Ты икона из икон

ПОШЛАЯ МОЛЛИ - ТМСТС

***

В тесной, пропахшей пылью и старым деревом гримерке клуба «Подвал» воздух был спертым и тяжелым. Единственная лампочка без плафона свисала с потолка на кривом проводе и качалась от любого движения, отчего тени на кирпичных стенах жили своей жизнью. Пахло разогретым лаком для волос, старой кожей продавленного диванчика, чьи пружины повидали лучшие времена, и потом — еще не концертным, а нервным, предстартовым. И поверх всего этого — чем-то химически-сладким, что обещало бессонную ночь. Ким Тэхён стоял у мутного зеркала, заклеенного по краям выцветшими наклейками групп, чьи названия уже никто не помнил. Он смотрел на свое отражение, но не видел его — взгляд был направлен внутрь, в ту точку, где еще тихо, где еще не началось. Длинные темные пряди, тяжелые и влажные после душа, лежали на плечах и закрывали пол-лица. Он носил их так специально — волосы были не просто прической, а инструментом, частью образа, занавесом, который в нужный момент можно откинуть, обнажая острый блеск в глазах и серебряную штангу в правой брови. Татуировки на его теле — дракон, свернувшийся кольцами на рёбрах, рассыпанные по ключицам руны, черная полоса, змеящаяся от запястья к локтю — сейчас были скрыты черной футболкой, но он знал их наизусть. Они были его картой, его историей, вырезанной на коже. Тэхён полез в карман джинс и извлек крошечный пакетик-зиплок. Внутри матово белел порошок — не крупнозернистый, как соль, а тонкий, летучий, похожий на сахарную пудру. Хороший стафф. Чистый. Чон Чонгук уже сидел на продавленном диванчике. Его лицо, еще по-юношески мягкое, но уже тронутое тенями усталости под глазами, было сосредоточенным. Перед ним на журнальном столике, заляпанном кругами от стаканов и чьими-то давними следами пепла, лежал старый CD-диск — какой-то поп-сборник начала нулевых, который они использовали исключительно как поверхность. Чонгук высыпал на него немного порошка и теперь орудовал лезвием. Короткими, точными, почти хирургическими движениями он измельчал комочки в идеально ровную, воздушную пудру. Скрип металла о пластик был единственным звуком в комнате — ритмичный, гипнотический, как метроном. Мин Юнги сидел в углу, в продавленном кресле, и лениво перебирал струны своей черной электрогитары — матовой, исцарапанной, видавшей сотни таких вот гримерок. Медиатор болтался у него в уголке губ, как незажженная сигарета. Он был единственным, кто выглядел так, будто происходящее его не касается. Будто он выше этого. Но глаза — темные, узкие, внимательные — следили за каждым движением. — Не ссы, хён, — негромко бросил Чонгук, не поднимая головы. Его голос звучал спокойно, но в нем уже звенел предвкушающий металл. — Только чтобы глаза горели. Не больше. Нам еще играть. — Гореть они будут, если ты, Гук, темп на «Rebound» опять завалишь, — процедил Юнги сквозь зубы, не меняя скучающего выражения лица. Медиатор дернулся в уголке его рта. — А кокаин тут не поможет. Только руки пересушит. — Завалишь тут, — не остался в долгу Чонгук, выравнивая последнюю дорожку кончиком лезвия. Белая линия стала идеально ровной, как натянутая струна. — Когда Хосок свои соло-партии у меня из-под палочек ворует. Ты бы слышал, что он вчера на репетиции вытворял. Вставил три лишних такта и ржет. Чон Хосок стоял у двери. Он никогда не мог усидеть на месте — энергия била из него фонтаном даже без всякой стимуляции. Сейчас он разминал кисти, перекатывался с пятки на носок, делал быстрые вращения плечами — тело требовало постоянного движения. Его лицо, обычно сияющее широкой, солнечной улыбкой, сейчас было влажным после душа, а глаза блестели в полумраке. — Я не ворую, я импровизирую! — воскликнул он и сделал несколько быстрых, чечеточных шагов на месте. Подошвы кед гулко застучали по деревянному полу. — Это джаз, детка! Свобода самовыражения! Гук, ты просто завидуешь, что у тебя четыре конечности прикованы к железу, а у меня — птица в руках! — Он погладил гриф своей гитары, прислоненной к стене, как живое существо. — Давай уже, Тэ, ты начинаешь. Юнги, бросай свою железку, хватит медитировать в позе зомби. Время не ждет. Тэхён оттолкнулся от подоконника и подошел к столику. Движения его были плавными, экономными — ни одного лишнего жеста. Он наклонился над диском. Пять безупречно ровных белых линий лежали на зеркальной поверхности, похожие на миниатюрные взлетные полосы. Пахло бензином — тот самый специфический запах хорошего кокаина, который отличает его от дешевой дряни, разбодяженной стиральным порошком. Пак Чимин, сидевший на подлокотнике дивана, молча наблюдал за происходящим. Его светлые, почти серебристые волосы были зачесаны назад и еще влажные — он принимал душ первым. Он протянул Тэхёну свернутую в трубочку банкноту в десять тысяч вон. — Держи. Тэхён покачал головой. — Убери, — коротко бросил он. — Деньги грязные. Вместо купюры он взял со стола короткую черную соломинку для коктейлей, обрезанную наискосок острым лезвием. Их личный, многоразовый инструмент, который кочевал из гримерки в гримерку уже несколько месяцев. Никто, кроме Тэхёна, им не пользовался — остальные предпочитали купюры, но он был брезглив. Ритуал требовал чистоты. Он придержал волосы одной рукой, чтобы темные пряди не упали в порошок, зажал левую ноздрю пальцем, поднес соломинку к правой и наклонился ниже. Вдох. Один резкий, хирургически точный вдох, вобравший в себя всю дорожку целиком. Белая пыль исчезла с зеркальной поверхности мгновенно, как будто ее и не было. Тэхён выпрямился. В первые две секунды ничего не происходило. А потом ударило. Химический холод ворвался в носовую пазуху, растекся по слизистой — ощущение было такое, будто в лицо плеснули ледяной водой. Горечь — медицинская, чистая, с едва уловимым оттенком бензина — мягко опустилась по задней стенке горла. Он почувствовал, как немеет верхняя губа и десны — знакомое онемение, которое всегда было признаком хорошего качества. Сердце ударило два раза тяжело, с оттяжкой, а потом забилось в ровном, учащенном ритме. Гул в голове — фоновый шум, который всегда там был, — стих. Наступила звенящая, кристальная тишина. Мир обрел резкость, которой не было секунду назад. Каждый звук стал отдельным, выпуклым: скрип пружин под Чонгуком, дыхание Чимина за спиной, далекий гул толпы за стенами, перебор струн под пальцами Юнги. Тэхён шумно выдохнул через рот, провел языком по внутренней стороне верхней губы, чувствуя онемение, и по деснам. Зрачки расширились, втягивая в себя скудный свет лампочки. Он повернулся к остальным. В его глазах теперь горел холодный, опасный огонь. — Чимин, — бросил он. Голос стал ниже, с легкой хрипотцой, которую кокаин всегда вытаскивал на поверхность. — Ты следующий. Чимин сполз с подлокотника и подошел к столику. Он двигался мягко, почти кошачьей походкой. Опустился на корточки перед столиком, упершись локтями в колени, и посмотрел на свою дорожку. Его лицо, обычно ангельское, безмятежное, сейчас было сосредоточенным. Он никогда не делал это небрежно — для него, как и для Тэхёна, это был ритуал, а не привычка. Чимин взял купюру, что до этого предлагал Тэхёну. Зажал левую ноздрю указательным пальцем, поднес купюру к правой и наклонился. Чимин не делал резких вдохов. Он втягивал медленно, размеренно, как будто смаковал дорогой напиток. Белая линия исчезала постепенно, а не мгновенно — он растягивал момент, давая порошку равномерно осесть на слизистой. Когда дорожка закончилась, он не стал сразу выпрямляться. Вместо этого замер на несколько секунд с закрытыми глазами, все еще держа трубочку у носа. Его лицо разгладилось. Напряжение в челюсти, которое он всегда носил с собой, исчезло. Потом он откинулся назад, сел на пятки и медленно открыл глаза. Его губы растянулись в блаженной улыбке — мягкой, почти сонной. Но глаза теперь горели. Зрачки были огромными, черными, и в них плясали отблески лампочки. — Ну, за громкость, — тихо сказал Чимин, и его голос звучал глубже, чем обычно. — Теперь этот старый «Ямаха» будет петь, а не блеять. Я его уже слышу. Он мне рассказывает, что мы сегодня всех порвем. — Твой «Ямаха» тебе всегда что-то рассказывает, — хмыкнул Юнги, не отрываясь от гитары. — Медиум хренов. — Хосок, — позвал Тэхён. — Давай. Хосок, который все это время пританцовывал у двери, буквально подлетел к столику. Его движения были резкими, порывистыми — он вообще всё делал так, будто у него в два раза больше энергии, чем у обычного человека. Он не стал садиться или наклоняться — просто встал на одно колено перед столиком, как рыцарь перед алтарем. Его глаза уже горели предвкушением, хотя он еще даже не притронулся к дорожке. — Наконец-то! — выдохнул парень, и в его голосе было столько энтузиазма, будто ему предложили не порошок, а билет в рай. — А то я уже думал, вы тут до утра медитировать будете. Хосок выхватил из руки Чимина купюру. Зажал правую ноздрю большим пальцем, приставил трубочку к левой и наклонился. Его вдох был быстрым, жадным, шумным — полная противоположность Чимина. Он не смаковал, он брал. Белая дорожка исчезла в одно мгновение, как вода в песке. Хосок выпрямился с такой скоростью, будто его дернули за ниточку, и шумно, почти зверино втянул воздух через рот. Его ноздри раздулись. Глаза расширились. — А-а-а, вот оно! — почти прорычал он, вскакивая на ноги. Его тело тут же начало двигаться — пальцы забегали по воображаемому грифу, плечи заходили ходуном, ноги сами собой начали выбивать ритм по полу. — Вот теперь я готов! Теперь я готов! Юнги, поднимай свою задницу, твоя очередь! Я сейчас взорвусь, если мы не выйдем на сцену через пять минут! — Сядь, — лениво бросил Юнги. — Ты расплещешь всё раньше времени. Он наконец отложил гитару — аккуратно, почти благоговейно прислонил ее к стене, убедившись, что она стоит устойчиво. Юнги не спешил, он шел с достоинством, как большой ленивый кот, которого заставили пошевелиться. Потянулся всем телом, хрустнув позвонками. Его лицо по-прежнему ничего не выражало — скука, легкое презрение, усталость. Но в глазах, если присмотреться, уже загорался тот самый холодный огонек. Он подошел к столику, сунув руки в карманы. Посмотрел на две оставшиеся дорожки — одну для него, одну для Чонгука. Белые, ровные, нетронутые. — Чонгук, ты со мной? — спросил он, не оборачиваясь. — Да, хён, — Чонгук отложил диск и поднялся с диванчика. Юнги не пользовался ни соломинками, ни купюрами. У него был свой инструмент — короткая металлическая трубочка, которую он носил на цепочке вместе с ключами. Старая, поцарапанная, с выгравированными по бокам какими-то рунами, значения которых никто, кроме него, не знал. Он вытащил ее из кармана, взвесил в руке, протер край большим пальцем — чисто символически, потому что трубочка и так была стерильной. Он наклонился над столиком. В отличие от Хосока, в его движениях не было ни капли суеты. Медиатор он переложил изо рта в пальцы левой руки. Зажал левую ноздрю, поднес трубочку к правой. Его спина была прямой, дыхание — ровным. Юнги не делал резких вдохов. Его вдох был контролируемым, размеренным — он втягивал порошок с той же точностью, с какой извлекал ноты из гитары. Ни одной лишней крупинки. Он выпрямился. Его лицо не изменилось — ни блаженной улыбки Чимина, ни дикого огня Хосока. Только ноздри слегка дрогнули, да глаза стали чуть более сфокусированными. Он провел тыльной стороной ладони под носом — скупо, деловито, — и кивнул. — Нормально, — сказал он, и это было высшей похвалой из всех возможных. Юнги никогда не говорил «отлично». «Нормально» означало, что всё идеально. Он отошел от столика и снова взял гитару в руки. Его пальцы пробежали по грифу, и звук стал чуть более резким, чуть более злым. Кокаин уже работал. Остался только Чонгук. Он подошел к столику последним. Барабанщик. Лидер. Фундамент. Человек, на котором держится вся группа. Если у остальных кокаин развязывал руки и языки, то Чонгука он, наоборот, собирал. Делал более сконцентрированным, более точным, более холодным. Он не становился гиперактивным — он становился машиной. Он сел на корточки перед столиком. Его движения были спокойными, почти медитативными. Он не суетился, не спешил. Вытащил из-за уха заранее свернутую купюру в тысячу вон — старую, с загнутыми уголками, которая, казалось, существовала только для этой цели. Расправил ее двумя пальцами, проверил, не разворачивается ли. Наклонился. Чонгук всегда делал это в два захода. Никогда не втягивал всю дорожку сразу. Первый вдох — половина. Он выпрямился на секунду, прикрыл глаза, дал химии разойтись по слизистой, почувствовал онемение. Затем второй вдох — оставшаяся половина. Медленно, контролируемо, без жадности. Он не брал у вещества больше, чем нужно. Он использовал его как инструмент — так же, как барабанные палочки. Закончив, Чонгук аккуратно сложил купюру и убрал обратно за ухо. Встал. Его лицо не выражало ни эйфории, ни возбуждения. Только спокойную, сосредоточенную готовность. Он взял со стула свои барабанные палочки, покрутил их в пальцах, проверяя баланс. Короткая дробь по краю стола — сухая, идеально ровная. Он был готов. Тэхён обвел взглядом комнату. Хосок, пританцовывающий у двери и уже надевающий на плечо ремень гитары. Чимин, потягивающийся, как довольный кот, и разминающий пальцы. Юнги, с каменным лицом, но с огнем в глазах, проверяющий настройку. Чонгук, спокойный и собранный, как снайпер перед выстрелом. — Пошли, — скомандовал Тэхён. — Эти ублюдки ждут шоу. Они вышли в темный коридор, ведущий к сцене, оставляя позади пустой CD-диск с едва заметными белыми разводами — всё, что осталось от дорожек.

