Вьюнок-бегунок

꧁༺☾☽༻꧂

Ввечеру заморосил дождь. Пианист, лежа на кровати в каморке, разглядывал самоцветы, оставленные плутовкой, да размышлял, куда бы их пристроить. Можно было думать, что у нашего героя не нашлось достаточно благочестия, дабы поступить совестно, однако видели Они, что сталось с некогда славным городом… Ныне, заявись он к приставу вот так, с зажатыми драгоценностями в руке, да с искренними намерениями — первого и повяжут. Но, почем знать, может, и лучше было бы в кутузке с гарантированной снедью — такие думы лезли на ночь глядя. Утро же подсказало решение более здравое, а то бишь спросить у Анайки — знакомой бабуськи на рынке, куда каменья приладить с барышом. В ломбарде заплатят гроши, а старушка весь век торгует и много всяких людей знает. Базар неизменно гомонил руганью за цены, чадил жаровнями и пах специями, дымом, лошадиным потом и всяким таким, что причиняло головокружение, коли вдыхать глубоко. Печальные облака берегли деликатные глаза пианиста, отчего он пребывал в настроении приподнятом и даже в некоторой мере воодушевленном. Анайка, приземистая и круглотелая, размахивала тряпицей у прилавка, отгоняя от овощей докучливых мух. — О! Йды почеломкаемся, сынко! — радовалась торговка, стоило ей завидеть пианиста. — О-сьой, ящчики! Ящчики подмоги поставить, сынко. О-сьой, мне хулиганье товару споганили! А ведь, поди ж ты, убирала все! О-сьой! Иомель такой работы не чурался, но и многого бабуся не просила, зато щедро благодарила то крынкой молока, то фруктами. Между тем, пока пианист выставлял оставшиеся ящики на прилавок, Анайка прикурила люльку да молвила: — А ты чьой, сынко, добром разжился? Ты чего сбагрить-то намерился? — Мне, дорогая Анайка, прислали наследство от покойной тетушки. Ай! — воскликнул он, поймав щепку в палец. — О-сьой, шинко, — говорила торговка, не вынимая изо рта люльки, — ты давай шторожнее, а то лобзать свою пианину нечем будет! Заноза вошла в безымянный палец довольно немалая. Музыкант шикнул от боли, встряхнул кистью, но продолжил дело. — А той тетки я и в глаза не видел… Чего хранить их? Дарить некому — девиц окрест меня и близко не водится, — и тут голову его посетил светлый образ дочки помещика, но тотчас же растворился в сумраке яви. — Не самому ж носить. — А-а-а-й… не знамо… Эгей, знамо-знамо! Есть один ростовщик, и с золотишком, и с камешками близок. Однакося не знамо все ж… Кабы он тебя не надурил. — Вы, дорогая Анайка, за меня не майтесь. Тоже ведь не лыком шит. — О-сьой! Ха-ха! Сынко, мальчик мой, не шути так, ха-ха! Насупился Иомель, похмурел, но отвечать ничего не стал. Довершив занятие, он покинул базар, унеся на ворсинках ткани запахи животной шерсти и дымка. Анайка все же поделилась наводкой и направила в район старого города к Ирайтыму — знаменитому в определенных кругах дельцу; круги эти, к слову, совершенно не были знакомы пианисту, так что он озирался по сторонам и беспорядочно перекатывал два мелких камушка в кармане шинели, шлепая по лишенной плиточного покрытия узкой улочке. Всю подставку решил не брать, мало ли, могли и обокрасть запросто, а то и просто обронил бы по дороге. Старый город — это вам не помпезный Ахтиарский центр с щегольской лепниной на карнизах. Сей район есть пристанище низших слоев населения: мелких преступников, пьяниц, калек, проституток, забытых сирот — в общем, нищих и заблудших душ. Низкорослые домишки здесь теснились так густо, что порой налезали друг на друга крышами, а иной раз и стенками, словно внезапно побратавшиеся пьянчуги за праздным столом. Однако единовременно место это служило тенью для тех, кто имел гораздо большую силу, чем демонстрировал открыто, — по слухам, вестимо. Ирайтым, со слов торговки, местился во дворе из трех черных землянок со мшистыми крышами. Найти нужный участок не составило труда — сквозь редкозубые заборы проглядывалось все. Пианист вошел через незапертую калитку и ощутил в ногах легкую слабость; послышалось невнятное ропотание, которое то приближалось, то отдалялось, вилось незримыми нитями меж редких кустов и опутывало разум могильным хладом. Иомель