Глава 16

Экран телевизора полыхал ядовитым, зловещим багрово-красным цветом. Трансляция велась без перерыва, камеры на вертолетах круглосуточных новостных каналов приближали картинку настолько, насколько позволяла оптика. Вертолеты швыряло из стороны в сторону сильными потоками раскаленного воздуха, поднимающимися снизу. Промышленный сектор Мустафу и прилегающие к нему жилые улицы превратились в один сплошной, гигантский крематорий под открытым небом. Не прошло и пяти минут с момента, как Кацуки ушел, оставив после себя лишь холодный сквозняк в прихожей, а его силуэт уже замелькал в кадре. Хошино, не мигая, сидела на полу, прижавшись коленями к груди, и смотрела на экран сухими, воспаленными глазами. Её сердце сжалось в такой тугой и болезненный узел, что каждый вдох давался с огромным трудом. В её голове медика, врача-реаниматолога, мгновенно включился холодный, профессиональный, аналитический просчет ситуации. И от этого просчета ей захотелось закричать от ужаса. Зачем?! Зачем штаб отправил туда именно его?! Причуда Кацуки — это нитроглицериновый пот. Его ладони выделяют взрывоопасное вещество, которое детонирует от искры. В эпицентре верхового пожара, на нефтеперерабатывающем заводе, где воздух раскален до нескольких сотен градусов, где повсюду плывут пары бензина и газа, его причуда — это смерть! Любое его неосторожное движение, любой случайный микровзрыв сработает как мощнейший катализатор. Он же просто сделает хуже, он взорвет там всё к чертям, превратив пожар в ядерный гриб! Но Кацуки не взрывал. Точнее, он делал это так, как никто другой в мире не смог бы. Камера с вертолета приблизилась, выхватывая его фигуру крупным планом, и у Хошино перехватило дыхание. Великий Динамит двигался на грани человеческих возможностей, его скорость была пугающей. Но он полностью отказался от своей привычной, агрессивной, атакующей стратегии. Его руки не производили разрушительных взрывов. Вместо этого он использовал точечные, ювелирно просчитанные направленные хлопки. Ударная волна от этих микровзрывов не раздувала пламя — она буквально сбивала огонь, выжирала кислород вокруг очагов, прорубая сквозь огненные стены временные, безопасные коридоры. Он влетал в рушащиеся, объятые пламенем двухэтажные дома, крыши которых рушились прямо на глазах. Он действовал как безумная, неудержимая машина спасения. Вот он вылетает из окна горящего здания, держа под мышками двоих маленьких детей, и на огромной скорости передает их спасателям на периферии. Через секунду он снова ныряет в густой, жирный черный дым. Из следующего провала он выносит на руках пожилую женщину. Затем — целую семью, прикрывая их своим телом от падающих горящих балок. Его собственный костюм уже горел в нескольких местах, зеленые наплечники треснули и отвалились, кожа на руках и лице покрылась слоем черной копоти и копоти. Репортер в вертолете сорвался на дикий, истеричный крик, его голос дрожал и прерывался от рыданий и переполнявшего его шока: — «Вы только посмотрите на это! Пресвятая дева, Великий Динамит работает за гранью человеческих сил! Он полностью изменил свой стиль, он не сражается — он спасает! Он вытаскивает людей десятками! Такого масштаба эвакуации, такой самоотдачи за один-единственный инцидент мы не видели в нашей стране со времен Эры Всемогущего! Он буквально вырывает Мустафу из лап самой смерти! Динамит стал живым щитом для этого города!» Хошино больше не могла просто сидеть. Ноги её не слушались, они стали ватными, непослушными. Она буквально на четвереньках подползла к самому экрану телевизора, сев впритык к огромному дисплею. Горячее, ядовитое сияние экрана освещало её бледное, осунувшееся лицо. Крупные, обжигающие слезы градом катились по её щекам, капая на ковер, оставляя темные пятна. Вся та злость, вся та ядовитая, уродливая обида, все те страшные слова, которые она кричала ему в спину — всё это в одну секунду превратилось в ничто. В пыль. В серый