***

Коридор был узким, как кишка, и темным — лампочка перегорела еще на прошлой неделе, и никто не удосужился ее заменить. Стены были покрыты слоями граффити, наклеек и чьих-то автографов, оставленных маркером. Пахло старой проводкой, сыростью и дешевыми сигаретами. Откуда-то сверху доносился приглушенный шум — там курили и ждали фанаты и обычные посетители клуба. Гул толпы, просачивающийся сквозь стены, был похож на дыхание огромного, голодного зверя. Топот сотен ног по деревянному полу — глухой, ритмичный, нетерпеливый. Выкрики, тонущие в общем реве. Звон стаканов, которые ставили на барную стойку. Чей-то истерический смех. Всё сливалось в единый низкочастотный гул, от которого вибрировали внутренности и звенело в костях. Хосок на ходу хлопнул Чонгука по плечу: — Чувствуешь этот гул? Как бас-бочка. Они уже тепленькие. Уже готовенькие. — Они пока трезвые, — отозвался Чонгук. — Вот пусть сначала пару песен переварят, а потом посмотрим, кто тепленький. — Не ссы, — Хосок сверкнул улыбкой. — Мы им такую температуру зададим — без всякого алкоголя поплывут. Юнги, шагавший последним, поправил ремень гитары на плече: — Главное, чтобы ты сам не поплыл. Помнишь, что на прошлой неделе было? Перевозбудился и чуть мимо ноты не ушел. — Ничего я не ушел! — возмутился Хосок. — Это была авторская интерпретация! — Авторская интерпретация называется «лажа», — сухо заметил Чимин. — Но сегодня ты в порядке, я вижу. — Я в порядке? — Хосок расхохотался. — Я в огне! Я сейчас взорвусь, если мы не начнем! Они подошли к двери, ведущей на сцену. Массивная, обитая черным дерматином. Из-под нее пробивалась полоска света — яркого, сине-красного, пульсирующего в такт фонограмме, которую включил звукорежиссер, чтобы разогреть зал. Тэхён остановился. Положил ладонь на дверь. Закрыл глаза. Кокаин пел в крови, делая каждый нерв оголенным, каждое ощущение — усиленным в десять раз. Он чувствовал холод металлической ручки под пальцами. Слышал дыхание парней за спиной. Ощущал, как пол вибрирует от топота толпы. — Тэ, — позвал Чонгук. — Ты в порядке? Тэхён открыл глаза. В них больше не было человека, который минуту назад сидел в гримерке. Это были глаза зверя. — Никогда не был в большем порядке, — сказал он. И толкнул дверь. Сцена встретила их жаром и светом. Прожектора ударили по глазам стеной. Ослепляющий, выжигающий всё белый шум, смешанный с синими и красными всполохами. На сцене было жарко, как в топке, и душно от спрессованного перед ней моря тел. Клуб «Подвал» оправдывал свое название каждой деталью: низкий, давящий потолок с торчащими трубами вентиляции, кирпичные стены без всякой отделки, на которых конденсировалась влага от дыхания. Пространство вмещало от силы триста человек, но сейчас их было больше — забили все проходы, все углы, каждый квадратный метр. Тэхён на секунду замер на краю сцены, вглядываясь в темноту зала сквозь пелену света. Он видел только первые ряды — размытые, колышущиеся силуэты, тянущие к нему руки. Но он знал, что зал забит до отказа. И знал, что они пришли за ними. Чонгук первым занял свое место за барабанной установкой. Сел, поправил стойку малого барабана, покрутил в пальцах палочки — привычный ритуал. Надел наушники-вкладыши, чтобы слышать метроном и не оглохнуть к тридцати годам. Юнги встал слева, подключил гитару к усилителю, и та отозвалась низким, утробным гулом. Хосок занял правый фланг, подпрыгивая на месте и разминая шею. Чимин скользнул за клавиши, поправил микрофон и пробежался пальцами по клавишам — беззвучно, только для себя. Тэхён взял микрофон. Поднес к губам. И сказал в темноту — низко, хрипло, растягивая слова: — Ну что, ублюдки. Вы готовы? Зал взорвался. Вой, свист, топот, крики. Кто-то засвистел в два пальца так пронзительно, что заложило уши. Кто-то заорал название группы. Кто-то просто орал — бессвязно, истерично, выпуская накопившееся напряжение. Тэхён ухмыльнулся. Та самая ухмылка — кривая, жестокая, обещающая. Которая не предвещала ничего хорошего. Он обернулся к Чонгуку. Кивнул. Чонгук взмахнул палочками над головой — четыре удара по хай-хэту, — и тишина взорвалась. Первый трек — «Bleeding Edge». Быстрый, злой, с ломаным ритмом и гитарным риффом, который Юнги высекал из своего инструмента, как искры из кремня. Бас-бочка ударила в грудь, пробила насквозь, вошла в резонанс с бьющимся сердцем. Тех, кто стоял в первом ряду, буквально толкнуло назад воздушной волной. Тэхён почувствовал эту вибрацию подошвами ботинок, всем телом, каждой костью. Это было как удар током — чистый, ничем не разбавленный адреналин, усиленный кокаином в десять раз. Хосок вступил следом — его партия была выше, пронзительнее, она вилась вокруг риффа Юнги, как змея вокруг ветки. Пальцы летали по грифу с нечеловеческой скоростью. Он уже не улыбался — теперь его лицо было лицом одержимого, человека, который полностью растворился в музыке. Чимин на клавишах добавил слой. Не мелодию — настроение. Леденящий душу эмбиент, низкий гул синтезатора, который шел поверх баса и делал звук объемным, трехмерным, обволакивающим. Его пальцы порхали по клавишам, а глаза были закрыты — он слушал не ушами, а всем телом, как учил их старый звукорежиссер, спившийся гений, которого они нашли в каком-то подвальном баре. И в этот хаос ворвался голос Тэхёна. Он не пел — он изливал звук. Глубокий, баритональный, с трагичным надломом на верхних нотах и звериной мощью в нижнем регистре. Он вцепился в микрофонную стойку обеими руками, как в горло врага, склонился к ней, почти касаясь губами решетки микрофона, и выплевывал слова в зал. Темные пряди волос упали на лицо, закрывая левый глаз, но правый горел, отражая свет прожекторов. Серебряная штанга пирсинга в брови хищно вспыхивала при каждом резком движении головы. На его шее вздувались вены. Он был демоном, сошедшим к своим прихожанам. Шаманом в черной рубашке, проводящим ритуал экзорцизма над тремя сотнями душ одновременно. Толпа отвечала. И это была не реакция — это был симбиоз. Единый организм, дышащий в такт музыке, движущийся как одна гигантская амеба. В центре зала образовался мош-пит — круг, где люди сталкивались, отлетали друг от друга, падали, но их тут же подхватывали десятки рук, ставили на ноги, толкали обратно. Слева, ближе к барной стойке, кто-то взлетел над толпой — крауд-сёрфинг, тело поплыло по рукам к сцене, и охранники, стоявшие в ограждении, ловко сняли его и отправили обратно в зал. Пот и разлитое пиво смешивались на полу, делая его скользким. Пахло разгоряченными телами, дешевым дезодорантом, сигаретным дымом и опасностью. Главным ингредиентом воздуха была именно она — опасность, острая, пьянящая, заставляющая сердце биться чаще. Тэхён пел третий куплет, когда его взгляд зацепился за неподвижность. Прямо перед сценой, чуть правее центра, где была самая давка, где люди стояли плечом к плечу, стиснутые как сельди в бочке, стояла она. Девушка не двигалась. Пока все вокруг прыгали, толкались, вскидывали руки в «козах» и мотали головами, она стояла абсолютно статично. Именно это ее и выдало — островок штиля в эпицентре урагана. Это было настолько противоестественно, что глаз сам зацепился, выхватил ее из толпы, как прожектор выхватывает солиста. Ее волосы были платиновыми, почти белыми, с отросшими, темными на сантиметр корнями — это выглядело не небрежно, а намеренно. Панковски. Они были в полном беспорядке, влажные от духоты и пота, и прилипли к вискам, к щекам, к уголкам губ. На ней была расстегнутая темно-серайя зипка — просторная, свободно болтающаяся на плечах, с подвернутыми рукавами. Под ней — тонкая белая майка, которая от влажности воздуха и пота стала почти прозрачной. Она прилипла к телу, обрисовывая каждую линию — острые ключицы, узкие плечи и торчащие соски, Тэхён заметил, что лифчика на ней не было. Ниже он не видел — мешала толпа и край сцены. Но он видел ее лицо. И ее глаза. На вид ей было не больше семнадцати. Может, шестнадцать. В лице еще была подростковая незавершенность, мягкость овала, которая исчезнет через пару лет. Но глаза... В них не было ни капли юношеской неуверенности, ни грамма фанатского обожания, ни искры наивности. Это были темные, почти черные глаза, которые смотрели на него не снизу вверх, а на равных. Нет — даже сверху вниз. Оценивающе. Изучающе. Так смотрят на добычу. И они были полностью, абсолютно трезвыми в этом пьяном, беснующемся море. Их взгляды встретились. Тэхён продолжал петь — тело на автопилоте выполняло то, что делало сотни раз до этого, — но его сознание вдруг сузилось до одной точки. До этого взгляда. Это была дуэль. Безмолвная, интимная и абсолютно грязная. Он чувствовал, как по позвоночнику пробегает искра — не та, что от кокаина, а другая, более древняя и опасная. Между ними натянулась невидимая нить, и по ней бежал ток. И тогда девушка сделала это. Медленно, нарочито медленно, давая ему время рассмотреть каждую деталь. Она высунула язык, там что-то блеснуло, и ткнула им в щеку изнутри. Щека натянулась, обозначив влажный бугорок. Жест был не просто недвусмысленным — он был вульгарным, откровенным, лишенным всякого намека на стеснение или игру. Это не было флиртом. Это было заявлением. «Я знаю, что я могу сделать с этим ртом. И ты тоже это знаешь». Затем, не разрывая зрительного контакта, она подмигнула ему. И уголок губ дернулся вверх в усмешке, которая была точной копией его собственной — кривой, дерзкой, вызывающей. Тэхён почувствовал удар ниже живота — тупой, горячий, неуместный. Не на сцене. Не во время песни. Не от малолетки из зала. Кокаиновый озноб пробежал по коже, смешиваясь с чем-то совсем другим. Адреналин, наркотик, музыка и этот взгляд — всё сплелось в тугой узел. Зверь внутри него, тот самый, что просыпался на сцене, узнал ее. Признал. И этот зверь ухмыльнулся в ответ. Он не отвел взгляд. Вместо этого его губы искривились в ответной усмешке — кривой, понимающей, оценившей вызов. «Ах ты маленькая дрянь, — мелькнуло в голове. — Ты хоть знаешь, с кем играешь?» Тэхён резко отвернулся, оторвав взгляд с физическим усилием, как отрывают присохший бинт, вскинул руку вверх, призывая зал кричать громче, и продолжил выступление с удвоенной, утроенной яростью. Теперь каждая строчка была про неё. Каждое слово, выплюнутое в микрофон, было адресовано белобрысой девчонке с наглыми глазами. Сет-лист летел вперед, как поезд без тормозов. Сорок минут чистого, концентрированного безумия. Восемь песен — каждая как удар под дых, без пауз, без передышки. Тэхён не давал залу опомниться — он накачивал их энергией, а они возвращали ее обратно, умноженную на триста. Это был бесконечный цикл, электрическая цепь, где каждый был и генератором, и проводником. Чонгук за барабанами превратился в машину. Его руки двигались с нечеловеческой скоростью, но каждое движение было точным, как у часового механизма. Он дробил ритм, ломал его на куски, собирал обратно и снова разбивал вдребезги. Пот заливал ему глаза, капли летели на тарелки и моментально испарялись от их жара. Мокрая футболка прилипла к спине. На лбу вздулась вена. Но он не сбавлял темп. Он не мог сбавить темп — он был сердцем группы, и если сердце остановится, умрет всё. Хосок метался по сцене, как запертый в клетке тигр. Его пальцы порхали по грифу с такой скоростью, что временами казалось — сейчас они запутаются в узлы. Но они не запутывались. Он закидывал гитару за голову — старый трюк, который всё еще работал, — падал на колени, скользя по сцене, и тут же вскакивал обратно. Его пот заливал струны, но гитара не расстраивалась — привыкла. Он подбегал к краю сцены, наклонялся к толпе, и десятки рук тянулись коснуться его гитары, его волос, его самого. Юнги, напротив, был воплощением статики. Он стоял чуть позади, слева от ударной установки, почти не двигаясь — только пальцы и запястье. Но его гитара жила своей жизнью. Она выла, стонала, рычала, рассказывала истории на языке, который не требовал перевода. Его лицо было каменным, но в глазах горел холодный, безжалостный огонь. Он смотрел в зал с выражением легкой брезгливости, словно говорил: «Я здесь только ради музыки, а вы — терпимое зло». И это тоже было частью образа. Частью магии. Чимин за клавишами выглядел так, будто находился в другом измерении. Его глаза были закрыты, голова запрокинута назад, светлые волосы разметались по плечам. Он не играл — он разговаривал со своим «Ямахой», и тот отвечал ему то низким, утробным гулом басовой партии, то серебристым звоном верхних октав. В моменты, когда он открывал глаза, в них стояли слезы — не от эмоций, а от чисто физического перенапряжения, которое он даже не замечал. И вот пришло время последней песни. «Velvet Rope». Их визитная карточка. Медленное, тягучее интро на одних клавишах — гипнотическая, почти похоронная мелодия, от которой у зала по коже бежали мурашки. Тэхён стоял в центре сцены, опустив голову, его волосы полностью закрывали лицо. Он ждал. Он накапливал тишину. Тишина была его союзником — она делала последующий взрыв громче. И когда вступили барабаны — резко, сбивчиво, ломая траурный ритм, — он взорвался. Его голос взлетел до крика, почти визга, сорвался, восстановился и снова рухнул в глубокий, утробный баритон. Он рвал связки и знал это — завтра он будет хрипеть, как прокуренный старик, но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только здесь и сейчас. Скорость нарастала. Барабаны ускорялись. Гитарный рифф, повторяющийся как наваждение, ввинчивался в мозг. Хосок и Юнги играли в унисон — их гитары сплелись в единый, дистортированный вой. Чимин на клавишах добавил последний слой — высокую, почти ультразвуковую ноту, которая висела над всем этим хаосом, как лезвие гильотины. Тэхён отшвырнул микрофонную стойку в сторону — она с металлическим грохотом покатилась по сцене, и Хосок ловко перепрыгнул через нее, не переставая играть. Тэхён подошел к самому краю сцены, туда, где стояла она. Он не искал ее глазами — он знал, что она там. Он чувствовал ее присутствие, как чувствуют жар от открытого пламени. И на последнем, самом высоком, самом надрывном крике он сделал то, чего все ждали. Схватился обеими руками за ворот своей черной футболки. Мокрой от пота, прилипшей к телу. И рванул. Ткань поддалась с влажным треском, который потонул в восторженном вое толпы, но который он услышал — близко, интимно, важно. Футболка разошлась по шву от ворота до низа, открывая его тело. Поджарый, рельефный торс, бледный в контрасте с черными линиями татуировок. Дракон на ребрах, свернувшийся кольцами и кусающий собственный хвост. Руны на ключицах — древние, нечитаемые, просто красивые. Черная полоса, змеящаяся от запястья к локтю и уходящая выше, под остатки разорванной ткани. Кожа блестела от пота, мышцы ходили под ней от тяжелого дыхания. Он стоял так несколько секунд — распятый перед залом, тяжело дыша, глядя в пространство поверх голов с выражением абсолютного, опустошающего превосходства. Его взгляд на мгновение скользнул вниз и нашел ее. Платиновые волосы, белая майка, темные глаза. Она не кричала, как остальные. Она не прыгала. Она просто смотрела. И на ее губах была улыбка — спокойная, удовлетворенная, как у человека, который получил то, за чем пришел. Свет мигнул в последний раз и погас. Концерт закончился. В ушах стоял пронзительный звон, переходящий в приглушенный, ватный шум, какой бывает, когда ныряешь глубоко под воду. Тэхён спускался со сцены, и его ноги были ватными — адреналин и кокаин всё еще бурлили в крови, но тело уже требовало отдыха. За кулисами было темно и относительно прохладно — воздух здесь не нагревался тремя сотнями тел. Пахло пылью и старой проводкой. Сцена позади них еще жила — слышно было, как затихает толпа, как кто-то скандирует название группы, как техники уже шуршат, разбирая оборудование. В коридоре их встретила тишина — глухая, ватная после рева концерта. Хосок первым нарушил ее: — Ну что, суки, я же говорил! — Он хлопнул Чонгука по спине, и звук получился гулким, как удар по пустой бочке. — Это лучший концерт за месяц! Да что там — за три! За полгода! Я улетел на втором припеве «Shattered» и не возвращался до конца! Ты слышал, как они орали? ОРАЛИ! — Ты всегда улетаешь, — проворчал Юнги, но в его голосе не было обычной колкости. Он был доволен, просто не умел это показывать иначе. Он аккуратно, почти благоговейно ставил гитару в стойку, словно укладывал ребенка в колыбель. — Но звук был... плотный. Серьезно. Гук, сегодня ты был хорош. Ритм держал как чертов метроном. Даже не лажал. — Я просто держал ритм, — отмахнулся Чонгук, вытирая лицо полотенцем. Он выглядел измотанным, но счастливым — влажные волосы прилипли ко лбу, на футболке темнели пятна пота, но глаза сияли. — Это всё Тэхён. Хён, ты сегодня был в ударе. Я серьезно. Ты на «Velvet Rope» чуть крышу не сорвал — и себе, и залу. Я думал, ты ту майку вместе с кожей порвешь. Тэхён сидел на том самом диванчике, где почти час назад они занюхивали первую дорожку. Он накинул на плечи сухую футболку. — Толпа сама себя завела, — лениво ответил Тэхён, откидывая голову на спинку дивана. — Мы просто нажали на спусковой крючок. Чонгук вдруг заулыбался — широко, по-мальчишески, той самой улыбкой, которую Тэхён помнил еще с Пусанских школьных коридоров. Она так не вязалась с его нынешним образом — с черной подводкой, с пирсингом в ухе, с татуировкой на предплечье, — что на мгновение показалось, что перед ним снова тот пятнадцатилетний пацан, мечтающий о сцене. — О, слушайте, парни! Сейчас сюда поднимется один человек. Будьте с ним, ну... помягче? Или не удивляйтесь. Просто предупреждаю. Чимин, который как раз сворачивал в трубочку очередную купюру, удивленно поднял бровь. Его рука замерла на полпути. — Это кто? — спросил он с ехидной ухмылкой. — Твой парень? Гук-и, ты решил сделать каминг-аут? Мы не осуждаем. Юнги даже за. Правда, Юнги? — Иди нахуй, — беззлобно огрызнулся Чонгук, запустив в него скомканным полотенцем. Чимин ловко увернулся. — Моя сестра. Тэхён резко открыл глаза. Перед его внутренним взором, словно старая фотография из забытого альбома, всплыло воспоминание. Маленькая девчонка с двумя хвостиками и полным ртом металла. Брекеты, которые делали ее улыбку застенчивой и одновременно смешной. Она бегала за ними по двору, когда они репетировали в гараже, и постоянно просила поставить «что-нибудь из Диснея». — Союн? — протянул он, растягивая гласные, как будто пробуя имя на вкус. — Та мелкая, с брекетами, которая заставляла нас слушать ее пение «A Whole New World» из «Аладдина»? И обещала стать великой певицей? Чонгук рассмеялся, но смех вышел немного нервным. — Ну... когда-то. Но не совсем. Ты видел ее в последний раз лет пять назад, хён. Когда мы еще в школе торчали. Она с тех пор... изменилась. — А разве она не осталась в Пусане? С вашими предками? — Тэхён нахмурился. Он помнил, с какой горечью Чонгук говорил о своей семье. Это всегда было болезненной темой. Чонгук пожал плечами. Его лицо на мгновение омрачилось — та самая тень, которая всегда появлялась, когда речь заходила о родителях. — Сейчас