Где рождается музыка?

꧁༺☾☽༻꧂

— Изволили исполнять, мой милый Иомель? — дама отступила от перил и совершила крадущийся шаг прямо. На часах была без малого полночь. Пианист, до крайности обескураженный поздним визитом — будто ранний удивил бы его менее, — разинул рот, во все очи глядя на приближающуюся женщину. Та подпорхнула существенно близко, да так, что меж ними вытеснилась всякая приличность, а место её занял знакомый аромат вымокшей земли. Щеки женщины, опудренные сверх меры, тем не менее не смогли скрыть озорных конопушек. — Ну что ж вы замерли, словно цуцик, мой друг? Ах, верно! — слова она произносила до того театрально, что весь их смысл для бедного пианиста тонул в волнующих обертонах голоса. — Принимать королевских особ для вас явно в новинку. Но не тревожьте душу! — махнула дама рукой. — Маменька моя, уважаемая царица, далече. И нет ей дел до того, где обретается суетливое чадо. Женщина эта, исходя из складности речи, безусловно, была не обделена образованием, но все же, по мнению музыканта, на особу голубых кровей не тянула. Да и платье её, с непотребно низким корсажем, выдавало скорее принадлежность к порицаемому в высшем свете «сословию» — чего открыто пианист при ней никогда бы не смолвил. — В-в-вы, уважаемая... Точно-точно! Пришли забрать камни! — догадался Иомель. — Один момент. Захлопнув дверь, он воротился к инструменту, снял ткань, и, вот ведь досада, самоцветов не оказалось на месте. Сбитый с толку, пианист полез в карман висевшей шинели, затем в сундучок и поставец на стене. «Час от часу не легче», — сокрушался Иомель и морщил лоб в попытках упомнить, куда ж мог подставку запропастить, и, не найдясь с ответом самому себе, собрался поведать об утрате и заверить, что костьми ляжет, но вернет все до последнего гроша. На пол-обороте он ахнул, столкнувшись с гостьей, и слегка отпрянул. Потерянная подставка покоилась на её раскрытой ладони. — Не напали на след? — съехидничала она. — Ох, ваши фокусы! Он глянул на шляпу. До чего ж хорошо его потертый убор подходил прохиндейке. — Замечательно... — молвил Иомель, — камни у вас, досточтимая. Прошу, у-у... — однако слова не смогли найти выхода. — У-устраивайтесь удобнее? — задорно продолжила дама. Куда ж тут устроиться? В планах архитекторов не значилось принимать гостей под шифером, а привечать красавиц по каморкам и подавно. — Боюсь, моя клетушка отнюдь не годится для вашей особы. Излишне... М-м... Вы не... К тому ж, не могу предложить ни чая, ни... — Приберегите чаи для светских пустышек! Ритор я вам какой, иль философ из храмовой семинарии? Эти и на ночном горшке многосложные хрии сочиняют, сороки ученые! Не спрашивайте, откуда знаю. А толку? Скрюченные, обрюзгшие пустословы, терпеть ненавижу, — выплюнула она. — Ни капли живого. Замечание привело музыканта в тупик, из которого, впрочем, выбираться не было никаких сил. За окном воздух разорвался запоздалым грохотом отсверкавших молний и в тот же миг по крыше забарабанило крупной дробью дождя; первым в городе о нем, после храмовых пик, по обыкновению, узнавал пианист. — Послушайте! — вдруг опомнился он. — Вас ведь ищут. Наверняка ищут! И камни эти бестолковые. Они же ф-фальшивка, их растолочь на раз, и все — порошец, — тон его приобрел окрас укоризны. — И вы заявились сюда только чтоб скрыться да переждать. Обманули очередного простака? В какую аферу вы меня впутываете? Нет, не позволю! Я сей же час отправлюсь за городовыми! Пианист решительно, насколько сам считал возможным, двинулся к выходу, но почти тотчас же дама преградила путь, обняла ладонью плечо его и глянула с такого рода неподдельною мольбою, а вместе с тем кроткой покорностью, что мог ли он пойти супротив этого? Мог ли он? — Вы правы, вы совершенно правы, Иомель, — чуть не шептала она, — меня ищут... меня многие ищут, но я выбрала вас. Только представьте, сотни, нет , тысячи запертых душ, но ваша... — блаженно прикрыла глаза, — так дивно щебечет пичужкой. Вы звали, мой милый Иомель. И к вам я пришла, заметьте. Чертовски ей шла эта