пепел. Перед лицом этой страшной реальности всё стало мелким и незначительным. — Кацу... — шептали её дрожащие, искусанные в кровь губы. Она прижала обе ладони к горячему стеклу экрана, пытаясь наощупь поймать его стремительный, смазанный на видео силуэт. — Пожалуйста... Пожалуйста, Кацу, стой. Хватит. Уходи оттуда. Вернись ко мне... Просто вернись. Ты нужен мне, слышишь?! Живой. Любой. Без рейтингов, без агентства. Ты нужен нашему малышу! Я соврала, я не ненавижу тебя, я хочу видеть тебя каждую секунду своей жизни! Пожалуйста, выживи... Умоляю тебя, господи, выживи... Она молилась так, как не молилась никогда в своей жизни, захлебываясь собственными слезами и слюной, утыкаясь лбом в экран телевизора. А на экране Кацуки, тяжело, со свистом дыша, весь покрытый кровью и гарью, сорвал с лица остатки маски. Его рубиновые глаза дико, яростно блестели сквозь копоть. Он в очередной раз оттолкнулся от земли мощным хлопком и полетел обратно. В самое сердце ада. Туда, где горели огромные цистерны с сырой нефтью и газом, готовые взлететь в любую секунду. И в эту самую долю секунды мир вокруг Хошино остановился. Звуки исчезли. Экран телевизора на мгновение стал абсолютно, ослепительно белым. На нефтеперерабатывающем заводе детонировал центральный узел. Произошел взрыв такой чудовищной, планетарной силы, что гигантский огненный столб высотой в несколько сотен метров пробил облака. Ударная волна была настолько мощной, что съемочные вертолеты новостей швырнуло в стороны как бумажные самолетики — они начали резко терять управление, камеры закружились, трансляция задергалась, покрываясь серыми полосами и искрами помех. Благодаря титаническим усилиям Кацуки, который до этого момента сдерживал пламя и прорубал коридоры, все эвакуированные люди, пожарные и спасательные отряды находились уже на безопасном, приличном расстоянии. Никто из гражданских от этого взрыва не пострадал. Но Хошино, как врач, как женщина, которая знала траекторию его движений до миллиметра, четко, с леденящей ясностью поняла: там, где долю секунды назад разверзлась эта огненная преисподняя… находился он. Прямо в эпицентре. Её Кацу. Её невыносимый, гордый, самый любимый на свете придурок. Великий Динамит. Её муж, который так и не снял золотое кольцо с пальца перед вылетом. И отец их крошечного ребенка, который сейчас внутри её тела словно сжался в невидимый комочек от дикого, животного, транслируемого матерью страха. В эфире повисла долгая, страшная, мертвая тишина. На экране сквозь пелену цифровых помех медленно, зловеще оседал гигантский черный гриб дыма. Голос комментатора за кадром долго молчал, слышно было только его прерывистое дыхание, а затем он сорвался на глухой, раздирающий, животный плач: — «Динамит... Динамит был в самом центре взрыва... О боже... Спасатели... Вызовите штаб... Где Динамит?! Его нет на радарах... Динамит пропал!» Его нет. Это понимали все, кто смотрел эту трансляцию. При таком температурном пике и давлении ударной волны выжить биологическому телу было невозможно. Его причуда не могла защитить от взрыва такой массы. В ту же секунду Хошино закричала. Этот звук не был похож на человеческий крик — это был раненый, предсмертный вой дикого зверя, которому заживо вырвали сердце. Она упала лицом на пол, ломая ногти о дубовый паркет, катаясь по комнате. Вся Япония в этот момент замерла перед экранами. Миллионы людей в едином порыве плакали, осознавая масштаб потери. Страна потеряла своего величайшего защитника. А она… она умирала прямо здесь, на полу их общего дома. Но шок длился всего минуту. Вдруг в её медицинской, измученной голове что-то перемкнуло. Дикая, безумная, граничащая со смертельным сумасшествием надежда ударила в кровь чистым адреналином. «Нет. Он не мог. Он обещал быть рядом. Он не мог оставить меня одну с малышом!» Хошино вскочила на ноги как безумная. Слезы застилали глаза так, что мир превратился в смазанные цветные пятна, дыхание