каникулы. Лето. Она решила, что хочет увидеть концерт брата. Ну, ты знаешь наших родителей. Им плевать, где мы и что с нами. Лишь бы их работа шла. Их драгоценный бизнес. Они даже не заметят, что она уехала. — Он усмехнулся, но усмешка была горькой. — Я сказал окей. Пусть приедет. Она уже не ребенок. Последняя фраза прозвучала как-то неуверенно. Как будто Чонгук сам не до конца в это верил. Тэхён хотел что-то сказать — что-нибудь про то, что шестнадцать лет это всё еще ребенок, что Сеул не Пусан, что этот клуб не место для школьницы, — но не успел. Дверь в гримерку с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, залитая тусклым светом коридорных ламп, стояла та самая девушка из толпы. Время для Тэхёна словно дернулось и застыло. Теперь он видел ее целиком. Короткие, едва прикрывающие верхнюю треть бедра джинсовые шорты — потертые до белизны на сгибах, с торчащими нитками по краю. Темно-серый батник, расстегнутый нараспашку, не скрывал, а подчеркивал то, что под тонкой белой майкой не было ни намека на белье — острые вершинки сосков дерзко и вызывающе проступали сквозь мокрую, прилипшую к телу ткань. На ногах, стройных и длинных для ее возраста, были черные колготки, имитирующие рваные чулки, с дорожками стрелок и нарочитыми дырами, открывающими полоски бледной кожи. Кеды — старые, разрисованные маркером, с разноцветными шнурками. Ее платиновые волосы, с темными отросшими корнями, были в художественном беспорядке, как будто она только что вылезла из постели или из самой гущи моша. В них запутался блестящий конфетти — видимо, кто-то бросил в толпу хлопушку. На запястьях звенели дешевые браслеты-фенечки. В ушах — гроздья серебряных колечек. Подводка на глазах немного размазалась, делая взгляд еще более хищным, еще более диким. Тэхён узнал эти глаза. Темные, хищные, смотрящие с вызовом, который не имел ничего общего с возрастом. Те самые, что смотрели на него из толпы. — Всем привет! — ее голос был звонким, но с хрипотцой, выдающей, что она тоже не щадила связки, пока орала в зале. Она широко улыбнулась, показав ровные, больше не стянутые брекетами зубы. — С ума сойти, какой концерт! Это было просто... ахуенно! Я чуть не оглохла! Она быстро пересекла комнату, ее шаги были легкими и пружинистыми, и запрыгнула на Чонгука, обвив руками его шею. Короткие шорты задрались еще выше от резкого движения. — Гуки! Я так скучала! Ты был просто зверь! Ты так молотил по этим барабанам — я думала, они развалятся! Чонгук обнял ее в ответ, чуть сжав плечи, но его глаза, встретившиеся с Тэхёном поверх ее плеча, выражали смесь беспомощности и предупреждения. «Я же говорил». — Союн-и, ты выросла, — сказал он вслух. — И волосы... что ты с ними сделала? — Покрасила, — она отстранилась и покрутилась на месте. — Нравится? Я сама. Купила краску в магазине за пять тысяч вон и три часа сидела в ванной. Мать чуть не убила, когда увидела, что я сделала с ее полотенцами. Тэхён не двигался. Он смотрел. Он видел, как ее тело двигается, как она прижималась к брату, и чувствовал, как в нем поднимается волна чего-то темного, запретного и абсолютно ненормального. Это была она. Та «мелкая с брекетами» Союн. Девочка, которая пела песни из «Аладдина» и просила научить ее играть на гитаре. Только теперь она совсем другая. Она отстранилась от Чонгука, бросив на него быстрый, теплый взгляд, и без тени смущения плюхнулась на продавленный диванчик, прямо напротив того места, где стоял Тэхён. Она закинула ногу на ногу, и короткие шорты задрались еще выше. Она сидела, пружиня носком кеда, и весь ее вид источал гиперактивную, почти электрическую энергию. Ее взгляд, сканирующий комнату, наткнулся на Тэхёна и остановился. Она не улыбнулась ему. Она просто смотрела с тем же самым вызовом, что и в толпе. А затем, убедившись, что ее брат повернулся к Хосоку, а Юнги с Чимином что-то обсуждают в углу, она сделала это снова. Язык уперся в щеку изнутри. Медленно, демонстративно. Только для него. А затем — подмигнула. Та самая усмешка тронула уголки ее губ. Внутри Тэхёна всё перевернулось и рухнуло. Ухмылка сползла с его лица. Он резко отвернулся, делая вид, что роется в сумке в поисках воды. Черт. Черт, черт, черт. Ей шестнадцать. Сестра Чонгука. Его лучшего друга, с которым они прошли огонь, воду и пусанские задворки. Они вместе сбежали из родного города с мечтой, которая стала реальностью. Они собирали эту группу по крупицам, ночевали в репетиционных точках, питались рамёном и верили, что однажды пробьются. И теперь — это. Он просто не мог. Не имел права даже думать. Но он уже заметил и прозрачную майку, и острые колени, и этот сучий, всезнающий взгляд. Его бросило в жар. — Так чем вы, мальчики, обычно занимаетесь после концертов? — протянула Союн, оглядывая всех по очереди, но ее взгляд снова и снова возвращался к Тэхёну. — Скучно же просто так расходиться. Вы ж рок-звезды. Хосок, который уже успел сделать себе «добавку», пока остальные отвлеклись, обернулся к ней с ослепительной улыбкой. Он был самым дружелюбным из всех и единственным, кто, кажется, не замечал напряжения в комнате. — Ну, знаешь, Союн-и, — начал он, потирая нос тыльной стороной ладони, — обычно мы немного... перезаряжаемся. — Он кивнул в сторону столика, где всё еще лежали остатки белого порошка. — А потом идем в другой клуб. Уже как простые смертные. Отрываться. Танцевать. Смотреть на людей, которые не знают, кто мы. — И пить, — добавил Чимин. — Много пить. Юнги-хён обычно заказывает виски и сидит с таким лицом, будто он здесь по приговору суда. Но на самом деле ему нравится. — Ничего мне не нравится, — буркнул Юнги, не оборачиваясь. — Там музыка дерьмовая. Глаза Союн загорелись опасным, маньякальным огнем. Она подалась вперед, упершись ладонями в колени, и ее лицо озарила широкая, почти детская улыбка — но с совершенно взрослым, хищным подтекстом. — Это просто пушка! — воскликнула она, хлопнув в ладоши. Звук получился резким, как выстрел. — Сегодня я с вами. Давно мечтала! Я не спать же приехала в Сеул, в конце концов. — Что? Нет. — Чонгук произнес это мгновенно, без запинки. Его голос стал твердым, как кожа на его барабанах. — Даже не думай, Союн. Ты останешься здесь, а потом поедешь ко мне домой. Я вызову такси. Союн медленно повернула голову к брату. Движение было плавным, почти ленивым, но в нем чувствовалась угроза. Ее улыбка стала холодной, как лезвие бритвы. — Я тебя не спрашивала, оппа, — четко произнесла она. В тишине комнаты ее слова повисли в воздухе, как приговор. — Я уже взрослая девочка. И сама решаю, куда мне ехать, а куда нет. — Ты несовершеннолетняя, — отрезал Чонгук. Его челюсти сжались. — Тебя даже в клуб не пустят. — Ой, да брось, — она отмахнулась, как от назойливой мухи. — В этом городе кого хочешь пустят, если правильно попросить. Или если правильно одеться. — Она выразительно провела ладонью по своему бедру. — Я не в первый раз. Ее взгляд упал на журнальный столик. На CD-диск. На его зеркальной поверхности были заметны остатки белой пыли — несколько крупинок, которые просыпались мимо дорожек. Она улыбнулась еще шире. — О, посмотри-ка. — Ее голос стал сладким, как патока. — А мой братик, оказывается, тоже с секретиками. Нюхаешь? Ты? Тот самый Чон Чонгук, который в школе был пай-мальчиком и не пропускал ни одного урока? Чонгук побагровел. Он быстро подошел и смахнул диск со стола в ящик. Движение было резким, почти злым. — Я взрослый, Союн! Это другое. И ты прекрасно это знаешь. Я имею право делать со своим телом всё, что хочу. — Я тоже, — сказала она, не сводя с него глаз. Ее тон был спокойным, почти ленивым. — Я тоже имею право. И я тоже нюхала. Перед концертом. Тут хороший стафф, кстати. Лучше, чем в Пусане. В комнате повисла звенящая тишина. Чимин и Хосок переглянулись — даже они, привыкшие ко многому, были удивлены. Юнги оторвался от гитары и впервые за весь вечер посмотрел на Союн с интересом. Он поднял бровь и тихо присвистнул, качая головой. Чонгук закатил глаза к потолку, сжав челюсти до скрежета. Он смотрел на свою младшую сестру и не узнавал ее. Или, что было гораздо страшнее, узнавал в ней слишком много от себя самого и от всего этого проклятого мира, в котором они жили. Мира, где кокаин был просто способом проснуться, где концерты были войной, где не было места невинности. — Ты стала... другой, — сказал он наконец. Его голос звучал устало. Союн улыбнулась. Но теперь в ее улыбке не было ни тепла, ни вызова. — Я просто выросла, Гуки. Как и ты. Разве нет? Тэхён стоял у стены, сжимая в руке так и не открытую бутылку воды. Он чувствовал, как взгляд Союн, тяжелый и неумолимый, сверлит его затылок. Он не оборачивался. Не мог. Это была война, объявленная не ему, но на его территории. И он пока не знал, к какой стороне примкнуть. Зверь внутри него, разбуженный кокаином и рок-н-роллом, рычал, признавая в ней равного хищника. Но разум — то, что еще осталось от совести двадцатидвухлетнего парня из Пусана, — кричал ему, что это катастрофа. Спорить с Союн было бессмысленно. Чонгук понял это еще в Пусане, когда ей было десять и она методично, день за днем, выпрашивала у него научить ее играть на барабанах. Она никогда не принимала «нет» как окончательный ответ. «Нет» было для нее не стеной, а дверью, которую нужно просто открыть с другой стороны. И сейчас, глядя на ее упрямо вздернутый подбородок и холодную улыбку, он видел перед собой ту же десятилетнюю девочку — только теперь у нее были платиновые волосы и сучий характер. — Ладно, — сказал он наконец, и это слово прозвучало как капитуляция. — Но ты держишься рядом со мной. Никуда не уходишь. Ни с кем не уходишь. Поняла? Союн закатила глаза так выразительно, что это было почти театральным жестом. — Гуки, ты не мой папочка. У меня и папочки-то нормального нет, так что давай не начинай. Я сама о себе позабочусь. Я всегда сама о себе заботилась, пока ты тут рок-звезду из себя строил. Чонгук дернулся, как от пощечины, но промолчал. В ее словах была правда, и эта правда жалила больнее любого оскорбления. Он действительно уехал. Действительно оставил ее там, с родителями, которые были родителями только на бумаге. И теперь пожинал плоды своего побега — сестру, которая стала незнакомкой. — Такси, — коротко бросил Тэхён, разрушая напряженную тишину. Он уже накинул на плечи кожаную куртку и стоял у двери, перекатывая в пальцах незажженную сигарету. — Два. За руль никто не садится — после сегодняшнего даже думать об этом забудьте. Вызывайте. Чимин уже набирал адрес в приложении. Его пальцы летали по экрану с той же скоростью, с какой он играл на клавишах. — Два такси. Одно для нас с Юнги-хёном. Второе — вы вчетвером. Встречаемся у «Черной Дыры». — «Черная Дыра», — повторила Союн, пробуя название на вкус. — Звучит как место, где можно хорошо оторваться. Мне уже нравится. — Это место, где можно потерять здравый смысл, — проворчал Юнги, закидывая гитару в чехол. — И печень. Через пятнадцать минут они уже стояли на улице. Ночной Сеул дышал влажным, горячим асфальтом и выхлопными газами. Воздух после душной гримерки казался почти свежим — почти. Неоновая реклама клуба «Подвал» мерцала над входом, отбрасывая на мокрый тротуар розовые и синие отблески. Парни загрузили свои инструменты в большую машину и оставили её на парковке. Где-то вдалеке выла сирена. У обочины, мигая аварийками, стояла машина — старая, потрепанная «Соната» с шашечкой на крыше. — Наша, — Чимин указал на машину и потянул Юнги за рукав. — Хён, пошли. Увидимся там. Юнги ничего не ответил, только вяло махнул рукой и нырнул в салон. Чимин захлопнул за ним дверь, и первое такси, рыкнув двигателем, скрылось за поворотом. Второе такси подъехало через минут пять. Хосок, как всегда самый быстрый и энергичный, первым рванул к машине. — Я спереди! — крикнул он, открывая дверь пассажирского сиденья. — Вы там сзади не убейте друг друга, ладно? У водителя рейтинг пять звезд, не портите ему статистику. Водитель — пожилой мужчина с усталым лицом и в клетчатой рубашке — бросил на Хосока настороженный взгляд, но ничего не сказал. Он многое повидал за годы ночных смен. Четверо молодых людей с расширенными зрачками, запахом пота и сигарет были не самым страшным, что он видел. Задняя дверь открылась. Первым залез Чонгук — он подвинулся к левому окну, оставляя центр и правое место. Тэхён пропустил Союн вперед, и она скользнула на сиденье, оказавшись посередине. Тэхён сел последним, захлопнув дверь. В салоне сразу стало тесно. Заднее сиденье старой машины не было рассчитано на двух больших парней и хрупкую девушку — плечо Союн прижалось к плечу Тэхёна, ее бедро касалось его бедра, и он чувствовал жар ее тела сквозь ткань джинсов. От нее пахло потом, сладкими духами — дорогими, приторными, — и чем-то ещё, чем-то неуловимым, что заставляло его ноздри раздуваться. Он смотрел прямо перед собой, на спинку водительского кресла, и старался не дышать слишком глубоко. — Куда едем? — спросил водитель. — «Черная Дыра», — ответил Хосок. — Это в Хондэ, возле парка. Знаете? Водитель кивнул и тронулся с места. Машина мягко поплыла по ночным улицам. За окном проплывали витрины круглосуточных магазинов, толпы студентов, высыпавших из баров, неоновые вывески с хангылем, складывающиеся в бессмысленные для нетрезвого взгляда слова. Хосок тут же попросил включить радио, водитель нашел какую-то станцию с электронной музыкой и Хосок начал пританцовывать на сиденье, отбивая ритм ладонями по коленям. Союн нарушила молчание первой. Она сидела, зажатая между братом и Тэхёном, и смотрела в окно, но взгляд ее был направлен не наружу, а внутрь — в какие-то свои воспоминания, которые явно не были счастливыми. — Вы даже не представляете, как я рада, что уехала из этого гребаного Пусана, — сказала она вдруг, и ее голос прозвучал неожиданно серьезно. Без обычного сарказма и наигранной дерзости. Просто устало. — Хоть на пару недель. Хоть на пару дней. Хоть на час. Чонгук повернул голову к сестре. В тусклом свете уличных фонарей его лицо казалось старше, чем было. — Что, настолько плохо? Союн невесело усмехнулась. — Ты же знаешь маму. Она теперь играет в «хорошего родителя». Это ее новая фишка. Раньше ей было плевать — и это было честно. Я знала, что я сама по себе, и всё. А теперь... — она скривилась, как от кислого. — Теперь она приезжает раз в неделю, смотрит на меня, как на мебель, которую забыла пропылесосить, и начинает: «Союн, ты где была? Союн, почему у тебя волосы такого цвета? Союн, ты сделала уроки? Союн, что за мальчики тебе звонят?» Она говорила, и ее голос становился всё более резким, злым. — А я смотрю на нее и думаю: ты кто вообще? Ты меня родила и забыла. Ты не была дома по четыре дня. Я в восемь лет сама себе завтрак делала. Я в двенадцать сама себе покупала школьную форму, потому что ты забыла, что я из старой выросла. А теперь ты приезжаешь и строишь из себя мать года? Пошла ты. Честное слово. В машине повисла тишина. Даже Хосок перестал пританцовывать. Он сидел, повернувшись вполоборота, и слушал. Его лицо, обычно такое солнечное, стало серьезным. — А отец? — спросил он тихо. — Отец, — Союн произнесла это слово так, будто оно было ругательством, — даже не пытается. Он просто работает. Всегда работал. Всегда будет работать. Его бизнес — его настоящая семья. А мы с Гуки так... побочный эффект. Неудачное стечение обстоятельств. Чонгук молчал. Его руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Он знал всё это. Он прошел через то же самое, только на шесть лет раньше. И он сбежал. Оставил ее там одну. — Знаешь, Союн-и, — сказал Хосок, и его голос был мягким, — я бы, наверное, позавидовал тебе. Когда я был в твоем возрасте, мои родители ограничивали меня во всем. Во всем. Они хотели, чтобы я стал юристом. Или врачом. Или кем-то, кого можно показать друзьям и не краснеть. А я хотел играть на гитаре. И каждый день был войной. Каждый гребаный день. Они проверяли мой телефон, следили, куда я хожу, запрещали мне видеться с друзьями. Они думали, что музыка — это болезнь, и они пытались меня вылечить. Он замолчал на секунду, глядя на свои руки — те самые, которые сейчас летали по грифу, заставляя залы рыдать. — Я сбежал в восемнадцать. В день рождения. Просто собрал рюкзак и ушел. Они звонили месяц. Я не отвечал. Сейчас мы почти не общаемся. Может, пару раз в год. Так что... я не знаю, что лучше. Когда им плевать или когда они душат своей заботой. Но я знаю, что и то, и другое — дерьмо. Союн посмотрела на него. Впервые за весь вечер в ее глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Мои хотя бы не душили, — сказала она. — Они просто не замечали. Это как быть невидимкой. С одной стороны, удобно. Делаешь что хочешь. С другой... — она замолчала, подбирая слова. — Иногда хочется, чтобы кто-нибудь заметил. Хоть кто-нибудь. Хоть на минуту. Чонгук положил руку ей на плечо. Жест был неуклюжим, почти механическим — он явно не привык к таким проявлениям нежности. — Я замечаю, — сказал он тихо. — Я всегда замечал. Просто... издалека. Союн не ответила. Она продолжала смотреть в окно, но ее плечи чуть расслабились под его рукой. — Кстати, о том, что они не замечают, — она вдруг оживилась, и в ее голос вернулась та самая дерзкая, вызывающая интонация. — Смотрите. Она повернулась к Чонгуку и высунула язык. Посередине языка, прямо через мышцу, проходила серебряная штанга. Пирсинг. Свежий — вокруг металла еще был заметен легкий розоватый ореол заживающей ткани. Он блеснул в свете уличных фонарей, когда машина проезжала мимо ярко освещенной витрины. — Я проколола месяц назад, — гордо заявила она, убирая язык обратно. — Мать заметила только перед отъездом. И то случайно. Сказала: «Что это у тебя во рту?» Я сказала: «Жвачка». Она поверила. Тэхён покосился вниз. Всего на секунду — но он увидел. Серебряная штанга, влажный блеск металла на розовой плоти. И его мозг, предательски, мгновенно подкинул воспоминание: как этот самый язык упирался в щеку изнутри. Как она намекала. Что она обещала. Как она подмигнула ему — грязно, откровенно, по-взрослому. Он резко отвел взгляд, уставившись в окно. Его челюсти сжались так сильно, что зубы скрипнули. Чертова девчонка. Она делала это нарочно. Она знала, что он смотрит. Она всегда знала. — В твоем возрасте, — сказал Чонгук с тяжелым вздохом, — я был не таким. Союн повернулась к нему. Ее лицо осветила та самая холодная улыбка. Медленно, не сводя с брата глаз, она подняла руку и показала ему средний палец. Жест был ленивым, почти небрежным, как будто она делала это тысячу раз. Чонгук посмотрел на палец. Потом на ее лицо. И вдруг улыбнулся — широко, по-мальчишески, той самой улыбкой, которую Тэхён помнил еще со школы. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. Союн фыркнула и опустила руку. Но уголки ее губ дернулись вверх. Может быть, ей действительно этого не хватало. Может быть, именно за этим она и приехала — не за концертом, не за кокаином, не за клубами. А за тем, чтобы кто-то — хоть кто-нибудь — посмотрел на нее и сказал: «Я тебя люблю», даже в ответ на средний палец.

