. — Я её никому в обиду не дам! Судзуки в это время уже вовсю суетилась у кухонного стола, мягко переговариваясь с Масару и сглаживая слишком бурные порывы Мицуки. Она подошла к Хошино, нежно поправила прядь волос у неё на виске и тихонько прошептала: — Доченька, ты так хорошо справляешься. Кацуо растет замечательным мальчиком. Всякий раз, как смотрю на него, вижу твое доброе сердце и... его силу. Вы наше чудо. Гостиная окончательно наполнилась той уютной, родной суетой, которой Хошино дорожила больше всего на свете. Шумные споры Мицуки, раскатистый смех её мужественного отца, мягкий голос мамы и топот маленьких ножек Кацуо создавали вокруг неё прочный, невидимый щит. После плотного и невероятно теплого обеда, когда бабушки и дедушки устроились на веранде за чаем, в дом привалила «молодежь». Дверь открылась, и в прихожую с грохотом завалился Эйджиро — Про-герой Номер Четыре, ставший за эти годы настоящей скалой. Его сопровождала Мика, которая несла огромную коробку домашнего печенья. Киришима выглядел массивно в своей кожаной куртке, его красные волосы были привычно уложены вверх, а на лице сияла широкая зубастая улыбка. — Эй! Мелкий Динамит! Где ты прячешься?! — зычным, раскатистым голосом проревел Киришима на весь дом, так что люстра в прихожей звякнула. — Киришима-са-а-ан! — из гостиной пулей вылетел Кацуо. Он буквально совершил прыжок веры, на лету влетая прямо в крепкие, каменистые объятия Эйджиро. — Ого, ну и тяжелый же ты стал, бро! — Киришима хохотал, подбрасывая шестилетнего пацана к самому потолку под испуганный вскрик Мики. Кацуо заливался звонким, чистым смехом, крепко хватая Киришиму за плечи. — Ну-ка, показывай, тренировался вчера? Стойку держишь? Ладони не жжет? — Не жжет! Я могу делать три хлопка подряд и не уставать! — хвастался Кацуо, спрыгивая на ковер и мгновенно принимая боевую позицию, выставив маленькие ладошки вперед. На их кончиках заплясали опасные золотые огоньки. — Так, «тренеры» хреновы, — на пороге появилась Хошино, скрестив руки на груди и строго глядя на Про-героя. — Киришима, зайди-ка на секунду в гараж. У нас есть серьезный разговор. Какому такому интересному слову на букву «Н» ты научил моего сына, пока вы вчера ковырялись в твоем мотоцикле? Киришима мгновенно побледнел под своим густым загарным румянцем, его улыбка сползла, и он виновато заерзал на месте, косясь на Мику, которая уже вовсю покатывалась со смеху, уходя на кухню к старшим. — Э-э-э... Хошино, слушай, там просто гаичный ключ упал на ногу, и... ну, это вышло совершенно случайно! По-мужски! Код красной опасности! Кацуо, брат, выручай, скажи, что ты ничего не слышал! — Нихера я не скажу! — гордо и громко выдал Кацуо, безумно довольный тем, что знает запретное «взрослое» слово, за что тут же получил от Хошино легкий, чисто символический шлепок по мягкому месту. — В комнату, марш. Живо прибирать конструктор, — скомандовала Хошино. Мальчик заворчал, скорчил фирменную недовольную мину своего покойного отца, но послушно поплелся наверх, демонстративно громко топая пятками по ступеням. Чуть позже Киришима и Кацуо все-таки ускользнули в гараж. Это было особое, сакральное место в доме. Там, под плотным брезентовым чехлом, все эти семь лет стоял идеально чистый, отполированный до зеркального блеска черный Порш Кацуки. Хошино никогда не продавала его и регулярно отдавала Киришиме на техосмотр. Это была осязаемая память. Киришима аккуратно снял чехол, обнажая хищные, стремительные обводы кузова машины. Кацуо завороженно подошел ближе, касаясь маленькими пальцами прохладного металла крыла. — Киришима-сан… — тихо, несвойственным ему серьезным тоном позвал мальчик. Его рубиновые глаза отражались в глянцевом черном борту автомобиля. — А папа… он правда никогда-никогда не боялся? Даже когда летел в тот огонь? Эйджиро замер, держа в руках край брезента. Его лицо смягчилось, в глазах промелькнула глубокая, застарелая грусть, которая никогда полностью не покидала тех, кто знал Динамита лично. Киришима опустился на корточки рядом с ним, положив свою огромную, тяжелую ладонь ему на плечо. — Боялся ли он? — Киришима посмотрел на Кацуо, всматриваясь в черты лица, которые до безумия напоминали его погибшего друга. — Знаешь, Кацуо… Настоящий страх — это не когда ты дрожишь и убегаешь. Твой папа всегда говорил, что страх — это просто топливо для взрыва. В ту ночь на заводе было страшно всем. Там был кромешный ад. Но твой отец… он посмотрел этому страху прямо в глаза, ухмыльнулся и пошел вперед, потому что знал: за его спиной люди. За его спиной — твоя мама. И ты. Кацуо слушал, затаив дыхание. Маленькие кулачки в карманах шорт крепко сжались, а ладони начали ощутимо нагреваться, источая сладкий карамельный аромат. — Он спас всех, да? — прошептал шестилетний мальчик. — Всех до единого, Кацуо. Ни один гражданский в ту ночь не погиб, — твердо ответил Киришима, и на