шляпа, он видел. — О чем вы... какой же вздор! Пианист попытался скинуть объятия дамы и удалиться, но та совершенно мешала проходу. — Давеча, коли вы помните, я желала исполнить с вами, мой друг. Но всё ж не решились вы, да прогнали. Было премного досадно, — дама обступила пианиста, легко проскользив плечом о плечо. «Досадно?» Еще ни одной, даже самой невыдающейся представительнице рода женского, даже самой нуждающейся проститутке не случалось досадовать от того, что они оказались лишены музыкантова общества; по счастию, и радости в такие моменты тоже на лицах не вырисовывалось. Теперича, безразличие — его особливо преданная спутница и госпожа — внезапно ослабило хватку. — Я не.. Прошу, извините, — склонил голову наш маэстро. И тут же щекой ощутил тепло чужой кожи, проникшее куда глубже, до самой чуть тлеющей искры, сокрытою клеткой тоски. Пианист отошел бы, непременно отошел, кабы ноги его принадлежали ему одному. — Поглядите же. — Дама одними лишь длиннющими и чернющими когтями — кои никак не беспокоили внимание пианиста — держала подставку с камнями. — Они не фальшивка. Они те, кто есть, такие, какие есть, и не быть им иными. Запомните, друг мой. Означенная гостьей незатейливая просьба осела недюжинным грузом в уме музыканта. Ему с трудом-то давалось размеренное дыхание, что говорить об остроте мысли. Привычное доселе лукавство дамы вдруг испарилось. Она приобрела вид размышляющий, отстраненный, окрасив лицо безмятежной печалью. — Сыграйте, Иомель. Для меня. Мгновения его робости растягивались непомерно, но пианист все же сел на скамью, приготовившись выдать первую фразу. Как и в минувший раз, тогда, на службе, дама поставила самоцветы на крышку; сама же пристроилась рядом, спиной к инструменту, впрочем, клавиш терзать не стала. Та симфония, что он наигрывал раньше, теперь уж не подходила для подобной компании. Он выбрал вальс, мерцавший горным хрусталем в сумраке ночи. — Неверная, — легко прервала пианиста дама, — неверная музыка. Такого он, право, еще не слышал. — К-какую же надо? Я убежден, в моем репертуаре найдется что-то по нраву. Романсы, мазурки, ноктюрны, а может... элегию? — Все не то! Как вы звали меня? То звучало иначе, смекаете? Услышьте, Иомель. Вы звучите... как? Понимания пианисту не добавлялось. — Очередной затворник... Понадобится разъяснение покрепче. Внемлите неотрывно, мой друг, — она приготовилась, подвинулась ближе: — Все зарождается с малого. — Пальцы её оставляли обозначения словам на коже музыканта: на веках, на мочках ушей, отчего пианист замер в приятном безволии. Дама молвила тихо: — Со взгляда, случайной обмолвки. Затем поднимается выше. Голову жаром объяло, едва только к темени припала длань ее. Иомель не помнил, была ли хоть раз в его жизни удача — украсть женской нежности каплю тепла. — А позже — стремительно падает ниц. Она дотянулась до пазухи на рубахе — туда, где не скрыться метаниям его бедного сердца. — Дальше всяк идет своею дорогой. Один бежит прочь, другой слагает стихи, третий стремится в бой. Вы же... До слуха пианиста донеслось короткое «ля», сорванное небрежным движением дамы. — Вы же творите музыку. Так творите в ней себя. Суть идеи проявлялась неторопливо. В общем-то, похожим образом музыкант размышлял и сам, но только не вслух — конечно, не вслух; он скрадывал в нотном стане туман раннего утра, пассажами запечатлял улыбку ясноокой девушки, посвященную не ему. Своим forte он возводил горные высоты, дальнейшим piano — ставил на вершине надгробие смелым фантазиям. Неуверенными переборами клавиш Иомель цеплялся за те, что истинно отражали его самое. Мелодия шла, что называется, non legato, скача нотами, лишенными всякого благозвучия. Зрение лишь мешало искать — и он погрузился в ночь, вслепую рисуя мотивы душевных волнений, что долгие годы хранил в переулках и темных углах существа своего. Аккорды рассыпались арпеджио, подобно жемчужинам в пене неугомонных волн. Музыка все нарастала и нарастала, а затем... «БАХ, БАХ, БАХ» В дверь заколотили так, что подпрыгнули и Иомель, и