***

Машина свернула в переулок и остановилась. Впереди, в конце улицы, пульсировала неоновая вывеска: «BLACK HOLE» — буквы складывались в неровный круг, похожий на воронку, засасывающую свет. — Приехали, — объявил водитель. Хосок расплатился, щедро добавив сверху — он всегда давал хорошие чаевые, даже когда денег было в обрез. Они вывалились из машины в душную сеульскую ночь. Воздух здесь пах жареной курицей из соседней закусочной, мочой из подворотни и сладким дымом чьих-то вейпов. Перед клубом уже собралась небольшая очередь — человек двадцать, в основном студенты, одетые в черное, с цветными волосами. Юнги и Чимин уже ждали у входа. Юнги стоял, прислонившись к стене, и курил — настоящую сигарету на этот раз, не медиатор. Чимин что-то оживленно рассказывал ему, размахивая руками, но, увидев остальных, замолчал и помахал. — Ну наконец-то! — крикнул он. — Я уже думал, вы заблудились. Или передрались. Или и то, и другое. — Почти передрались, — хмыкнул Хосок. — Но обошлось. Союн показала Чонгуку средний палец, а он сказал, что любит ее. Семейная идиллия. — Звучит как наши обычные выходные, — заметил Юнги, выпуская дым через нос. Они направились к входу. Тут Тэхён остановился. Его взгляд упал на вывеску клуба, потом на Союн, которая уже уверенно шагала вперед, как будто делала это каждую пятницу. — Стой, — сказал он. — А как ты вообще собираешься пройти? Тебе нет восемнадцати. У них на входе проверяют документы. Серьезно проверяют, не как в «Подвале». Союн обернулась через плечо. Ее лицо осветила улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. — Спорим, что меня пропустят? — спросила она, и в ее голосе звенел смех. — Давай поспорим, Тэхён-оппа. На что-нибудь интересное. Она сделала шаг к нему. Еще один. Она подошла так близко, что он почувствовал запах ее духов — сладкий, приторный, дешевый, — и ее дыхание на своей шее. Девушка привстала на цыпочки, приблизив губы к его уху. Со стороны это выглядело как дружеский шепот, но Тэхён чувствовал совершенно другое. — Спорим на отсос, — прошептала она. Ее голос был тихим, интимным, только для него. Ее дыхание обожгло ему ухо. — Если меня не пропустят, я тебе отсосу. А если пропустят — ты мне отлижешь. Идет? Тэхён замер. Его сердце пропустило удар. Он чувствовал ее губы почти у самого уха, ее тепло, ее запах, и слова, которые она произнесла, эхом отдавались в голове. Это было неправильно. Это было запрещено. Это было невозможно. Но его тело реагировало помимо его воли — по спине пробежала дрожь, ладони вспотели. Союн отступила на шаг и громко, нарочито весело рассмеялась. — Да шучу я! — объявила она, всплеснув руками. — Расслабься, Тэхён-оппа. У тебя такое лицо, будто ты привидение увидел. Чонгук, который стоял в нескольких шагах и не слышал ее шепота, нахмурился. — Что она сказала? — Не важно, — ответил Тэхён. Его голос прозвучал глухо, сдавленно. Он прочистил горло. — Ничего важного. Пошли. Очередь двигалась быстро — охрана в «Черной Дыре» работала профессионально. Два амбала в черных костюмах, с наушниками в ушах и непроницаемыми лицами, проверяли документы и впускали посетителей партиями. Когда подошла их очередь, парней пропустили без проблем — их здесь знали. Местная инди-сцена была не такой уж большой, и музыкантов, даже не самых известных, охрана обычно запоминала. Чонгук, однако, не пошел внутрь. Он остался рядом с сестрой, скрестив руки на груди. Его лицо выражало скепсис, смешанный с тревогой. — Я подожду, — сказал он остальным. — Посмотрим, как ты пройдешь. Союн закатила глаза — этот жест, кажется, был ее любимым, — и подошла к охраннику. Тот, высокий, с бычьей шеей и шрамом через бровь, посмотрел на нее сверху вниз. — Документы. Союн спокойно, без тени волнения, достала паспорт. Протянула его охраннику. Тот открыл, сверил фото с лицом, посмотрел на дату рождения. Поднес паспорт к ультрафиолетовой лампе — проверил водяные знаки. Чонгук затаил дыхание. Охранник закрыл паспорт, вернул его Союн и кивнул. — Проходи. Союн обернулась к брату. Ее улыбка была триумфальной. — Ну? И кто тут не пройдёт? Она вошла в клуб, даже не обернувшись. Чонгук, всё еще в шоке, последовал за ней. Остальные парни уже ждали внутри, в фойе, где гремела музыка и мигали стробоскопы. Когда Чонгук догнал сестру, он схватил ее за локоть. — Как? — спросил он, перекрикивая музыку. — Как ты это сделала? Союн расхохоталась. Смех у нее был звонкий, заразительный — совсем не вязавшийся с ее образом. Она снова достала паспорт и раскрыла его перед лицом брата. — Смотри внимательно, Гуки. Чонгук вгляделся в документ. Фото — ее, это точно. Имя — её. А вот дата рождения... Он моргнул, перечитал еще раз. Согласно паспорту, Чон Союн родилась на четыре года раньше, чем на самом деле. Ей было двадцать. — Это подделка, — выдохнул он. — Гениально, правда? — она захлопнула паспорт и сунула обратно. — Пятьдесят тысяч вон. Парень сказал, что его паспортами даже в аэропорту пользуются. Не знаю, врут или нет, но в клубы пускают — проверено. Подошел Чимин. Он услышал последнюю фразу и одобрительно присвистнул. — А ты забавная, — сказал Чимин, отпивая из бокала. — Я начинаю понимать, почему Чонгук так за тебя переживает. Ты — ходячая катастрофа. Но в хорошем смысле. — В хорошем смысле катастроф не бывает, — мрачно заметил Юнги, который стоял рядом и смотрел на всё происходящее с выражением философской отрешенности. — Бывает, — возразила Союн. — Это как землетрясение, после которого вырастают новые горы. Или цунами, которое приносит на берег золото. — Она подмигнула ему. — Я — цунами. — Ты — головная боль, — сказал Чонгук, но уже без злости. Скорее с обреченностью. Союн не стала ждать, пока парни решат, куда идти и что делать. Она уже заметила барную стойку — длинную, подсвеченную фиолетовым неоном, с рядами бутылок, уходящих под потолок, — и направилась к ней уверенной походкой человека, который точно знает, чего хочет. Ее платиновые волосы мелькали в толпе, как сигнальный огонь. Чонгук проводил ее взглядом, полным тревоги. Потом повернулся к Тэхёну. Его лицо было серьезным — никаких следов мальчишеской улыбки. — Тэ, — сказал он, и в его голосе прозвучала какая-то новая, незнакомая нота. Усталость? Просьба? Отчаяние? — Я хочу тебя попросить кое о чем. Тэхён напрягся. Он уже догадывался, о чем пойдет речь, и ему это не нравилось. — О чем? — Пригляди за ней. Если вдруг... — Чонгук замялся, подбирая слова. — Если вдруг я буду не в состоянии. Ты же знаешь, как я могу улететь. Особенно после концерта. Особенно если мы добавим сверху. А она... — он кивнул в сторону бара, где Союн уже оживленно болтала с барменом. — Она моя сестра. Она единственное, что у меня есть. Понимаешь? Тэхён понимал. Слишком хорошо понимал. И именно поэтому просьба Чонгука была для него как нож в сердце. Приглядывать за ней? За девчонкой, которая пять минут назад предлагала ему отсос? За той самой, что смотрела на него из толпы с голодным, хищным вызовом? За сестрой его лучшего друга, которая явно не считала его «просто другом брата»? Это была плохая идея. Очень, очень плохая. — Ты уверен? — спросил он, и его голос прозвучал напряженно. — Может, попросишь Чимина? Или Юнги? Хосока? Они... более ответственные. — Чимин сам улетает в космос через час после прихода, — отмахнулся Чонгук. — Юнги... он хороший парень, но ему плевать на всё. Хосок сам понимаешь. А ты — ты мой друг. Ты единственный, кому я доверяю. По-настоящему. Эти слова ударили Тэхёна под дых. Доверие. Чонгук доверял ему. А он, Тэхён, стоял тут и думал о том, как выглядит серебряная штанга на языке его младшей сестры. — Ладно, — сказал он наконец. Слова дались ему с трудом, как будто он подписывал себе приговор. — Я пригляжу. — Спасибо, — Чонгук хлопнул его по плечу и улыбнулся. — Я знал, что на тебя можно положиться. Он развернулся и направился к бару, где Союн уже успела купить какой-то ярко-голубой шот и теперь подносила его к губам. Чонгук ускорил шаг — явно чтобы остановить ее, но было уже поздно. Она опрокинула шот в рот одним движением, даже не поморщившись. Тэхён остался стоять в фойе. Мигающие огни стробоскопов рвали темноту на куски. Бас-бит колотился в груди, как второе сердце. Вокруг него двигались, танцевали, смеялись люди — обычные посетители клуба, не знавшие, кто он такой, и это было почти облегчением. Почти. Он смотрел на Союн через весь зал — на ее платиновые волосы, на ее острые плечи под тонкой майкой, на ее дерзкую улыбку, с которой она ставила пустой стакан на барную стойку. Она поймала его взгляд. Даже на таком расстоянии — поймала. И снова улыбнулась. На этот раз не холодно, не вызывающе, а как-то иначе. Как будто она знала что-то, чего не знал он. Тэхён отвернулся. Ему нужно было выпить. Срочно. Эта ночь обещала быть долгой.