перехватывало, из горла вырывались хрипы. Она бросилась в прихожую, сбивая на ходу обувную полку. Трясущимися руками схватила с комода ключи от его Порше — его святыни, к рулю которого он никогда её не подпускал, эгоистично бубня про плохую реакцию. Ей было плевать. Плевать на его запреты, на краску, на эту дорогую железку. Она вылетела из дома во двор, босиком по холодному бетону побежала в гараж. Пальцы не слушались, она со второго раза попала электронным ключом в замок машины. Порше завелся с оглушительным, хищным ревом. Мощный двигатель отозвался вибрацией по всему телу Хошино. Нажав на кнопку открытия ворот, она, не дожидаясь, пока они поднимутся до конца, вдавила педаль газа в пол. Машина с визгом резины вылетела со двора, сбивая пластиковый бак у ворот, и понеслась по ночной трассе в сторону промышленного сектора. Хошино никогда в жизни так не водила. Спидометр показывал сумасшедшие цифры, Порше швыряло на поворотах, колеса свистели на мокром асфальте, но ей казалось, что машина едва тащится. Ей нужно было туда. К нему. Успеть. Спасти. Когда черный Порше с разбитым правым крылом со свистом затормозил у оцепления промышленного сектора, пожар был уже практически ликвидирован. Огромные роботы-брандспойты и десятки героев с водными причудами заливали дымящиеся руины завода. Воздух здесь был серым, плотным, удушливым — он пах паленой резиной, химикатами, жженым металлом и… острой, невыносимой смертью. Вся огромная площадь перед заводом была заблокирована стеной из полицейских машин и скорых. Красно-синие проблесковые маячки бешено вращались, окрашивая серые клубы дыма в зловещие цвета. Вокруг стоял сплошной гул сирен. Хошино выскочила из салона, даже не заглушив мотор и оставив водительскую дверь распахнутой настежь. Она бежала вперед по серому пеплу, который толстым слоем покрывал дорогу. На ней была только тонкая футболка Кацуки, домашний халат и легкое пальто, которое она успела накинуть в гараже. Шнурки на ботинках волочились по грязи, но она этого не замечала. Она бежала, рыдая навзрыд, задыхаясь от копоти и собственных слез. — Пропустите! Пропустите меня! — кричала она, пытаясь прорваться сквозь плотное кольцо оцепления. — Гражданская, стойте! Назад! Туда категорически нельзя, там зона обрушения! — двое крупных, экипированных полицейских перегородили ей дорогу, намертво хватая за плечи и локти. — Отпустите меня! Отпустите, я жена его! Я врач! Я Бакуго Хошино! Кацуки-и-и-и!!! — Хошино билась в их руках как раненая, безумная птица. Она кусала их за пальцы сквозь перчатки, царапалась, извивалась всем телом, и каком-то диким, противоестественным усилием, ведомая материнским адреналином, вырвалась, оставив свое пальто в руках ошарашенных полицейских. Она бежала по горячему пеплу и мелким осколкам стекла. Впереди, у полуразрушенного, дымящегося фундамента центрального ангара, стояли элитные про-герои из первой десятки. Они все стояли, опустив головы. Никто не разговаривал. Чуть поодаль замерли три машины скорой помощи с включенными мигалками, но врачи не предпринимали никаких действий — они просто стояли рядом со складной каталкой, опустив руки. Хошино резко затормозила, её дыхание вырывалось из груди с жутким, свистящим хрипом. Сквозь плотную пелену слез она увидела Эйджиро Киришиму. Его близкий друг, парень, который всегда улыбался, сейчас стоял, закрыв лицо обеими руками. Его широкие, мощные плечи судорожно, ломано вздрагивали, а сквозь пальцы крупными каплями текли слезы, смешиваясь с грязью на лице. Рядом с ним стоял Бест Джинс. Про-герой Номер Четыре был бледен как смерть, его высокий воротник был опущен, а в руке он бережно, как величайшую ценность, держал разорванную, обгоревшую маску Кацуки. А на земле… на брезентовых носилках… лежал он. Хошино сделала еще два медленных, негнущихся шага, и её сердце пропустило удар, готовое остановиться прямо там, на этом пепелище. Кацуки был полностью, страшно обгоревшим. Его когда-то