даже малочисленная посуда на подвешенной полке. — Да откройте же наконец! — раздался в подъезде громоподобный рев. Все живое внутри пианиста мигом погасло. Голос принадлежал хозяину дома — мужчине, по его собственным заверениям, в расцвете лет и очарования. Пианист никогда не возражал семидесятилетнему арендодатору Вроне —музыкант и сам бы хотел так отзываться о себе в свои тридцать три. Подняться Иомелю не дала дама; она уверенно отворила дверь, встретив на пороге худого и низкорослого, с красным от недавних усилий лицом, старика. Раскрытый от недовольства рот его, приготовившийся извергать последние ругательства, мигом захлопнулся, звучно клацнув зубами. Пианист не видел, но отчетливо слышал оскалившуюся улыбку, когда женщина заговорила: — На-а-адо же! Какой выдающийся тембр! Вам, должно быть, страшно завидуют певуны и ораторы? Ночной колпак Вроне свесился кончиком, налезая на один глаз. Кроме невнятного блеяния, он так и не успел толком ответить. — В чем секрет? Молоко с коньяком на сон грядущий? Закаливание? Верно, закаливание! — Дама наклонилась, деловито ощупала шею и руки мужчины, отчего тот ошеломленно хлопал губами, будто свежий сом на рынке, и твердо резюмировала: — Несомненно, вы отлично сложены, дорогой. Споримте, за вами толпами бегают девицы? Развернувшись, она обняла старика одной рукой, будто давнего приятеля, и подмигнула замершему, наблюдающему за сценой пианисту. На раскрытой ладони, что дама поднесла ближе ко взору Вроне, лежало несколько круглых сверкающих камешков. Она, сомкнув костлявые пальцы, что издали выглядели ужасающе длинными и болезненно темными, протянула кисть к карманчику на жилете старика, и блестящие кристаллы скрылись за слоем ткани. Вроне все еще пытался выдавить из себя хотя бы слог из целой претензии, однако едва он открывал рот, дама прикладывала коготь другой руки к его губам и перебивала, а третьей, из-за спины, стянула колпак с головы. Пианист энергично встряхнул головой и вновь глянул на бормочущую что-то на ухо Вроне даму. Нет, конечностей все же насчитывалось две. Безоговорочно две и ни локтя более. — Полагаю, это стоящая плата за беспокойство, м-м, дорогой? — спросила дама, хлопая по карману жилета старика. Веки Вроне раскрылись настолько, что чуть не повторили контуры глазниц. — Вы... — мужчина сконфуженно выжимал слова. — Стыдоба! Старик пятился назад к лестнице, опасливо следя за дамой. Та кокетливо помахала на прощание рукой, сделавшейся на вид вполне нормальной. — Более сон ваш не потревожим, друг мой! — напоследок заверила дама. — А вы... — глянула на пианиста, причём голос её снизошел до угрожающего хрипа, а улыбка сделалась совсем уж плотоядной, тем не менее Иомель признал, что вовсе не против сполна ощутить на себе вес её устрашений. — С вами еще не закончили. — Мне продолжить? — осторожно спросил Иомель. Дама преодолела расстояние от входа до скамьи несколькими громкими стуками каблуков и бесцеремонно уселась прямо на колени Иомелю. Он вскинул ладони вверх, не позволяя им коснуться даже оттопыренного кружавчика платья. Тогда она властно сжала лицо его и припала щекою к его щеке. Пианист не мог видеть, но отчетливо чувствовал, как кожа покрылась жгучими пятнами. Ему казалось ему, что кровь вылилась из русла сосудов и вся стекла ниже, утопив остатки любой разумности. Он бы так хотел захлебнуться и утонуть в сем нежном смятении, распалить горящие воды и сгинуть в бездне души этой безумной женщины. — Друг мой, — позвала она тихо, выдыхая морозом. — Смотрите. Иомель с огромным трудом разомкнул глаза. На крышке инструмента, будто ни разу не тронутая, все так же стояла злосчастная подставка с минералами в том же количестве, что и прежде. — Я могу вас просить? — Что угодно, — безропотно сказал пианист. — Дарите их, не скупясь. Дарите печальным и заблудшим, одиноким и нуждающимся. Дарите несчастным и слабым... А после — играйте, Иомель. Не затруднит ли вас? — Вы уйдете? Она посмеялась. Небо вновь раскатисто громыхнуло, послужив обоим ответом на повисший вопрос.