***

Второй шот был зеленый — абсент, разбавленный чем-то сладким и липким, что должно было маскировать вкус спирта, но не маскировало. Союн взяла стопку двумя пальцами, поднесла к губам и понюхала — пахло лакрицей и неприятностями. Бармен, парень с цветными татуированными рукавами и серебряным кольцом в носу, наблюдал за ней с профессиональным интересом. — Слушай, — сказал Чонгук, сидящий на соседнем барном стуле. Он даже не притронулся к своему пиву — бутылка стояла перед ним, покрываясь испариной. — Может, помедленнее? Ты только что первый выпила, даже не закусила. Так нельзя. Союн медленно повернула голову к брату. Ее платиновые волосы, все еще влажные после концертной духоты, прилипли к вискам. Под размазанной подводкой глаза казались огромными, темными, бездонными. — Гуки, — сказала она, и в ее голосе звенел металл. — Ты мне уже надоел. Серьезно. Я приехала в Сеул не для того, чтобы ты читал мне нотации. Я приехала отдохнуть. Она опрокинула шот в рот одним быстрым, отработанным движением. Абсент обжег горло, провалился в желудок горячей волной. Союн даже не поморщилась. Она грохнула пустой стопкой о барную стойку — звук получился резким, как выстрел, — и соскользнула со стула. — Я на танцпол, — бросила она через плечо. — Не ходи за мной. Чонгук открыл рот, чтобы возразить, но сестра уже растворилась в толпе. Только платиновые волосы мелькнули в свете стробоскопов — и исчезли. Он тяжело вздохнул и пододвинул к себе пиво. Кажется, эта ночь будет длиннее, чем он рассчитывал. Танцпол «Черной Дыры» был отдельным видом ада — или рая, смотря с какой стороны посмотреть. Низкий потолок, обитый черным поролоном, давил сверху. Стробоскопы рвали реальность на фрагменты, превращая движения танцующих в дерганые, прерывистые кадры старой кинопленки. Диджей, скрытый где-то в тени над танцполом, сводил треки с хирургической точностью — басы были такими глубокими, что вибрировали в костях, а высокие частоты ввинчивались в мозг, как штопор. Союн нырнула в самую гущу. Вокруг нее двигались тела — десятки, сотни тел, мокрых от пота, блестящих в неоновом свете. Пахло разгоряченной плотью, сладкими вейпами и сухим льдом, который клубился над танцполом, как туман над болотом. Она закрыла глаза и позволила музыке захватить себя. Ее тело двигалось само по себе — бедра качались в ритм, руки взлетали вверх, голова запрокидывалась назад. Она танцевала не для кого-то. Она танцевала для себя. И одновременно — для него. Она искала его глазами. Тэхён. Ким Тэхён. Она помнила его с детства — смутно, как помнят сон, который снился много лет назад, но оставил странное, щемящее чувство в груди. Ей было девять, когда он впервые появился на пороге их дома в Пусане. Он пришел вместе с Чонгуком — они тогда только начинали дружить, два нескладных подростка, помешанных на музыке. Чонгук тогда сказал: «Это Тэхён-хён. Он будет петь, а я играть на барабанах. Мы станем знаменитыми». И она, девятилетняя Союн с брекетами и хвостиками, посмотрела на этого темноволосого парня с острыми скулами и что-то в ее груди перевернулось. Он казался ей пришельцем из другого мира. Из мира взрослых, крутых, опасных людей. Он не замечал ее, конечно. Она была просто младшей сестрой его друга, мелкой надоедливой девчонкой, которая вечно крутилась рядом. Она помнила один случай. Ей было десять. Было лето, жаркое и душное, как всегда в Пусане. Она сидела на ступеньках перед домом и слушала, как парни репетируют в гараже — родители разрешили им устроить там репетиционную точку. Союн запретили туда заходить — «не мешай, ты еще маленькая», — но она все равно пробиралась. Села в углу, на старом ящике из-под инструментов, и смотрела. В этот деннь они играли какую-то песню — она уже не помнила какую, — но помнила, как Тэхён пел. Его голос, еще ломающийся, еще не оформившийся, но уже глубокий и странно взрослый, заполнил гараж. И она, маленькая дурочка с брекетами, забыла, как дышать. А потом он заметил ее. Перестал петь, опустил гитару и посмотрел прямо на нее. — Эй, мелкая, — сказал он. — Тебе сюда нельзя. Чонгук тогда закатил глаза и выставил ее за дверь. А она, уходя, обернулась и увидела, что Тэхён смотрит ей вслед. Всего секунду. Но ей хватило этой секунды, чтобы потом полночи не спать, пялясь в потолок и придумывая истории, в которых он вдруг замечает ее. По-настоящему замечает. Глупости. Детские глупости. Она выросла. Перестала носить брекеты, перекрасила волосы, проколола язык. Перестала думать о Ким Тэхёне как о чем-то важном. Он стал просто воспоминанием — смутным, ностальгическим, как старая фотография. До сегодняшнего вечера. До того момента, как она увидела его на сцене. Он стоял в свете прожекторов, мокрый от пота, с разорванной футболкой, и его татуированное тело блестело, как у какого-то древнего бога. Его голос — тот самый голос, который она слышала в гараже, только теперь оформившийся, глубокий, хриплый, сексуальный до дрожи, — проникал под кожу. И что-то в ней щелкнуло. Он стал еще горячее. Еще опаснее. Еще недоступнее. И она решила: сегодня. Сегодня она добьется его внимания. Чего бы это ни стоило. Союн открыла глаза и оглядела танцпол. Толпа двигалась, пульсировала, дышала как единый организм. Она всматривалась в лица — размытые, искаженные стробоскопами, — но Тэхёна среди них не было. Ни его темных волос, ни серебряной штанги в брови, ни кривой усмешки. Она прошла через весь танцпол, лавируя между танцующими. Обогнула барную стойку с другой стороны — Чонгук всё еще сидел там, уткнувшись в телефон, но Тэхёна рядом с ним не было. Она нахмурилась. Куда он делся? Абсент и остатки кокаина с прошлой дозы бурлили в крови, требуя действия. Она чувствовала, как ее тело вибрирует от избытка энергии. Нужно было двигаться. Нужно было что-то делать. И еще — нужно было обновить дозу. Союн развернулась и направилась в сторону туалетов. Коридор, ведущий к уборным, был длинным и узким, с тусклым фиолетовым освещением, от которого все лица казались мертвенно-бледными. На стенах — черный кафель, исцарапанный чьими-то ключами и исписанный маркером. Пахло хлоркой, мятной жвачкой и чем-то сладким — чьи-то духи. Очередь в женский туалет была небольшой — три девушки, переминающиеся с ноги на ногу. Союн встала в очередь, прислонившись плечом к холодной кафельной стене. Она рассматривала других девушек — просто чтобы занять глаза, пока ждет. Первой в очереди стояла девушка в черном кожаном корсете и с фиолетовыми волосами. Ее зрачки были размером с блюдца, а руки слегка дрожали — торчок, определила Союн с первого взгляда. Слишком много стимуляторов. Такие всегда трясутся, как осиновый лист. За ней — высокая блондинка в платье, которое больше открывало, чем скрывало. Губы надуты филлерами до состояния утиного клюва, на ногах — туфли на шпильке. Шлюха, мысленно поставила галочку Союн. Профессиональная или любительница — не важно. Такие ходят в клубы не танцевать. Третья — обычная серая масса. Джинсы, футболка, никакого макияжа, волосы собраны в скучный хвост. Пришла с подругами, пьет коктейли, уйдет домой в полночь, потому что «завтра на работу». Союн чуть не зевнула. Она сама не относила себя ни к одной из этих категорий. Она была чем-то средним — достаточно дерзкой, чтобы красить волосы в платину и прокалывать язык, но недостаточно пропащей, чтобы трястись в туалете клуба. Она принимала наркотики, но не была наркоманкой. Она носила короткие шорты и прозрачные майки, но не торговала телом. Она была просто... собой. Чон Союн. Ходячая катастрофа. Цунами с платиновыми волосами. Одна из кабинок наконец открылась. Из нее вышли сразу две девушки — явно принимали что-то вместе, судя по белым следам под носом у одной из них. Фиолетоволосая торчок скользнула внутрь первой. Союн терпеливо ждала. Прошло пять минут. Семь. Десять. Очередь начала роптать. Блондинка в платье недовольно цокала языком и закатывала глаза. Серая масса вздыхала и смотрела на часы в телефоне. Союн просто стояла, прикрыв глаза, и слушала музыку, которая даже здесь, в коридоре, была слышна — глухой, ритмичный бас, проникающий сквозь стены. Наконец дверь кабинки открылась, и оттуда выплыла фиолетоволосая — еще более трясущаяся, чем раньше, но с блаженной улыбкой на лице. Блондинка и серая масса прошли быстро — одна поправила макияж, другая просто пописала. И вот настала очередь Союн. Она зашла в кабинку и закрыла за собой защелку. Внутри пахло мятной жвачкой, табаком и той самой хлоркой — резкой, бьющей в нос. Стены были исписаны маркерами и губной помадой. Она расстегнула молнию на своем темно-сером худи. Там, с внутренней стороны, был скрытый карман — маленький, незаметный, зашитый вручную. Она сама его сделала, когда поняла, что носить наркотики в обычном кармане — верный способ попасться. Из кармана она извлекла маленькую железную коробочку — старую, с выцветшим рисунком, кажется, из-под мятных леденцов, — и смятую купюру в пять тысяч вон. Союн опустила крышку унитаза и села. Достала из коробочки крошечный пакетик-зиплок с белым порошком. Затем — банковскую карточку, старую, которой уже не пользовалась. Она действовала быстро и сноровисто — сказывалась практика. На плоскую поверхность коробочки она высыпала немного порошка. Карточкой разровняла его, разбивая комочки, пока не получилась ровная белая линия. Затем разделила ее на две — одну для левой ноздри, одну для правой. Она не жадничала, но и не мелочилась. Ровно столько, чтобы отпустило напряжение и прибавилось энергии. Свернула купюру в трубочку. Примяла край. Поднесла к правой ноздре, зажала левую пальцем. Вдох. Резкий, быстрый, жадный. Белая дорожка исчезла. Она откинула голову назад, чувствуя, как химия разливается по слизистой — холодная, онемевающая, знакомая. Затем вторая ноздря. Еще вдох. На этот раз медленнее — она смаковала, давая порошку осесть. Всё. Она выдохнула, потерла нос тыльной стороной ладони. Сердце забилось быстрее — тяжелые, частые удары. Зрачки расширились, втягивая в себя тусклый свет лампочки над кабинкой. Мир стал четче, резче, громче. Кровь запела в венах. Тело требовало движения. Она посидела пару минут, приходя в себя. Потерла нос — он слегка онемел, верхняя губа тоже. Во рту появился знакомый металлический привкус. Хороший стафф. Лучше, чем в Пусане. И тут в дверь кабинки забарабанили. Громко, настойчиво, требовательно. — Эй! — женский голос, низкий и грубый. — Ты там уснула, что ли? Выходи! Тут очередь! Союн не ответила. Она методично убирала свои вещи: коробочку обратно в потайной карман, купюру в задний карман шорт, карточку туда же. Она не собиралась спешить только потому, что кому-то приспичило. Дверь затряслась от новых ударов — теперь уже кулаками. Звук был такой, будто кто-то пытался выломать защелку. — Я к тебе обращаюсь! Совсем уже обнаглели, мелкие сучки! Заняла кабинку на полчаса! У меня терпение не резиновое! Союн подняла голову. Ее лицо, бледное в фиолетовом свете, осветила холодная улыбка. — Иди нахуй, — сказала она громко и четко. — Подождешь. За дверью на секунду воцарилась тишина. А потом взорвалась. — Что ты сказала?! А ну выходи! Я тебя сейчас за волосы отсюда вытащу! Союн убрала последние следы своего пребывания — проверила, не осталось ли порошка на крышке унитаза, не упало ли что на пол. Всё чисто. Она умела заметать следы. Встала, одернула шорты, поправила майку. Ее движения были спокойными, даже ленивыми. Кокаин бурлил в крови, но не делал ее суетливой — наоборот, придавал холодной, расчетливой уверенности. Она отодвинула защелку и открыла дверь. Перед ней стояла девушка. Достаточно грузная, чтобы занимать почти весь дверной проем. Круглое лицо, раскрасневшееся от злости, маленькие глаза, сверкающие яростью. Одета в черную обтягивающую кофту с глубоким вырезом и узкие джинсы. И у нее был парик. Союн заметила это сразу — острый взгляд, обостренный кокаином, мгновенно выхватил деталь: у парика был неестественный блеск, и сидел он чуть криво, открывая у левого уха полоску сетчатой основы. — Ну? — грузная девушка уперла руки в бока. — Чего вылупилась? Язык проглотила? Я тебя спрашиваю: какого хуя ты меня послала? Союн склонила голову набок, разглядывая ее с откровенным любопытством. — Ломиться не надо было, — сказала она спокойно. — Я же не ломилась, когда там сидел кто-то. — Я не сидела! — взвизгнула девушка. — Я вообще не заходила еще! Это ты там хрен знает сколько торчала! — Может, зайти и присоединиться ко мне хотела? — Союн улыбнулась еще шире. — Или ты просто любишь посраться с кем-то? Ну так я тоже люблю. Грузная девушка побагровела. Ее ноздри раздулись — совсем как у быка перед атакой. — Ах ты, мелкая сучка! Да я тебя сейчас... Она не договорила. Союн действовала быстрее. Ее рука взлетела вверх, пальцы с длинными накрашенными ногтями вцепились в край парика, и одним резким движением она сорвала его с головы девушки. Под париком обнаружились настоящие волосы — короткие, темные, затянутые в тугую сетчатую шапочку, как у танцоров или гимнастов. Девушка не была лысой — но парик явно носила, чтобы скрыть что-то или просто для образа. — Ах ты!.. — взревела она и бросилась вперед, но Союн уже выскользнула из туалета и побежала по коридору. Кокаин в крови превратил ее ноги в пружины. Она неслась, лавируя между людьми, с париком в руке, и смеялась. Ей было весело. Ей было дико, безумно, пьяно весело. Она чувствовала себя живой, как никогда. Союн вылетела из коридора в главный зал и на полной скорости врезалась в чью-то грудь. Удар был такой силы, что она отлетела назад, но чьи-то руки поймали ее за плечи, удержали, не дали упасть. От удара перехватило дыхание. Она подняла глаза. Перед ней стоял Ким Тэхён. Он смотрел на нее сверху вниз. Его темные волосы были в беспорядке, пирсинг в брови блестел в свете стробоскопов. Куртка съехала с одного плеча, открывая татуировки на ключице. Его лицо выражало смесь удивления и раздражения. Рядом с ним стояли Чонгук и Чимин — они, судя по всему, как раз направлялись в туалет, когда Союн в них врезалась. — Союн? — Тэхён нахмурился. — Ты чего бежишь, как угорелая? — Кто-то за тобой гонится? — спросил Чонгук, вглядываясь в коридор за ее спиной. Союн подняла на них глаза. Ее зрачки были огромными, почти во всю радужку, и в фиолетовом свете клубных ламп это было заметно. Она тяжело дышала — не столько от бега, сколько от кокаина, который разгонял ее сердце до предела. Тэхён заметил. Конечно, он заметил. Он сам видел такие глаза в зеркале каждый гребаный день. Его взгляд скользнул по ее расширенным зрачкам. Его челюсть сжалась, но он ничего не сказал. Не сейчас. Не при Чонгуке. Союн не успела ответить. Из коридора, расталкивая людей, вылетела та самая девушка — без парика, в одной сетчатой шапочке, красная от ярости. Ее глаза метали молнии. Увидев Союн, она издала звук, похожий на боевой клич, и бросилась вперед. — Отдай парик, сука мелкая! Я тебе сейчас все твои белые патлы повыдергиваю! Она схватила Союн за волосы. Резко, грубо, со всей силы. Пальцы вцепились в платиновые пряди у самых корней и дернули. Боль была острой, обжигающей — Союн вскрикнула, но не от боли, а от ярости. Она извернулась в руках Тэхёна и вцепилась в обидчицу обеими руками. Ее длинные ногти — нарощенные, острые, покрытые черным лаком — вонзились в руку девушки, оставляя глубокие царапины. Та взвыла и дернула еще сильнее. Союн почувствовала, как несколько волосков с хрустом вырываются из кожи головы, но не разжала пальцы. Вместо этого она вцепилась второй рукой в воротник кофты противницы. — Сама ты сука! — прошипела она. — Иди парик свой подбери, уёбище! — Ах ты дрянь! — взревела девушка и дернула Союн на себя. Они сцепились, как два разъяренных зверя. Руки мелькали в воздухе, волосы трещали, ногти царапали кожу. Девушка была тяжелее и сильнее, но Союн была быстрее, злее, и кокаин в ее крови превращал каждое движение в молнию. Она извернулась и пнула противницу коленом в бедро. Та пошатнулась, но не отпустила — наоборот, ухватилась за майку Союн и потянула на себя. Ткань затрещала. — Эй! — Тэхён шагнул вперед. — Прекратите! Он попытался схватить Союн за плечи и оттащить, но она вырывалась, как дикая кошка. Ее тело извивалось, руки тянулись к обидчице. Чонгук в это время пытался отцепить пальцы другой девушки от волос сестры. Чимин стоял рядом, не зная, вмешаться или нет. Стоит ли вообще — драка двух разъяренных женщин была зрелищем, в которое лучше не лезть без подготовки. — Отпусти ее! — рявкнул Чонгук, хватая грузную девушку за запястья. — Отпусти, я сказал! — Она первая начала! — взвизгнула та. — Она мой парик спиздила! — И правильно сделала! — огрызнулась Союн, пытаясь дотянуться до ее лица ногтями. — Ты ломилась в дверь, пока я ссала! Может хотела подрочить мне? — Ах ты!.. Грузная девушка рванулась вперед с такой силой, что Чонгук едва удержал ее. Союн в ответ дернулась так, что Тэхён чуть не выпустил ее из рук. Он попытался перехватить ее покрепче, обхватить поперек туловища, но в пылу борьбы его рука соскользнула. И легла прямо на ее грудь. На секунду время замерло. Союн почувствовала его ладонь — горячую, большую, — через тонкую ткань белой майки. Она почувствовала, как его пальцы непроизвольно сжались — рефлекс, попытка удержать, — и по ее телу пробежала дрожь. Совсем не от холода. И не от страха. Тэхён замер. Он понял, к чему прикоснулся. Понял по мягкости, по тому, как ее тело отреагировало на его прикосновение — легкой, почти незаметной дрожью. Его лицо, обычно такое уверенное, такое циничное, на мгновение дрогнуло. Он убрал руку так быстро, как будто прикоснулся к раскаленному металлу. Союн повернула голову и посмотрела на него. Ее глаза, огромные и темные от расширенных зрачков, встретились с его глазами. И она улыбнулась. Легко, уголками губ. Как будто ничего не произошло. Как будто его рука на ее груди была самой естественной вещью в мире. Воспользовавшись заминкой, Чонгук наконец оттащил её соперницу на безопасное расстояние. Та продолжала вырываться и кричать. — Ты еще пожалеешь! — орала она, тыча пальцем в Союн. — Если я еще раз тебя увижу, ты отсюда без волос уйдешь! Я тебе их все повыдергиваю! По одному! Ты меня поняла, шлюха мелкая?! Союн тоже вырывалась — Тэхён все еще держал ее, хотя теперь его руки были осторожно, почти целомудренно сжаты на ее плечах, подальше от опасных зон. — Попробуй только, тварь! — крикнула Союн в ответ. Ее голос звенел от ярости. — Я тебе глаза выцарапаю! У меня ногти длинные, знаешь, как больно будет?! Ты без глаз останешься, а не я без волос! Она показала свои руки — длинные, острые ногти, покрытые черным лаком, некоторые с наклейками в виде маленьких черепов. Действительно опасное оружие в ближнем бою. Грузная девушка дернулась было снова, но Чонгук держал крепко. Он уже понял, что просто так эта дама не уйдет, и приготовился к долгому противостоянию. — Всё, всё! — сказал он примирительным тоном. — Успокойтесь обе. Это просто недоразумение. Союн, отдай ей парик. — Он на полу валяется, — огрызнулась Союн. — Пусть подберет. Но это не поможет, даже с париком она как чучело. — Союн! — рявкнул Чонгук. — Ладно, ладно, молчу. Девушка, видя, что перевес сил явно не на ее стороне — трое парней и одна бешеная девица с острыми ногтями, — вырвала свою руку из хватки Чонгука. Она подобрала с пола свой многострадальный парик, натянула его на голову — криво, кое-как, — и отступила на шаг. Потом еще на один. — Я тебя запомнила, — сказала она Союн. Ее голос дрожал от злости. — Мы еще встретимся. — Обязательно, — Союн послала ей воздушный поцелуй. — В следующий раз спросишь на баре — тебе покажут. Скажешь: «Где тут мелкая сучка с платиновыми волосами?» И тебе ответят: «Которая? Их тут много». Так что придется поискать. Противница сплюнула на пол и, бросив последний испепеляющий взгляд, скрылась в толпе. Повисла пауза. Чонгук тяжело дышал, поправляя растрепавшиеся волосы. Чимин выглядел так, будто посмотрел интересное, но несколько утомительное шоу. Тэхён всё еще держал Союн за плечи, хотя она уже не пыталась вырваться. — Что. Это. Было? — медленно, по слогам, произнес Чонгук. Союн повела плечами, стряхивая руки Тэхёна. Он отпустил ее — не сразу, с небольшой задержкой, как будто нехотя. Она поправила майку, которая слегка задралась во время драки, и откинула волосы назад. — Ничего особенного, — сказала она. — Просто небольшая женская разборка. Ты в женский туалет никогда не заходил? Там такое каждые выходные. — Ты в норме? — Чонгук шагнул ближе, вглядываясь. Союн потрогала кожу головы. Было больно, но не смертельно. Пара выдранных волосков — ерунда. Бывало и хуже. — Не бери в голову, Гуки. Я в порядке. — Она вдруг широко улыбнулась и хлопнула брата по плечу. — Спасибо, что спас меня, рыцарь. Ты был великолепен. Прямо как в старые добрые времена, когда ты отгонял от меня соседских мальчишек. — В старые добрые времена ты не воровала у людей парики, — проворчал Чонгук. — Я не воровала, я одолжила. Временно. — Она хихикнула. Кокаин всё еще бурлил в крови, и ее тело требовало движения. — Ладно, всё, я хочу танцевать. Музыка зовет. Вы что тут вообще делали, кстати? Чимин, который до сих пор молча наблюдал за происходящим, кашлянул и потер нос — жест, который говорил сам за себя. — В туалет шли, — сказал он. — По делам. Союн перевела взгляд с Чимина на Тэхёна, потом на Чонгука. Все трое выглядели... не то чтобы виновато. Скорее нетерпеливо. И она поняла. В туалет, значит. По делам. В туалет втроем, как раз после того, как она сама только что... Она усмехнулась. Усмешка вышла широкой, понимающей, абсолютно лишенной осуждения. — А, ну тогда идите, — она махнула рукой. — Не буду мешать. Дела сами себя не сделают. А я — на танцпол. Мне нужно сбросить энергию, иначе я сейчас взорвусь. Союн развернулась и, не дожидаясь ответа, нырнула в толпу. Ее платиновые волосы мелькнули в свете стробоскопов и растворились в море танцующих тел. Тэхён проводил ее взглядом. Его ладонь всё еще помнила ощущение — мягкость, податливость, тепло. Сквозь тонкую ткань майки. Без лифчика. Он сжал руку в кулак и сунул в карман. — Пошли, — коротко бросил он, поворачиваясь к остальным. Чонгук кивнул. Его лицо было озабоченным — он смотрел туда, где только что исчезла его сестра. — Думаете с ней будет всё в порядке? — С ней? — Тэхён усмехнулся. — Это остальным стоит бояться. И они направились в туалет. А Союн уже танцевала в самой гуще толпы, закрыв глаза и отдавшись музыке. Кокаин пел в ее крови, делая каждое движение плавным, точным, идеальным. Она чувствовала себя богиней. Она чувствовала себя живой. И где-то на краю сознания, как далекий бас, билась мысль: «Я все равно добьюсь его внимания. Сегодня. Чего бы это ни стоило».