идеальные, взрывные светлые волосы превратились в серый, грязный пепел, усеявший лоб. Кожа на лице, груди и руках покрылась жуткими, глубокими черными ожогами, местами сквозь разорванный костюм виднелась обугленная ткань. Его рубиновые глаза… они были полуоткрыты. Но в них больше не было того яростного, гордого, живого, всепобеждающего огня, который она любила больше жизни. Это был пустой, стеклянный, абсолютно потухший взгляд, направленный в темное, затянутое дымом небо Мустафу. На его груди не было ни малейшего движения. Он не дышал. — Нет... Нет, нет, нет! Это не ты! Кацуки! — закричала Хошино, и этот крик перешел в ультразвуковой хрип. Она сорвалась на безумный бег, готовая рухнуть прямо на его изуродованную грудь, активировать свой Био-сканер на полную мощность, сжечь собственную причуду, отдать ему все свои клетки, всю свою кровь, всю свою жизнь до последнего вздоха, лишь бы его сердце сделало хотя бы один, пускай слабый удар. — Кацуки!!! Она была уже буквально в двух метрах от носилок, её руки уже тянулись к его холодному лицу, когда Бест Джинс резко, молниеносно вскинул руку вперед. Из его рукавов и воротника стремительно, со свистом вырвались сотни прочных, высокотехнологичных джинсовых нитей. Они мгновенно, мертвой, стальной хваткой обвили тело Хошино, связывая её по рукам и ногам, лишая возможности сделать даже минимальное движение. И с силой, резким рывком Джинс развернул её тело на сто восемьдесят градусов — спиной к носилкам мужа. Про-герой номер четыре сделал это жестко, почти грубо, но в этом жесте было высшее сострадание, на какое он был способен: он не мог позволить молодой, беременной женщине запомнить Великого Динамита таким — уничтоженным, сожженным и безжизненным куском плоти. Он защищал её память о нем. — Отпустите меня!!! — забилась в этих проклятых нитях Хошино, её голос сорвался на безумный, клокочущий крик. Она выгибалась всем телом, сдирая кожу на запястьях и лодыжках о жесткие волокна, пыталась повернуться назад, но нити держали намертво. — Отпустите, Джинс, пожалуйста! Умоляю вас! Я врач! Я реаниматолог! Я смогу, я знаю как! Я запущу ему сердце, я вытащу его из клинической, я верну его! Кацуки-и-и-и!!! Пожалуйста, пустите меня к нему! Он не может умереть, у нас... у нас ребенок будет! Слышите вы?! Пустите-е-е-е!!! Киришима медленно, тяжело переставляя ноги, подошел к ней спереди. Его лицо было серым от пепла и полностью мокрым от слез, губы дрожали. Он посмотрел в её безумные, расширенные от невыносимой боли глаза, и его собственные плечи снова сотряслись от нового приступа рыданий. Он протянул свои огромные, каменные руки и бережно, аккуратно обнял её поверх связывающих нитей Джинса, утыкаясь лбом в её плечо и пряча лицо. — Прости, Хоши... — задушенно, сквозь тяжелые, мужские рыдания прошептал Киришима, и его голос ломался от боли. — Прости нас, пожалуйста... Мы опоздали. Его больше нет. Взрыв произошел мгновенно... Бакуго умер как настоящий герой. Самый лучший из нас. Прости... Нити Бест Джинса плавно, скользящим движением ослабли, передавая обмякшее, полностью потерявшее человеческие силы тело Хошино на руки подбежавшим врачам скорой помощи и полицейским. Она больше не кричала. Из её груди вырывался лишь тихий, свистящий, прерывистый хрип. Глаза её оставались широко открытыми, но они больше ничего не видели — мир вокруг окончательно, безвозвратно померк, превратившись в черную воду. Подбежавший врач скорой с бледным лицом быстро набрал в шприц сильное успокоительное и сделал укол прямо через ткань её домашней футболки в плечо. Хошино медленно, сантиметр за сантиметром, погружалась в тяжелую, спасительную темноту небытия. Последнее, что зафиксировало её угасающее сознание перед тем, как полностью отключиться — это удушливый, едкий запах гари, висящий над Мустафу, и горькое, разрывающее душу осознание того, что её Кацу так никогда и не узнает, что у него должен был родиться ребенок. Идеально