поежился и замедлил шаг. Голоса соединились в единую линию, стали тоньше, уподобляясь одинокому загробному стону где-то в стороне; пианист обернулся на звук — и вздрогнул! Подле крайней хатки, опершись о стену из сруба, стояла всего лишь юница; лицо и плечи ее испещряли свежие язвы да зажившие рытвины; изодранная юбка оголяла чресла. Девица, глядя на визитера затуманенными очами, выдохнула с длинным скрипучим звуком и похлопала себя по бедру, словно бы к чему приглашая. «Куда ж занесло меня?» — даже мысли музыканта изошли ознобом. Он двинулся далее, силясь не пялиться на срамно выставленные изгибы тела юной блядушки. У входа в землянку застыли двое сторожей. Чужака они пропустили, услышав, от кого тот прибыл. Это немного-немало подивило музыканта и заставило смотреть под другим углом на вхожесть бабуси в подобные общества. Внутри было темно и тесно; лишь хилый трепет коптилки отделял лицо хозяина от сумрака. Пианист не сомневался, что перед ним, за ветхим столом, в окружении гор разномастного хлама, сидел сам Ирайтым. — Epreamay sarea, — приветствовал пианист на яраимском, стараясь придать от природы робкому говору уверенности. Ростовщик молча оглядел гостя, а затем отхлебнул из чарки давнишней браги, судя по духу кислых дрожжей, ударивших в нос, едва клавишник ступил на порог. — Ну-у-с, — утробно молвил ростовщик, — от Анайки, значи-ца, мгм… — Он покачал головой и отложил выпивку. — Чего пожаловали? — С предложением, уважаемый Ирайтым. Мне в наследство чуть самоцветов прислали, — повторил он ложь, сказанную также торговке, — совсем немного; али яхонтов, али шпинелей… не разберу — не знаток. А к вам пришел, поскольку в ломбарде доброй цены не назовут уж точно. Анайка сказала: вы в таких делах дока, к вам наведаться паче стоит. Ирайтым промычал, не торопясь дать ответа. — Камушки… — Ростовщик приглаживал усы, что-то обдумывая. — Камушки мы жалуем. Ну-с, яви! Музыкант немедля выложил кристаллы на стол и понял, что все время сжимал их так сильно, что теперь уколотый палец саднило пуще прежнего. — И все?! Шутку-у-у-ешь, малый. — Извольте! Я бедный храмовый пианист и не ведал доселе, что жив хоть кто в семье моей! Только… уже и не жив, — с напускной печалью говорил Иомель. Ирайтым буркнул под нос недовольство, однако зажег лучину, дабы разглядеть драгоценность подробнее. Из кармана жилета он достал лупу и глянул через нее на самоцвет, отчего один глаз его стал огромным и рыбьим. Продолжая мычать и издавать иные звуки натужного соображения, лицо его вдруг стало приобретать оттенки удивления. — …tyrem… …meah… tea… До слуха клавишника доходили лишь обрывки речи старьевщика. В один момент Ирайтым взял ступку, положил туда камень и с силой растолок его. Так просто! Музыкант попятился, не зная, чего ожидать, ведь получалось, что то были вовсе не драгоценные камни, а самые обыкновенные грошовые минералы, и вот сейчас же его за сей подлый обман в лучшем случае прогонят, а в худшем… — Buruya Avesea, — тихо вымолвил Ирайтым, не отрывая глаз от ступки. — Intea? — случайно обронил пианист на неродном языке. Молчание затянулось на казавшуюся вечностью минуту. — Еще есть?! Сии простые слова были так крепко сказаны, а лицо старьевщика так посуровело, что заставило Иомеля растеряться, будто бы до этого он был совершенно собран. — Н-нет, сказал же… Ирайтым приподнялся, откладывая лупу; черная массивная тень выросла за спиной его и растягивалась, поглощая жалкую попытку коптилки рассеять тьму. Тень сгущалась, тянулась дальше по стенам, сокращала путь до трясущегося, отступавшего спиной к двери пианиста... Музыкант толкнулся на выход, врезавшись в охранников; за ним из хаты полез мрак, пытался схватить щупами за полы платья, но он резво взобрался по лесенке во двор, там поскользнулся на траве, забарахтался, но враз поднялся и кинулся прочь. На пути его выскочила блядушка. Они столкнулись. Иомель с силой оттолкнул девку и, отдаляясь, за спиной услышал ее хриплый, заливистый смех. «Морок! Чертовщина!» Пианист несся так, что горели подошвы. Позади ему слышался топот преследователей; редкие зеваки