***

Пошлая Молли - Буду твоим пёсиком

Чонгук зашел в туалет первым. Он быстро осмотрел помещение: три кабинки, две из которых были заняты, и лишь одна свободна. Двое парней у писсуаров, слишком пьяные, чтобы обращать внимание на что-то кроме собственного отражения в кафеле. Безопасно. — Чисто, — бросил он через плечо. — Третья кабинка. Чимин кивнул и прошел внутрь, сразу направляясь к раковине — мыть руки. Тэхён вошел последним. Закрыл за собой дверь в туалет, и музыка из зала стала глуше, отдаленнее — только бас всё еще вибрировал в стенах, как сердцебиение огромного зверя. Он огляделся. Те же стены, тот же запах, то же чувство дежавю. Сколько раз он уже стоял в таких вот туалетах — в «Подвале», в «Черной Дыре», в десятках других клубов, чьи названия сливались в один бесконечный неоновый шум? Сколько дорожек он уже втянул за эти годы — сотню? Тысячу? Он не считал. Это не имело значения. — Давай, Тэ, — Чимин протянул ему свернутую купюру. — Ты первый. Пока эти двое не вышли и не начали пялиться. Тэхён не взял купюру, у него свой инструмент. Он направился к третьей кабинке — той самой, что была свободна. Чонгук встал у двери, делая вид, что моет руки, а на самом деле прикрывая вход от случайных посетителей. Отработанная схема. Кабинка внутри была точно такой же, как та, в которой пять минут назад сидела Союн. Те же исписанные стены, тот же запах хлорки. Тэхён опустил крышку унитаза, сел. Достал из внутреннего кармана куртки маленький пакетик. Он высыпал немного порошка на тыльную сторону ладони. Порошок лег неровной горкой. Он разровнял его ребром банковской карты, разделил на две аккуратные дорожки. Одна для левой ноздри, одна для правой. Он никогда не жадничал. Поднес к правой ноздре свою черную трубочку. Зажал левую. Вдох. Холод. Онемение. Химическая горечь на задней стенке горла. Знакомый ритуал, знакомые ощущения. Он дал первой дорожке разойтись по слизистой, чувствуя, как мир снова обретает ту самую кристальную резкость. Затем вторая. Еще вдох. Еще холод. Еще онемение. Он откинул голову назад, прикрыл глаза. Сердце забилось быстрее — кокаин накладывался на остатки предыдущей дозы, и эффект был сильнее, ярче, острее. Кровь запела в венах. Мысли, которые до этого были вязкими и медленными, вдруг стали быстрыми, четкими, как лазерный луч. И все они были о ней. Тэхён не хотел о ней думать. Он пытался думать о чем угодно другом — о концерте, о сет-листе на следующую неделю, о том, что надо бы починить усилитель, — но мысли, как вода, всегда находили одну и ту же трещину. Союн. Чон Союн. Сестра его лучшего друга. Шестнадцать лет. Платиновые волосы. Дерзкие глаза. Язык, упирающийся в щеку. Он помнил ее другой. Маленькой. Шумной. Надоедливой. Она вечно крутилась рядом, когда они с Чонгуком репетировали в гараже. Родители Чонгука тогда только купили этот дом в пригороде Пусана — двухэтажный, с просторным гаражом, который они переоборудовали под репетиционную точку. Тэхён приходил туда почти каждый день после школы. Они с Чонгуком только начинали играть вместе, только нащупывали свой звук, и каждый час, проведенный с инструментами, был на вес золота. И каждый раз, когда они начинали играть, она появлялась. Как по волшебству. Маленькая девчонка с хвостиками и брекетами, которая просачивалась сквозь щели, как вода. Она садилась на старый ящик в углу и слушала. А потом начинала болтать — без умолку, бесконечно, как заведенная игрушка. «Оппа, а вы когда станете знаменитыми, вы возьмете меня на концерт?» «Оппа, а ты умеешь играть песни из „Аладдина“? Спой! Ну спой!» «Оппа, а почему ты всегда такой хмурый? У тебя лицо как у зомби!» Чонгук тогда злился. Он кричал на нее, выгонял, угрожал рассказать родителям, хотя это была пустая угроза — родителям было плевать. Но она все равно возвращалась. Как комар, который находит единственную щель в москитной сетке. Тэхён ее тогда не замечал. Она была просто помехой, фоновым шумом, частью пейзажа. Младшая сестра друга — что с нее взять? Он не обращал на нее внимания, отмахивался, как от назойливой мухи. Иногда, в редкие моменты, когда она замолкала и просто слушала, он ловил на себе ее взгляд — странный, слишком пристальный для ребенка, — но не придавал этому значения. Ей было одиннадцать. Ему — семнадцать. Какое значение мог иметь взгляд одиннадцатилетней девчонки? А теперь... Теперь Союн шестнадцать. И она смотрит на него так, что у него пересыхает во рту. И она не просто смотрит — она действует. Ее язык, упирающийся в щеку. Ее шепот у его уха: «Спорим на отсос». Ее тело, прижатое к нему в такси. Ее соски, просвечивающие сквозь тонкую белую майку. Он снова увидел это перед глазами — как она стояла в дверях гримерки. Расстегнутый серый батник. Белая майка, мокрая от пота, прилипшая к телу. Только ее тело, худое, угловатое, с почти плоской грудью и острыми ключицами. И эти соски — твердые, темные, проступающие сквозь ткань. Тэхён застонал сквозь зубы. Член в джинсах стал твердым — слишком твердым, болезненно твердым. От кокаина кровь бежала быстрее, и эрекция наступала быстрее и была сильнее, чем обычно. Он чувствовал, как джинсы становятся тесными в паху, и это было мучительно. Он не мог выйти из кабинки в таком состоянии, но и не мог думать ни о чем другом. Он попытался отвлечься. Подумать о чем-то другом. О ком-то другом. Любая девушка в этом клубе — высокая, с большой грудью, взрослая, доступная. Он может подойти к любой. Заговорить. Улыбнуться той самой улыбкой, от которой у фанаток подкашиваются ноги. И через полчаса она уже будет с ним в такси, а еще через час — в его постели. Это было просто. Это всегда было просто. Но мысли возвращались к платиновым волосам. К острым коленкам. К серебряной штанге на языке. Он вспомнил, как она сидела в такси, зажатая между ним и Чонгуком, и ее бедро прижималось к его бедру. Он чувствовал жар ее тела сквозь джинсы. Чувствовал, как Союн нарочно — он был уверен, что нарочно, — прижимается ближе. И он ничего не сделал. Просто сидел, глядя в окно, и считал про себя уличные фонари. А потом — его рука на ее груди. Случайно. Он правда не хотел. Он пытался ее удержать, и рука соскользнула. Но он помнил ощущение. Помнил мягкость. Помнил, как ее тело отреагировало на его прикосновение — легкая дрожь, почти незаметная, но он почувствовал. И она не отстранилась. Не закричала. Не ударила его. Она просто посмотрела на него — и улыбнулась. Черт. Черт, черт, черт. Он ударил кулаком по стене кабинки. Звук получился глухим. Стало немного легче. Но эрекция не проходила. Ему нужно было отвлечься. Срочно. Найти кого-то другого. Взрослую девушку с большой грудью и без платиновых волос. Ту, которая не является сестрой его лучшего друга. Ту, с которой не будет никаких проблем. Он отдышался, поправил джинсы, пригладил волосы и открыл дверь кабинки. Чонгук и Чимин ждали его у раковин. Чонгук уже закончил со своей дозой — он всегда управлялся быстрее всех — и теперь проверял телефон. Чимин только что вышел из соседней кабинки и вытирал руки бумажным полотенцем, тщательно, каждый палец по отдельности. Увидев Тэхёна, Чимин улыбнулся. — Ну что, оклемался? А то ты был какой-то дерганый. Все нормально? — Нормально, — коротко ответил Тэхён. Его голос звучал глухо. Он подошел к раковине, включил холодную воду и плеснул в лицо. Ледяные капли потекли по шее, за воротник. Стало немного легче. Немного. — Я тут подумал, — сказал Чонгук, убирая телефон в карман. — Прежде чем по телам идти, может, выпьем? По-нормальному. Возьмем бутылку на столик, посидим, как люди. А то мы уже долго в клубе, а даже не присели ни разу. — И то верно, — согласился Чимин. — А то разбежимся по танцполу и потеряемся. Лучше сначала за столик. Выпьем, осмотримся, прицелимся. А потом уже — на охоту. Тэхён вытер лицо бумажным полотенцем и бросил его в урну. — Ладно, — сказал он. — Сначала выпьем. А потом по телам. Им нужно было отвлечься. И выпивка была первым шагом. Они вышли из туалета. Чонгук, который уже слегка нервничал, но рванул вперед — не к бару, а в сторону танцпола. — Я сейчас, — бросил он через плечо. Тэхён и Чимин переглянулись. — Куда он? — спросил Тэхён, хотя уже знал ответ. — За Союн, — подтвердил Чимин. — Хочет, чтобы она с нами за столик села. Он переживает. Она все-таки его младшая сестра. Тэхён промолчал. Он прислонился плечом к стене и стал смотреть, как Чонгук пробирается через толпу. Танцпол был полон — десятки тел двигались в такт музыке, подсвеченные стробоскопами и неоновыми лучами. Союн была в самой гуще. Ее платиновые волосы, мокрые от пота, развевались, когда она двигалась. Она танцевала, закрыв глаза, полностью отдавшись ритму, и Тэхён на мгновение залюбовался. Ее движения были плавными, текучими, как вода. Она не танцевала как шлюха — не виляла бедрами слишком откровенно, не терлась о незнакомых парней. Она танцевала как человек, который любит музыку. Который чувствует ее телом. Чонгук подошел к ней и тронул за плечо. Она открыла глаза. Тэхён увидел, как ее губы сложились в недовольную гримасу — она явно не хотела, чтобы ее прерывали. Чонгук что-то говорил, наклонившись к ее уху. Союн качала головой. Он говорил снова, более настойчиво. Она закатила глаза, но не сдвинулась с места. Потом Чонгук психанул. Это было видно по его лицу — по тому, как сжались челюсти и сузились глаза. Он схватил Союн за руку — не грубо, но крепко — и потянул за собой. Она попыталась вырваться, но Чонгук держал мертвой хваткой. Он буквально волок ее через танцпол, как нашкодившего ребенка, и что-то выговаривал на ходу. Союн, поняв, что сопротивление бесполезно, перестала вырываться и просто шла за ним с выражением оскорбленного достоинства на лице. — Ну вот, — прокомментировал Чимин с усмешкой. — Семейная сцена. Трогательно. Пойдем. Они направились в вип-зону. Это было не совсем вип — так, несколько диванчиков, отгороженных от основного зала бархатными канатами, — но здесь было тише и можно было сидеть. Хосок и Юнги уже обосновались там: Хосок развалился на одном диванчике, закинув ногу на ногу, и что-то оживленно рассказывал; Юнги сидел на другом, посередине, и смотрел в свой телефон с выражением вселенской скуки. Перед ними на низком столике уже стояла бутылка виски и несколько стаканов. — О, а вот и наши! — Хосок помахал рукой, увидев приближающихся Чимина и Тэхёна. — А где Чонгук? — Пошел сестру забирать, — ответил Чимин, плюхаясь на диванчик рядом с Хосоком. — Сейчас притащит. Она там устроила танцевальную революцию, а ему, видимо, не понравилось. Юнги оторвался от телефона и поднял бровь. — Союн ещё тут? — Да, — ответил Чимин. — Она забавная. Устроила драку в женском туалете, украла у кого-то парик. По-моему, отличная девчонка. — Драку? — Хосок оживился. — Я пропустил драку? Почему меня не позвали? — Потому что ты был здесь и что-то рассказывал Юнги, — ответил Чимин. — Не переживай, там было не очень зрелищно. Так, женская потасовка. Но она храбрая, это точно. Тэхён слушал их вполуха. Он смотрел в сторону танцпола, откуда уже возвращался Чонгук, всё еще держа Союн за руку. Она шла за ним с видом пленницы, которую ведут на казнь. Но в ее глазах — Тэхён видел это даже на расстоянии — плясали бесенята. Она не была сломлена. Она просто ждала подходящего момента. Они подошли к столику. Чонгук отпустил руку сестры и указал ей на диван. — Сядь. Выпей воды. Отдохни. — Я не устала, — огрызнулась Союн, но села. Она выбрала место на краю дивана, рядом с Хосоком. Тот немедленно подвинулся, освобождая ей пространство, и широко улыбнулся. — Союн-и! Я слышал, ты там кого-то побила? Рассказывай! Я хочу все детали! — Не побила, — она взяла со стола чей-то стакан и понюхала. — Просто поставила на место. Она первая начала. — Она ломилась, а ты спиздила её парик, — уточнил Чимин. — Это разные вещи. — Технически — да, — согласилась Союн и сделала глоток из стакана. Виски. Хороший. Она даже не поморщилась. Чонгук сел на диван напротив, рядом с Юнги — посередине, так что между ним и Тэхёном оставалось место. Он потянулся за бутылкой и налил себе щедрую порцию. Его руки всё еще слегка дрожали — то ли от кокаина, то ли от нервов. Тэхён подошелк диванам последним. Места оставалось мало — только с краю, на том же диванчике, что и Чонгук, но с другой стороны Юнги, который сидел как каменное изваяние и не собирался двигаться. Тэхён сел, стараясь не смотреть на Союн. Но его место было прямо напротив нее. Он оказался в ловушке. Два диванчика стояли друг напротив друга через столик. Расстояние было небольшим — меньше метра. Союн подняла на него глаза. Всего на мгновение. Но он успел заметить этот взгляд — оценивающий, изучающий, как будто она прикидывала расстояние между ними и решала какую-то задачку в уме. Ее губы тронула легкая усмешка. — Ну что, — сказал Хосок, поднимая стакан, — за ахуенный концерт? Мы сегодня были хороши. Я до сих пор на адреналине. — Ты всегда на адреналине, — заметил Юнги, не отрываясь от телефона. — Даже когда спишь. — Ты не видел, как я сплю. Но да, может, я и во сне танцую! — Это называется лунатизм, — сказал Чимин. — Иди проверься. Парни засмеялись. Даже Юнги позволил себе уголок губ дернуть вверх. Союн потягивала свой коктейль и делала вид, что думает о чем-то своем. Но Тэхён заметил, что она сняла кеды — они валялись на полу под столиком, два старых, разрисованных маркером кеда с разноцветными шнурками. Она сидела, подобрав ноги на диван. Ее колени — острые, бледные, с парой синяков — были обращены к нему. И Тэхён, вопреки своей воле, засмотрелся на них. У нее были красивые колени. Странная мысль, но она пришла ему в голову и застряла там. Острые, изящные, с тонкой кожей, под которой угадывались косточки. И эти синяки — фиолетовые, с желтоватым ореолом по краям, — делали их еще более реальными, более живыми. Он перевел взгляд выше. Бедра, обтянутые рваными колготками. Короткие шорты, задравшиеся еще выше, когда она поджала ноги. Полоска бледной кожи на животе между краем шорт и началом колготок. Он отвел взгляд. Сжал челюсти. Уставился в свой стакан. Союн заметила его взгляд. Конечно, она заметила. Она всё замечала. Её губы изогнулись в хищной ухмылке. Она поняла: Тэхён смотрел на её колени. Он не смог удержаться. Его взгляд скользнул по её бледной коже, по острым косточкам, по синякам — и задержался дольше, чем следовало. А значит — она на правильном пути. Она только что получила подтверждение: он хочет её. Может быть, он сам ещё не до конца это осознал, но его глаза сказали ей всё, что нужно. Она опустила ноги с дивана. Медленно, плавно, как будто просто меняла позу. Поставила ступни на пол — узкие, с накрашенными черным лаком ногтями. Потянулась за своим коктейлем. Сделала глоток — виски с колой обжёг горло приятным теплом. И снова приняла отстранённый вид, глядя куда-то в сторону брата, который как раз что-то оживлённо рассказывал про их концертную программу. Чонгук что-то говорил — Тэхён не слушал. Он смотрел в свой стакан и пытался унять сердцебиение, которое снова участилось. Кокаин всё ещё бурлил в крови, делая каждое ощущение острым, каждое прикосновение — усиленным в десять раз. Виски, который он выпил, тёплой волной разлился по телу, смывая остатки самоконтроля. Он чувствовал себя оголённым нервом, натянутым до предела. И где-то на границе сознания билась мысль: «Она что-то задумала.» И тут он почувствовал прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. Как будто перышко провели по его щиколотке. Он вздрогнул, но не подал виду. Подумал — показалось. Мало ли кто мог задеть его ногой под столом? Хосок вечно дрыгается, Юнги вечно тянется. Случайность. Просто случайность. Прикосновение повторилось. На этот раз выше — по голени. Медленно, изучающе, словно слепая змея ползла по его ноге, пробуя кожу на вкус. Тэхён почувствовал прохладу её кожи даже сквозь ткань джинсов и её колготок — у неё были холодные ступни, странно холодные для такого душного клуба. Этот температурный контраст — жар его тела и прохлада её кожи — заставил его нервные окончания вспыхнуть. Каждая клеточка тела вдруг стала обострённо чувствительной. Он понял: это нога Союн. Она поднималась выше. По икре — медленно, дразняще, останавливаясь на секунду, чтобы пощекотать чувствительную кожу под коленом. У Тэхёна перехватило дыхание. Затем выше — по внутренней стороне бедра, туда, где кожа была особенно чувствительной даже через джинсы. Её большой палец рисовал маленькие круги на ткани, и каждое движение отдавалось в его теле волной мурашек, бегущих от бедра вверх, к животу, к груди. Тэхён поднял взгляд. Союн сидела с абсолютно невозмутимым лицом и слушала что-то, что говорил ей Чонгук. Она даже кивала — да, оппа, конечно, оппа, — а в это время её ступня путешествовала по его ноге с уверенностью опытной искусительницы. Она даже не смотрела на него. Весь её вид говорил: «Я просто сижу и слушаю брата. Ничего особенного не происходит. Я примерная девочка». — ...