его глазах на мгновение блеснули слезы. — Он совершил невозможное. Он сдерживал свою разрушительную причуду, превращая взрывы в спасательные воздушные подушки. Для этого нужна была не просто сила — для этого нужно было иметь самое огромное, самое мужественное и доброе сердце во всей Японии. Он был самым крутым героем, какого я только знал. И ты — его продолжение. Кацуо медленно повернул голову к Киришиме, и в его маленьких рубиновых глазах зажглось то самое, несгибаемое, яростное пламя, которое когда-то заставляло трепетать злодеев по всей стране. — Я буду сильнее его, Киришима-сан, — с абсолютной, звенящей уверенностью произнес Кацуо. — Я научусь контролировать каждую искру. Я пойду в Юэй, я заберу этот чертов топ-рейтинг и стану Номером Один на всей планете. Чтобы, когда я выходил на сцену, все кричали: «Смотрите, это Бакуго Кацуо, сын Великого Динамита!». Папа ведь увидит меня? Оттуда? Киришима сглотнул вставший в горле комок, притянул мальчишку к себе и крепко, по-мужски прижал к своей широкой груди, слегка потрепав его светлые колючки. — Он уже видит тебя, мелкий. Каждый день видит. И поверь мне на слово… он чертовски сильно тобой гордится. Вечером, когда все гости разъехались, уставшие, но счастливые, а в доме наконец воцарился уютный покой, Хошино зашла в детскую комнату сына. Кацуо уже лежал в своей кровати под одеялом с принтом в виде взрывов и супергероев. Но он не спал. В его маленьких ручках был зажат тяжелый, глянцевый том — Ежегодник Про-героев Японии за прошлые годы. Книга была открыта на той самой странице, которую мальчик знал уже наизусть. На большом фото Бакуго Кацуки — молодой, неистовый, с дикой и уверенной ухмылкой — смотрел вперед, готовый сокрушить любую преграду. Под фото горела крупная золотая надпись: 

«Великий Динамит. Навечно в списках спасителей нации».

Хошино тихо присела на край матраса. Она аккуратно забрала тяжелую книгу из рук сына, отложив её на тумбочку, и поправила ему одеяло. Кацуо послушно прижался щекой к подушке, не сводя с мамы своих внимательных рубиновых глаз. — Мам… — тихо, сонным голосом позвал он. — Папа ведь правда меня очень ждал? Хошино почувствовала, как к глазам подступают горячие, чистые слезы, но на этот раз это были не слезы отчаяния. Это были слезы глубокой, умиротворенной любви. Она наклонилась к сыну, нежно целуя его в лоб, пахнущий сладкой карамелью, и запустила пальцы в его жесткие светлые волосы. — Он ждал тебя больше всего на свете, мой хороший, — прошептала она, гладя его по щеке. — Он мечтал о том, как будет учить тебя тренироваться, как вы будете вместе спорить и побеждать. Ты — его самое главное достижение. Его самая великая победа. Кацуо удовлетворенно угукнул, закрывая глаза. Через пару минут его дыхание стало ровным и глубоким — мальчик уснул. Хошино еще долго сидела в полумраке детской, слушая мерный стук летнего дождя за окном. Она смотрела на спящего Кацуо, на его светлые колючки, на то, как во сне его маленькие пальцы слегка подергивались, испуская крошечные, едва заметные золотистые искорки. Семь лет назад ей казалось, что мир разрушен до основания. Но сейчас, сидя здесь, она понимала: Кацуки не ушел окончательно. Его огонь, его безумная страсть и гордость продолжали жить в этом мальчике. Уходя, она тихо наклонилась к тумбочке Кацуо, чтобы поправить его вещи, и взгляд зацепился за небольшого, круглого и удивительно мягкого плюшевого Бакуго в зимнем геройском костюме. Того самого, с фирменными, яростно сведенными к переносице бровями и зубастой ухмылкой. Хошино бережно взяла игрушку в руки. Пальцы коснулись яркой красной кнопки на мягкой лапке — той самой кнопки, на которую она сама когда-то, сразу после его смерти, нажимала часами напролет. В те кошмарные дни она просто лежала овощем на кровати, заживо погребенная под огромной, пахнущей карамелью грудой его вещей. Слез тогда уже не оставалось — она выплакала всё до последней капли, до сухой, раздирающей боли в груди. Она просто неподвижно лежала, глядя в пустоту, и без остановки, судорожно давила и давила на эту несчастную лапку, лишь бы заполнить звенящую тишину дома его голосом. Лишь бы не сойти с ума. Купленный когда-то в супермаркете мерч, ставший её единственной соломинкой в самый чернейший период жизни, теперь лежал в комнате их сына. Она аккуратно надавила на кнопку. Из скрытого динамика внутри игрушки в тишине детской раздался всё тот же знакомый, чуть хрипловатый, но непривычно спокойный и чистый голос Кацуки: — Я рядом. Кацуо во сне заворочался, словно почувствовав родное тепло, устроился поудобнее на подушке и сладко причмокнул губами. Хошино бережно положила плюшевого Динамита на край его кроватки, выпрямилась и в последний раз посмотрела на сына. На смену одному великому взрыву пришло новое, чистое и абсолютно непобедимое сияние рубиновых глаз. И это сияние уже никто и никогда не сможет потушить.