испуганно отскакивали, когда мимо них пролетала погоня. Легкие жгло остротой воздуха; Иомель был до стыдливости хил, и это заставило его соображать иным образом — куда прятаться, как оторваться иначе? Завернув в закуток, затем в проулок, а потом вокруг дома, он насилу вскарабкался на раскидистое вишневое дерево близ дороги; снял шинель, закинул глубже в крону, а сам прильнул к стволу телом. Раскинул руки, повторяя ими направление ветвей, аки оплетающее растение, и притих. Через недолгое время показался один из сторожей Ирайтыма. Сквозь листву пианист наблюдал за тем, как тот остановился и, сбитый с толку, принялся оглядываться по сторонам. Не могло быть такого, думалось клавишнику, чтобы детина видел его укрытие. Когда пригляделся, Иомелю почудилось, будто тень Ирайтыма следовала за сторожем… Тот же зловещий ползучий мрак опутывал грузную фигуру парня, да только он не придавал этому никакого значения. Пианист затаил дыхание, боясь даже моргнуть; слабеющие пальцы из последних сил вжимались в кору, а дрожащими губами он раз за разом повторял лишь одну строчку молебна: «Упаси дух Ваш во мне рожденный… упаси дух Ваш во мне рожденный…» Преследователь развернулся спиной к дереву и медленно пошагал прочь; тень же чуть задержалась на месте, но вскоре потекла вслед за сторожем. На дереве пианист пробыл еще очень долго, не осмеливаясь ступить вниз; муравьи заползали под одежу, однако же ничто не могло сдвинуть Иомеля с места. И только когда солнце окрасило тучи багрянцем, страх отступил — и тело и разум начала всецело поглощать усталость. До своего чердака пианист добрался затемно. Скинул замаранную одежду в плетенку, щеткой почистил шинель и повесил у слухового окна, дабы выветрить пивную вонь; обтерся водой из жестяного таза, надел чистую рубаху. На всякий случай окурил комнату полынью и зверобоем, а достав из закромов припрятанную скляночку смирны, растер крошечную каплю в ладонях и зарылся в них лицом, глубоко вбирая аромат смолистой горечи. Музыканта ничуть не заботил факт упущенной выгоды; облегчение и сущая вымотанность затмевали и голод, и пережитый ужас, и потерю двух самоцветов, которые, впрочем, оказались фальшивкой; и не исключено, что из-за этого, из-за мелочной жадности сорвать на пару грошей более, он подверг себя глупейшей опасности! Каков дурак! Человечишка! Так бы он и закончил день. Веки давно тяжелели, а конечности порою сводило судорогой. Однако ничто и никогда не заставит его уснуть, пока не сыграет по крайней мере одну из своих многочисленных мелодий — никуда не записанных, хранящихся лишь в памяти пианиста мотивов. Сев за инструмент, обнажил клавиатуру да любовно провел подушечками пальцев по прохладным клавишам; безымянным задержался чуть дольше, дабы костяная накладка утешила пульсирующий плач садна. На верхней крышке, под хлопковой ветошью, покоилась подставка с притворным сокровищем. Он отложил ткань, вгляделся в карминовые кристаллы и увидел в подлом блеске отражение собственной алчности. Сия тема и оказалась выбором вечера под заглавием: «Дань корысти». Большим перстом зажал длинное «до» малой октавы, затем указательным и средним добавил «ми-бемоль» и «соль-бемоль»; мизинец же довершил септаккорд нотой «ля». Недобрый звон встревожил чердачный покой. Звук трепетал, резонировал и дрожал. Пианисту на миг показалось, будто кристаллы замерцали ярче, приковывая к себе весь его интерес. Нежданный стук в дверь заставил руки отпрянуть от инструмента. Стало быть, излишне громко вел себя музыкант. Не забыв прикрыть каменья — не надобно было посетителю думать, что у пианиста водилось хоть что-либо ценное, — он встал и на трясущихся ногах добрел до двери. Отворил засов, впустив подъездный сквозняк в жилище. На пороге его, привалившись на перила, ожидала дама. Та самая наглая дама с последней службы. Головушку ее издевательски венчал фетровый серый цилиндр, а сама она блаженно покачивалась, вполголоса выводя мотив. Лишь только взгляды их встретились, на лице женщины проступила бесноватая улыбка, не сулившая пианисту ни йоты благого. — Изволили исполнять, мой милый Иомель?