я серьёзно, Союн, — говорил Чонгук, наклонившись к ней и понизив голос, чтобы остальные не слышали его братских нотаций, — если ты ещё раз устроишь драку в клубе, я лично посажу тебя в такси и отправлю обратно в Пусан. Ты меня поняла? — Конечно, Гуки, — ответила она сладким, как патока, голосом. — Я буду паинькой. Обещаю. Сама кротость. Само послушание. И в этот момент её правая ступня достигла цели. Её пальцы — прохладные, твёрдые, невероятно ловкие — коснулись его паха. Тэхён замер. Его дыхание перехватило. Весь воздух в лёгких вдруг стал густым и горячим. Её большой палец, прохладный даже сквозь плотную ткань, нащупал контур его члена — ещё не полностью твёрдого, но уже наливающегося кровью, уже реагирующего на неё. Она провела пальцами вдоль всей длины — от основания до головки, — нежно, почти вопросительно, как будто спрашивая разрешения. Как будто ей нужно было его разрешение. Тело ответило за него. Член дернулся, наливаясь кровью стремительно, болезненно, неудержимо. Он почувствовал, как ткань джинсов натягивается, становится тесной, как молния впивается в плоть. Его пах горел. Казалось, что ширинка сейчас лопнет под напором эрекции. Он никогда не был таким твёрдым. Никогда. Даже в те ночи, когда они после концертов снимали самых горячих фанаток, он не возбуждался так быстро и так сильно. Союн не могла не почувствовать этого. Её правая ступня, лежащая на его паху, ощущала каждую деталь — как он твердеет под её прикосновением, как наливается жаром, как пульсирует в такт сердцу. Она почувствовала, как член дёрнулся под пальцами, и на мгновение её губы изогнулись в микроскопической усмешке — такой быстрой, что никто, кроме Тэхёна, не заметил бы. Она продолжила. Теперь её правая ступня лежала прямо на его эрекции — полностью, всей поверхностью. Она не давила сильно, нет. Она просто лежала там, уже тёплая и её присутствия было достаточно, чтобы сводить с ума Тэхёна. А потом её пальцы начали двигаться. Медленно, лениво, как будто она перебирала клавиши невидимого пианино. Каждое прикосновение отдавалось в его теле электрическим разрядом. Она обвела большим пальцем головку — он почувствовал это даже сквозь ткань, этот нежный, дразнящий жест, — и бедра непроизвольно подались вперёд. Он хотел большего. Он ненавидел себя за это каждой клеткой своего существа, но хотел большего. Хотел, чтобы она сжала сильнее. Хотел, чтобы она расстегнула молнию. Хотел почувствовать её прохладную кожу на своей горячей плоти. Союн убрала правую ногу — всего на секунду, — и Тэхён чуть не застонал от потери контакта. Но она не остановилась. Просто сменила тактику. Теперь её правая ступня снова поднялась по его бедру, но не остановилась на паху, а пошла дальше — по поясу джинсов. Она дразнила, играла, заставляла его тело дрожать от предвкушения. Тэхён больше не мог это терпеть. Он опустил руку под стол и поймал её правую ногу. Пальцы сомкнулись вокруг её лодыжки — тонкой, изящной, с выступающей косточкой. Он сжал крепко, может быть, даже слишком крепко — на бледной коже наверняка останутся следы. Он остановил движение. Остановил эту пытку. Но он не убрал её ногу. Почему он не убрал её ногу? Потому что его пальцы, сжимавшие её лодыжку, чувствовали, какая она маленькая, какая хрупкая, какая изящная. Он мог бы сломать её одной рукой — и от этой мысли его член стал ещё тверже. Большой палец, сам по себе, начал поглаживать нежную кожу на подъёме её стопы — там, где проступали голубые венки, где кожа была тонкой, почти прозрачной, где каждое прикосновение должно было отдаваться в её теле так же остро, как её прикосновения отдавались в его. Тело предало его разум, и он больше не мог притворяться, что не хочет её. Союн на секунду замерла. Он держал её правую ногу в своей руке — крепко, властно, — и она не могла больше двигать ею. Но она не запаниковала. Даже не попыталась вырваться. Вместо этого она медленно повернула голову и посмотрела прямо на Тэхёна. Их взгляды встретились. В её глазах он увидел всё. Возбуждение — тёмное, влажное, плещущееся на дне расширенных зрачков. Её зрачки были огромными, почти во всю радужку, и в них отражался фиолетовый свет клубных ламп. Триумф — она победила, она знала это, она видела, как он сжимает её лодыжку вместо того, чтобы оттолкнуть, как большой палец гладит её подъём. Вызов — «Ну же, попробуй остановить меня. Попробуй сказать, что тебе это не нравится. Попробуй — и мы оба будем знать, что ты лжёшь». И ещё что-то — что-то более глубокое, более личное, более опасное. Голод. Она хотела его — не как кумира, не как старшего друга брата, не как объект подростковой влюблённости. Она хотела его как мужчину. Хотела его тело, его руки, его член — так же откровенно и просто, как взрослая женщина хочет взрослого мужчину. Союн не разорвала зрительный контакт. Она смотрела ему прямо в глаза, когда сделала следующее движение. Подняла левую ногу. Медленно, плавно, как поднимается из воды рука утопленницы в старом хорроре. Её левая ступня — такая же узкая, с таким же чёрным лаком на ногтях — коснулась его левой щиколотки. И начала подниматься. По голени. По икре. По колену. Выше, выше, выше — к внутренней стороне бедра. Тэхён не мог дышать. Его рука всё ещё сжимала её правую ступню, удерживая на месте, но он не мог поймать и левую — у него было только две руки, и одна из них всё ещё лежала на столе, судорожно вцепившись в стакан с виски. Он сам загнал себя в ловушку. Он думал, что обезвредил опасность, а она просто использовала это против него. Чёртова девчонка. Чёртова гениальная, расчётливая, опасная девчонка. Её левая ступня достигла его паха и легла прямо на его эрекцию. Туда, где член уже был твердым, как камень, и упирался в ширинку, требуя выхода. Она не колебалась ни секунды. Пальцы коснулись ствола — насколько это было возможно сквозь плотную ткань джинсов — и начали двигаться. Это была уже не игра. Это была дрочка. Настоящая, полноценная, мучительно медленная дрочка ногой сквозь джинсы. Она начала скользить вверх-вниз. Медленно. Томительно медленно. Каждое движение длилось вечность. Её пальцы скользили вверх, к головке, задерживались там, массируя чувствительную точку круговыми движениями, и снова опускались вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Тэхён почувствовал, как по телу прокатывается волна жара. От паха вверх — к животу, к солнечному сплетению, к горлу. Ему стало трудно дышать. Воздух в лёгких стал густым, горячим, как будто он вдыхал пар. Каждый мускул тела был напряжён до предела. Он вцепился свободной рукой — той, что держала до этого стакан, — в край дивана так, что костяшки побелели. Другой рукой он всё ещё сжимал её правую ступню, но теперь его хватка была не останавливающей, а почти... ласкающей. Его большой палец гладил подъём в такт её движениям. Он уже не пытался её остановить. Он просто держался за неё, как утопающий держится за соломинку. Союн продолжала смотреть на него. Глаза горели. Губы были приоткрыты — он видел, как кончик языка касается верхней губы, и серебряная штанга влажно блестит в фиолетовом свете. Она часто дышала — грудь под тонкой майкой поднималась и опускалась быстрее, чем следовало бы, и он видел, как соски, всё ещё твёрдые, трутся о ткань. Она тоже возбуждалась от этого — от своей власти над ним, от его беспомощности, от того, что она делала это прямо на глазах у своего брата и его друзей. Опасность заводила её не меньше, чем его. — ...и поэтому, мне кажется, нам стоит попробовать новый подход к аранжировкам в «Velvet Rope», — донесся до него голос Хосока. — Сделать вступление длиннее, добавить басовую партию. Юнги, ты что думаешь? — Я думаю, что ты слишком много говоришь, — ответил Юнги, не отрываясь от телефона. — Но в целом — да. Длиннее вступление — больше времени, чтобы зал раскачать. — Чимин? — Я за, — Чимин потянулся за бутылкой и налил себе ещё виски. — Но только если мы не будем трогать мою партию. Она и так идеальна. Я над ней месяц работал. Они не знали. Никто не знал. Они сидели за этим же столиком, в метре от происходящего, и обсуждали музыку, пили виски и смеялись, пока эта девчонка дрочила Тэхёну ступнёй под столом. Пока его дыхание становилось всё более частым и хриплым. Пока его зрачки расширялись не только от кокаина. Пока его член пульсировал под её пальцами, и капля смазки уже просочилась сквозь ткань боксеров, оставляя влажное пятно на джинсах. Эта мысль — опасность, запретность, абсолютная греховность происходящего — ударила Тэхёну в голову сильнее любого наркотика. Он представил, как это выглядит со стороны: его рука, сжимающая её правую ступню; её левая ступня, скользящая по его члену; их глаза, встретившиеся над столом, полные тёмного, влажного желания. Если бы кто-то сейчас заглянул под стол — всего на секунду, — всё бы рухнуло. Чонгук убил бы его. Но Тэхён не остановил её. Он не мог. Её левая ступня двигалась всё быстрее, всё увереннее. Союн нашла идеальный ритм — не слишком быстрый, чтобы он не кончил сразу, но достаточный, чтобы держать его на грани, на самом краю. Пальцы сжимались вокруг ствола, её пятка тёрлась о головку, подъём скользил вдоль всей длины, создавая трение, от которого у него темнело в глазах. Союн доводила его до оргазма ногой. Шестнадцатилетняя сестра его лучшего друга доводила его до оргазма ногой, сидя напротив за столиком и делая вид, что потягивает коктейль и слушает брата. Тэхён чувствовал, как напряжение в паху нарастает. Это было похоже на прилив — медленный, неумолимый, поднимающийся откуда-то из глубины. Его яйца сжались в тугой комок. Мышцы живота напряглись. Дыхание стало поверхностным, частым. Он был на грани. Ещё немного — ещё несколько движений её прохладной ступни, ещё несколько круговых движений её большого пальца вокруг головки — и он кончит. Прямо здесь. Прямо сейчас. В джинсы. От её ноги. Он представил это — и от одной мысли бросило в жар. Как он дернется под столом, как по телу пробежит судорога наслаждения, как сперма ударит из него горячей, пульсирующей струёй, пропитывая ткань боксеров и джинсов. Как она это почувствует — своей левой ступнёй, — ощутит пульсацию его члена, жар его семени. Как её ухмылка станет ещё шире, ещё более торжествующей. Нет. Тэхён резко вскочил с дивана. Движение было таким внезапным и таким отчаянным, что Юнги, сидевший рядом, вздрогнул и чуть не выронил телефон. Стакан на столе покачнулся, виски выплеснулся через край, и Хосок едва успел подхватить его. — Эй! — воскликнул Хосок. — Ты чего, Тэ? — Ты куда? — спросил Чонгук, отрываясь от разговора. Его лицо было удивлённым и слегка встревоженным — он не заметил ничего. Совсем ничего. — На танцпол, — голос Тэхёна прозвучал хрипло, сдавленно, как будто он только что пробежал стометровку с грузом на плечах. — Мне нужно... размяться. — Ты в порядке? — Чимин нахмурился, вглядываясь в его лицо. — Ты красный какой-то. И дышишь странно. И глаза у тебя... Тэ, ты точно в порядке? — В полном, — отрезал Тэхён. — Просто душно. Он не стал ждать новых вопросов. Развернулся и быстро, почти бегом направился к танцполу. Джинсы всё ещё были тесными в паху — до боли, до звёзд перед глазами. Эрекция не проходила — наоборот, казалось, стала ещё твёрже от резкого движения. Сердце колотилось как бешеное, ударяясь о рёбра с такой силой, что он чувствовал пульс в горле. Мысли были в полном хаосе — стыд, возбуждение, страх пополам с желанием вернуться и позволить Союн закончить начатое. Тэхён чувствовал себя подростком, которого застукали за онанизмом — униженным, разоблачённым, но всё ещё возбуждённым. Он чувствовал себя предателем — Чонгук доверил ему присматривать за сестрой, а он... а она... Он чувствовал себя животным, которое не может контролировать свои инстинкты. Союн проводила его взглядом. Ухмылка стала ещё шире — теперь она была откровенно торжествующей. Она медленно, очень медленно опустила левую ногу на пол, туда, где стояли её кеды. Правая ступня всё ещё помнила хватку его пальцев — крепкую, властную, отчаянную. А левая всё ещё помнила ощущение его твердости, его жара, его пульсации. Она чувствовала, как влажное пятно на его джинсах коснулось кожи — ещё одно доказательство того, что она победила. Она взяла свой коктейль. Сделала долгий, медленный глоток. И улыбнулась в стакан. — Что это с ним? — спросил Хосок, ни к кому конкретно не обращаясь. — Он какой-то дерганый весь вечер. Может, перебрал? — Может, перебрал, — пожал плечами Чимин. — Или наоборот — недобрал. С него станется. — Или и то, и другое, — тихо сказала Союн. Она поставила стакан на стол и облизала губы. А Тэхён стоял в самом центре танцпола, закрыв глаза, и пытался дать басам захватить себя. Музыка была громкой, ритмичной, бездушной — идеальный белый шум, в котором можно утонуть. Тела вокруг него двигались, толкались, потели. Девушки бросали на него взгляды — высокий, красивый, с татуировками и пирсингом, — но он не замечал их. Они были просто силуэтами, просто фоном, просто массой. Он думал только о ней. О её правой ступне в его руке. О её левой ступне на его члене. О глазах, полных тёмного, влажного голода. О том, как близко он был к тому, чтобы кончить. О том, что она наверняка сейчас смотрит на него и ухмыляется. Он обречен. Он это знал.

