Шляпа

꧁༺☾☽༻꧂

Все началось со старой фетровой шляпы. Вернее сказать, с ее потери. Но прежде стоило оговориться и узнать, кто той вещи был патрон, а речь пойдет о пианисте: нрава, на первый взгляд, покладистого, да таланта незаурядного, однако же, ненамеренно скрытого. Квартировался он в каморке под самой кровлей доходного дома и располагал небогатым добром: стопкой нот, камертончиком, метрономом, гребнем, лентами для волос и немногими платьями. По счастливой случайности вместе с обиталищем сдавалось и пианино, на крышке которого постоянным соседом возлежал неоплаченный счет. К инструменту музыкант относился по меньшей мере уважительно, а то и приятельски; иной раз какая клавиша западет — так лез под крышку да приговаривал: «Ну что ж ты, голубчик, расстроился? Дай-ка тебя приласкаю». И, как по мановению, все поправлялось. В один из дней, собираясь по обыкновению снискать хлеба насущного, он вдруг обнаружил, что шляпы на стенном гвозде не висит, а выйти без нее — дело страшное. Слабые глаза требовали тени, сами собою жмурились от излишней яркости и несносно влажнели, притом что видел, в общем-то, вполне ладно. К тому же лохмы свои соломенные пианист весьма кстати мог спрятать под тулью; тем меньше привлекал всякого внимания. Завернувшись в шинель, в карманах которой, кроме кистей его, ничего не водилось, а на всякий случай и они редко захаживали, дабы не портить ткань натяжением, пианист вышел из подъезда. Стародавние кумушки, по заведенному порядку, кучковались на лавке и, едва завидев смурного жильца, тотчас умолкали и не оброняли ни одной сопрановой нотки, пока тот оставался в виду. Работал клавишник в семинарии при храме, вел бурсакам да семинаристам классы фортепьяно и пения, хотя сам пел прескромно; голосом тих был и заметно высок, иной раз доходил до контратенора, и богатством оттенков не хвастал. По вечерам пианист мог перебиваться халтуркой в кабаке, где музыку его часто заглушали хохот и брань, а после, хоть в питии усерден не был, все равно приходил домой несколько захмелевший, надышавшись спиртовым нагаром забулдыг. Подумано было, что именно там он шляпу-то свою и посеял. В выходные и праздники играл на службе в том же храме, где преподавал. Тогда платили менее всего, и бывало даже много обидно видеть, как пузатый дьякон Полимей отсыпал в ладонь пианиста — даже в ладонь костлявую пианиста — скромные медяки. Отрадой была лишь дочь помещика, исправно освещавшая приход своим присутствием единожды в неделю. Наш герой же, не имевший, конечно, никаких притязаний на ее внимание, ввиду юности девушки, а также своей прискорбной наружности и положения, украдкой поглядывал на задумчивый лик барышни. Что до бурсы, то некогда — ныне уж довольно долгое время назад — несчастный клавишник и сам там растился; учителя, дабы исправить письмо ребенка с левой руки, поначалу щедро выдавали порядочных палей, а позднее привязывали неугодную конечность к туловищу. Не сказать, чтоб сия экзекуция принесла ожидаемый плод — напротив, теперь в распоряжении музыканта оказались целых две дурно пишущие руки. Коли случалось так, что вечером приработки не подвернется, али еще как, ведь бывало, что не хотели пускать и в кабак, ссылаясь на вид музыканта удручающий, то шагал он, и того пуще удрученный, домой — слушать мурчащее в желудке одиночество да читать бульварные истории из несвежих газет. Так и вековал пианист, покуда не потерял свой излюбленный потертый цилиндр. В воскресный погожий день под гулкими сводами нефа клубились голоса. Хор заунывно рыдал минором — таковой являлась вся нынешняя вера: шеи отягощались слезами тех, кого никто из прихожан, верователей и мирян за жизни свои не видывал, и в дожде они также искали слезы Их. Пианист же находил дождь дождем, и никаких Их ему не являлось, хоть набожная бурса, та самая альма-матер, усердно пытала счастия привить свой умственный порядок мягкокостным мальчишеским головам. Разливая скорбные «ля-ре-ми» и «ля-фа-ре» по наосу, пианист провожал глазами узкую спину в кашемировой шали. Дочь помещика неизменно уходила слегка ранее конца пения; вместе с ней храм покидало тепло нутра музыканта. Скучающие пальцы продолжали выжимать из пожелтевших клавиш аккомпанемент молебной стихире; порою приходилось даже подавлять зевоту. Однако вдруг в мгновение ока сонливость как рукой сняло: у клироса, где хор тянул песнопение, стояла некая женщина, и не заметил бы пианист ее, не носи та поверх копны янтарных волос его старючую шляпу! На кой ляд, спрашивается, сподобился такой дивной головушке поношенный, лишенный всякого изящества убор? Женщина в то время стояла, вперивши очи бесповоротно в музыканта, да тянула губы в непозволительной откровенности; в одной руке она сжимала рукоять парасоли, другую упирала на чересчур туго затянутый корсет. Платье особы выглядело под стать нахальному выражению лица хозяйки: пышное, цвета вина из кефесийской лозы, все в лентах, вычурных кружевах и оборках. Ужели пришла эта дама вернуть пианисту утерянную вещь? Руки невзначай осыпало дрожью. Кабы не заплутали они в трех нотах… Незнакомка меж тем сделала странное па: на звук «ля» повела носком, на «ре» повернула плечо, на «ми» приподняла острый подбородок. А затем принялась плавно кружиться; подол ее вспыхивал бордовыми складками. Танцуя, она не роняла улыбки и не отрывала взгляда от музыканта. Дама приблизилась несколькими мягкими оборотами и села на скамью совсем близко к пианисту; так близко, что нос его почуял нечто неправильное, женщине не свойственное — холодное и землистое, будто промокшая осенняя почва. Музыкант чуть отсел, ровно так, чтобы клавиши не остались слишком далеко. — Барышня, что же вы делаете? Прошу, блюдите приличия! — натужным шепотом молвил он. — Встаньте, Их ради! Женщина, сидя спиной к инструменту, чуть развернулась и облокотилась прямо на верхний регистр, сыграв непроизвольный уродливый аккорд. Пианист, уже приготовившийся рассыпаться в извинениях перед присутствующими, огляделся в поисках недовольных, но ни одна душа, казалось, не обратила внимания на дерзкую выходку. «Неужто работа моя так глубоко никому не надобна?» — сокрушался он мысленно. — Иомель, Иомель, мой друг дорогой, — внезапно протянула она густым контральтом. — Желаю хоть раз спеть дуэтом с тобой! И тут же хрустальный смех ее будто замерцал в воздухе, вскружился и затушил хоровой заупокойный вой. Ни дьякон, ни регент, ни певчие, ни прихожане — никто не повел и бровью! Бедный маэстро с трудом связывал происходящее; палец вдруг ткнул не туда, куда следовало, и созвучие дрогнуло заметной дисгармонией; впрочем, и оно осталось всеми пропущенным. Имелась и другая неясность: как же могла эта особа назвать скромного музыканта по имени? Кроме бабусек на рынке, женщин в его кругу не имелось. А более всего мучило, как же так сталось, что всем находящимся здесь нет никакого дела до ее вседозволенности? — Покорнейше прошу, верните шляпу и покиньте храм, — и для пущей убедительности примолвил: — На вас ведь наложат епитимью! Даму сие замечание лишь позабавило. Нисколько не смутившись, она продолжала ехидство. — Спой же со мной, любезный… — Она провела ногтем по предплечью мужчины; он вздрогнул, вновь сбивая мелодию. — Спой однажды, и сможем петь вечно! «Бестия. Право, бестия». — Сдалась шляпа — з-забирайте и уходите! Не позорьтесь, в конце-то концов! Не хватало еще, чтобы из-за какой-то обнаглевшей особы его и без того скудный доход замелел сверх допустимого. — Невзрачный субъект! Человечек! Душо-о-онка! — с насмешливой нежностью говорила она. — Дюжими комплиментами вы себя потчевали, милый друг. На зависть, на зависть отрекшимся от мирского, принявшим вину всего мира на плечи. Не желал он слушать эти бредни, но и поделать ничего не мог. — А стоит лишь однажды спеть… На крышку фортепьяно опустилась круглая подставка, а на ней, словно розы, цвели алые кристаллы. — Вашу шляпу взимаю. И песню! А за то — вот оплата. Пианист глядел на драгоценность; сомнений в ее дороговизне не возникало, и он не мог оторваться. Не иначе обман: за дряхлый цилиндр платить состоянием! Он не был дурак, покуда понимал простое — несоразмерная дару мзда благого не сулила, а значит, плутовка пыталась обвести его вокруг пальца. Камни, несомненно, были крадеными, и за ними уже посланы городовые, раз женщина так резво от них избавлялась. Может, и выглядел пианист несмышленным, да в чем-то знал толк. Вынырнув из дум, он уже хотел отказаться и вновь настойчиво порекомендовать даме удалиться из храма и вместе с тем забрать с собой свои нахальные делишки; но стоило ему обратить взор к ней, как понял: женщины той и след простыл. Самоцветы же остались на крышке. Накрыв их нотными листами — партитуру пианист знал и так, — он решил, что позже отнесет находку приставу и даст показания, как честный гражданин Ахтиара. И, коли повезет, вернет себе шляпу…