***

tate mcrae - greedy

Тэхён стоял в самой гуще танцпола и не двигался. Вокруг него танцевали десятки людей. Они извивались, прижимались друг к другу, вскидывали руки, закрывали глаза и отдавались ритму. Кто-то танцевал хорошо — плавно, текуче, профессионально. Кто-то просто дергался в такт, не попадая в бит. Кто-то уже был настолько пьян, что его движения напоминали скорее борьбу с гравитацией, чем танец. Девушки в коротких платьях и парни в черных футболках, студенты и молодые офисные работники, завсегдатаи и случайные гости — все они сливались в одну безликую массу, подсвеченную неоном. А Тэхён стоял. Как скала в бушующем море. Как единственная неподвижная точка в хаосе движения. Кокаин всё еще бурлил в крови, но он к нему привык. За годы выступлений, вечеринок и бессонных ночей его организм выработал толерантность — ту самую, когда наркотик уже не взрывает реальность, а просто держит тебя на плаву, не давая упасть. Он чувствовал его — холодную ясность в голове, легкое онемение в деснах, учащенное сердцебиение, — но это было привычно. Как утренний кофе. Как сигарета после еды. Часть рутины. А вот возбуждение, которое не проходило — к этому он привыкнуть не мог. Член всё еще был твердым. Не так болезненно, как пять минут назад, когда ступня Союн скользила по его паху, но достаточно, чтобы он чувствовал его каждой клеткой. Достаточно, чтобы джинсы всё еще были тесными. Достаточно, чтобы каждая проходящая мимо девушка — любая, даже самая заурядная — привлекала его внимание не как женщина, а как потенциальное решение проблемы. Ему нужно было снять кого-то. Срочно. Не для удовольствия — для спасения. Потому что если он не найдет кого-то прямо сейчас, если не отвлечется на чье-то доступное, безопасное тело, он сделает то, чего нельзя делать. Он вернется к столику. Сядет напротив нее. И на этот раз не остановится. Тэхён обвел взглядом танцпол. Он смотрел на девушек — на всех по очереди, как снайпер, выбирающий цель. Вон та, в красном платье. Высокая, стройная, с длинными черными волосами. Танцует красиво, но слишком старательно — видно, что работает на публику. Скучная. Ему не нужна та, что хочет, чтобы на нее смотрели. Ему нужна та, что сама умеет смотреть. Вон та, с короткой стрижкой и в кожаных штанах. Танцует с парнем — они трутся друг о друга в откровенном, почти непристойном танце. Занята. Не вариант. Блондинка с бокалом в руке. Вообще не танцует — просто стоит и качается в такт, глядя в телефон. Слишком трезвая. Слишком скучная. Ему нужна та, что пришла сюда за тем же, за чем и он. Вон та... Он замер. У барной стойки, в нескольких метрах от танцпола, стояла девушка. Рыжие волосы — яркие, почти медные, собранные в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались завитки. Короткое черное платье, обтягивающее фигуру так плотно, что были видны очертания кружевного белья под тканью. Большая грудь — настоящая, не силикон, — которая соблазнительно колыхалась, когда она смеялась над чем-то, что говорил бармен. Туфли на высоком каблуке. Красная помада. Взрослая. Лет двадцать пять, может, больше. Опытная. Доступная. Она была красивой. По-настоящему красивой — той красотой, которая не требует фильтров и правильного освещения. У нее лицо женщины, которая знает, чего хочет, и привыкла это получать. Она не похожа на фанатку, не похожа на случайную посетительницу. Она похожа на решение. Тэхён смотрел. Долго. Пристально. Взгляд хищника, выбирающего добычу. И она его заметила. Рыжая девушка повернула голову — медленно, как будто почувствовала его взгляд кожей. Их глаза встретились. Она окинула его оценивающим взглядом — от темных волос, падающих на плечи, до проколотой брови, от татуировок, выглядывающих из-под ворота футболки, до бедер в узких черных джинсах. Она увидела достаточно. Ее губы, накрашенные красной помадой, изогнулись в улыбке — не застенчивой, не смущенной, а откровенно заинтересованной. Она подняла свой бокал и слегка качнула им в его сторону — молчаливый тост, молчаливое приглашение. «Я тебя вижу. Ты мне нравишься. Подойди». Тэхён сделал шаг вперед. И еще один. Его тело наконец-то знало, что делать. Двигаться к ней. Заговорить. Улыбнуться той самой улыбкой, от которой у фанаток подкашивались ноги. Предложить выпить. Через пятнадцать минут они уже будут в такси, а через час — в его постели. Она была идеальным вариантом. Красивая. Взрослая. Доступная. Не сестра Чонгука. Он сделал третий шаг. И тут кто-то прижался к нему сзади. Тело — стройное, горячее, неожиданно знакомое — прильнуло к его спине. Тонкие руки обвили торс, легли на грудь, скользнули под футболку и коснулись голой кожи. Прикосновение было собственническим, требовательным, как будто его пометили. Как будто на него заявили права. Он почувствовал тепло ее ладоней на своей груди, почувствовал, как ее пальцы слегка царапают кожу — ногти, те самые, длинные, с черным лаком. Он почувствовал дыхание на своей шее — горячее, частое, пахнущее виски и чем-то сладким. Он почувствовал, как ее грудь прижимается к его спине. А потом Тэхён услышал голос. Прямо возле уха. Низкий шепот, который перекрывал даже грохот музыки — потому что был ближе, интимнее, важнее. — Разве она лучше меня? Тэхён закрыл глаза. Его сердце, которое только начало успокаиваться, снова понеслось вскачь. Он узнал этот голос. Конечно, он узнал. Он слышал его весь вечер — в гримерке, в такси, за столиком. Он больше никогда не смог бы его не узнать. Союн. Он не оборачивался. Не мог. Если бы обернулся и увидел ее лицо — эти темные глаза, эти приоткрытые губы, эту серебряную штангу на языке, — он бы пропал окончательно. — Союн, — сказал Тэхён. Его голос прозвучал глухо, напряженно. — Что ты делаешь? — Стою, — ответила она. Ее губы почти касались его уха. Дыхание щекотало кожу. — Прижимаюсь к тебе. Чувствуешь? Он чувствовал. Слишком хорошо чувствовал. Каждую точку соприкосновения — ее ладони на его груди, ее живот на его пояснице, ее бедра, прижатые к его ягодицам. Он чувствовал жар ее тела даже сквозь две ткани — свою футболку и ее майку. Он чувствовал, как ее сердце колотится — часто-часто, в унисон с его собственным. — Ты должен танцевать со мной, — продолжила Союн. Ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — А не с ней. Она скучная. Посмотри на нее — она даже двигаться не умеет. Просто стоит и улыбается, как дура. А я умею танцевать. Ты видел меня на танцполе. Я хорошо двигаюсь. Тэхён наконец обернулся. Медленно, нехотя, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Ее руки соскользнули с его груди, но она не отошла. Теперь она стояла перед ним — близко, слишком близко. Их разделяло расстояние в несколько сантиметров. Он смотрел на нее сверху вниз — она была ниже его на голову, — и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Ее платиновые волосы были в полном беспорядке — влажные от пота, прилипшие к вискам и щекам. Глаза — огромные, темные, с расширенными зрачками, в которых плясали отблески стробоскопов — смотрели на него снизу вверх с выражением абсолютной, непоколебимой уверенности. Ее губы были приоткрыты, и он видел кончик языка — той самой серебряной штанги, которая сводила его с ума весь вечер. Ее майка, все еще влажная, прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб — острые ключицы, плоскую грудь с торчащими сосками, узкую талию. Шорты были задранны так высоко, что казались скорее нижним бельем, чем предметом одежды. Она была прекрасна. Она была опасна. Она была всем, чего он не мог иметь — и единственным, чего он хотел сейчас. — Союн, — сказал Тэхён. Голос прозвучал хрипло. — Ты еще маленькая, чтобы танцевать со мной. Она рассмеялась. Смех у нее был звонкий, перекрывающий даже грохот музыки, — но в нем не было ни капли детской непосредственности. Это был смех взрослой женщины, которая услышала глупую шутку. — Маленькая? — переспросила она, и ее брови взлетели вверх в притворном удивлении. — Я маленькая? — Она шагнула ближе. Теперь их разделяли миллиметры. Грудь почти касалась его живота. Дыхание обжигало его шею. — Дрочить тебе ногой я не маленькая. Доводить тебя до стояка под столом, пока мой брат сидит в метре от нас, я не маленькая. А танцевать с тобой — маленькая? Интересная у тебя логика, Тэхён-оппа. Он дернулся, как от пощечины. Она использовала его собственное желание против него — и это было сокрушительно эффективно. Ему нечего было возразить. Она была права. Она была абсолютно, убийственно права. Он позволил ей дрочить себе ногой. Он сжимал ее ступню в своей руке. Он был на грани того, чтобы кончить от ее прикосновений. И после всего этого он смеет говорить, что она «маленькая»? Союн отпустила его. Ее руки соскользнули с его груди, и сделала шаг назад — ровно настолько, чтобы он мог видеть ее целиком. Она встала прямо перед ним, заслоняя собой весь остальной танцпол — рыжую девушку у бара, других женщин, весь мир. Теперь в его поле зрения была только она. Платиновые волосы. Дерзкие глаза. Серебряная штанга на языке. И улыбка — та самая, от которой у него перехватывало дыхание. — Потанцуй со мной, — сказала Союн. И это был не вопрос. Это был приказ. И она начала двигаться. Это не было похоже на то, как она танцевала раньше — одна, в толпе, закрыв глаза и отдаваясь ритму. Тогда она танцевала для себя. Сейчас танцевала для него. Ее тело двигалось в такт музыке — тяжелому, пульсирующему биту, который заполнял всё пространство, — но каждое движение было адресовано ему. Она смотрела ему прямо в глаза, не отрываясь, и двигалась так, что у него пересыхало во рту. Ее бедра качались из стороны в сторону — плавно, гипнотически. Руки скользили по ее собственному телу — по животу, по груди, по шее, — как будто она показывала ему, что он мог бы делать с ней. Ее голова запрокидывалась назад, открывая беззащитную шею с бьющейся жилкой. Волосы развевались при каждом резком движении. Она закрыла глаза — всего на секунду, — и лицо приняло выражение абсолютного, ничем не замутненного наслаждения. Как будто она уже чувствовала его руки на своем теле. Как будто уже представляла, что будет дальше. Тэхён не мог отвести взгляд. Он стоял как вкопанный — скала в бушующем море, — и смотрел на нее. На то, как ее тело двигается в такт музыке. На то, как ее соски трутся о тонкую ткань майки. На то, как ее губы приоткрываются в беззвучном стоне. Кокаин в его крови делал каждую деталь невероятно четкой, выпуклой, гиперреальной. Он видел каждую капельку пота на ее ключицах. Каждый блик света на серебряной штанге. Каждое сокращение мышц под бледной кожей. Союн шагнула к нему. Еще ближе. Теперь их тела почти соприкасались. Он чувствовал жар, исходящий от ее кожи. Он чувствовал запах ее духов — сладкий, приторный, — смешанный с запахом виски. Тэхён чувствовал, как воздух между ними наэлектризован до предела — еще одно движение, и проскочит искра. — Ты боишься меня? — спросила она. Голос был тихим, интимным, только для него. Она смотрела ему прямо в глаза, и во взгляде был вызов. Настоящий вызов — не детская игра, не подростковый флирт. Она действительно хотела знать. Тэхён сглотнул. Его горло пересохло, а сердце колотилось где-то в горле. — Я не боюсь тебя, — ответил он. Голос прозвучал низко, хрипло, почти как рычание. — Я слишком сильно тебя хочу. Это хуже. На мгновение в ее глазах мелькнуло что-то — что-то, чего он не ожидал увидеть. Удивление? Нет. Удовлетворение. Как будто она ждала этих слов весь вечер. Как будто ждала их пять лет — с тех самых пор, как сидела в углу гаража и смотрела на него влюбленными глазами. Она продолжила танцевать. Движения стали еще более откровенными, еще более завораживающими. Ее бедра качались в такт музыке, руки скользили по телу и глаза не отпускали его ни на секунду. — Знаешь, — сказала Союн, и ее голос был легким, почти небрежным, как будто она говорила о погоде, — когда я была маленькая, я мечтала выйти за тебя замуж. Тэхён моргнул. Он не ожидал этого. Он ожидал чего угодно — пошлой шутки, нового вызова, очередного провокационного жеста, — но не этого. — Что? — Замуж, — повторила она, продолжая двигаться. Ее бедра качались в опасной близости от его паха. — Ты приходил к Чонгуку, и я пряталась за дверью гаража и смотрела на тебя. Ты был такой... — она замялась, подбирая слово, — такой недоступный. Как рок-звезда. Как принц из другой галактики. Я думала: «Вот вырасту, он на мне женится, и мы будем вместе петь песни». Она рассмеялась — на этот раз более мягко, почти ностальгически. Ее рука скользнула по его груди — легко, как дуновение ветра. — Глупо, да? Детские мечты. Тэхён не отвечал. Он не знал, что ответить. В его голове был полный хаос. Перед ним стояла дилемма — та самая, которую он пытался игнорировать весь вечер. Два пути. Два выбора. Два совершенно разных исхода этой ночи. Первый путь: он делает шаг назад. Он отстраняется от нее. Он идет к рыжей девушке у бара — красивой, взрослой, доступной, безопасной. Улыбается ей, покупает выпивку, увозит к себе. Они трахаются — быстро, жестко, без обязательств. Утром она уходит, и он никогда больше о ней не вспоминает. Зато он остается хорошим другом. Зато он не предает Чонгука. Зато он не совершает самую большую ошибку в своей жизни. Второй путь: он остается здесь. С ней. С этой девчонкой, которая только что сказала, что мечтала выйти за него замуж. С сестрой его лучшего друга. С шестнадцатилетней искусительницей, которая дрочила ему ногой под столом. Он берет то, что она предлагает, и гори все огнем. Последствия будут катастрофическими. Чонгук узнает — рано или поздно, но узнает. Их дружба, проверенная годами, разлетится вдребезги. Группа может развалиться. Всё, что они строили, всё, о чем мечтали в Пусанском гараже, пойдет прахом. Но она... Она танцевала перед ним, и свет стробоскопов дробил движения на отдельные кадры, как в старом кино. Она была как наркотик — более сильный, чем кокаин, более пьянящий, чем виски. Она обещала ему то, чего не могла обещать ни одна взрослая женщина. Она обещала запрет. Она обещала грех. Она обещала наслаждение, которое будет стоить ему всего. — Сейчас, — сказала Союн, прерывая его мысли, — я мечтаю не о замужестве. Она сделала шаг ближе. Последний шаг. Тот самый, который уничтожил последние сантиметры между ними. Ее тело прижалось к его телу — грудь к груди, живот к животу, бедра к бедрам. — Сейчас, — продолжила она, и ее голос упал до шепота, — я мечтаю только о том, чтобы трахнуться с тобой. Этим вечером. И она повернулась к нему спиной. Горячее тело прижалось к нему — теперь ее спина была прижата к его груди, ее ягодицы упирались в его пах. И она начала двигаться. Медленно. Чувственно. Ее бедра качались из стороны в сторону, терлись о его джинсы, прижимались к эрекции — твердой, горячей, болезненно напряженной. Она выдавала это за танец — просто танец, просто двое людей двигаются в такт музыке, — но это было нечто гораздо большее. Это была симуляция секса. Она терлась о него так, как терлась бы, если бы они были голыми. Она дразнила его, распаляла, сводила с ума. Тэхён сломался. Он больше не мог бороться. Он больше не хотел бороться. К черту последствия. К черту всё. Его руки легли на ее талию. Он почувствовал, как Союн вздрогнула от этого прикосновения — как будто ее ударило током. Ее кожа была горячей под тонкой тканью майки. Его пальцы сжались, впиваясь в ее бока, и он притянул ее еще ближе. Теперь ее ягодицы были прижаты к его паху так плотно, что между ними не осталось ни миллиметра. Он чувствовал каждое движение, каждый изгиб ее тела, каждое сокращение мышц. Они двигались вместе. Как единый организм. В такт музыке. В такт общему желанию. Его руки на ее талии направляли движения, но она не нуждалась в направлении — она знала, что делать. Ее бедра качались, терлись о его член, заставляя его стонать сквозь зубы. Голова запрокинулась назад, легла на его плечо. Ее глаза, огромные и темные, заглянули в его. То, что он там увидел, лишило его остатков самоконтроля. В ее глазах было возбуждение. Настоящее, животное, ничем не прикрытое. Она хотела его так же сильно, как он хотел ее. Может быть, даже сильнее. Она ждала, когда он заметит ее. И теперь он заметил. Теперь он держал ее в руках. Теперь он был твердым из-за нее. Союн облизала губы. Медленно, демонстративно. Ее язык — с серебряной штангой — скользнул по нижней губе, оставляя влажный след. Это было приглашение. Это была капитуляция. Это было всё. Тэхён сдался окончательно. Он развернул ее в своих руках — резко, властно, одним движением. Теперь она снова стояла лицом к нему. Ее глаза расширились от неожиданности, но она не успела ничего сказать. Его рука легла на ее затылок, зарываясь пальцами в платиновые пряди. Он наклонился. И впился в ее губы. Это был не нежный поцелуй. Не робкий, не пробный, не вопросительный. Это был голодный, жадный, отчаянный поцелуй — поцелуй человека, который слишком долго сдерживался. Его губы впились в ее губы с силой, которая могла бы причинить боль, если бы она не отвечала с той же силой. Их зубы столкнулись. Их дыхание смешалось. Их языки встретились. Союн раскрыла губы навстречу ему — и он почувствовал металл. Холодную серебряную штангу, которая касалась его языка, его нёба. Это было странное, незнакомое ощущение — твердый металл среди мягкой плоти, — и оно сводило его с ума. Он провел языком по штанге, обвел ее, поиграл с ней. Она застонала ему в рот — тихо, гортанно, — и этот стон был громче любой музыки. Их поцелуй был долгим. Страстным. Мокрым. Они целовались так, как будто от этого зависела их жизнь. Его рука на ее затылке сжималась, зарываясь в волосы, притягивая ее ближе. Ее руки скользнули под его футболку, царапая кожу на спине ногтями. Они не замечали ничего вокруг — ни музыки, ни людей, ни света. Для них существовал только этот поцелуй. Тэхён кусал ее нижнюю губу — нежно, но настойчиво. Она кусала его в ответ. Его язык проникал в ее рот глубоко, жадно, исследуя каждый уголок. Ее язык встречал его, танцевал с ним, дразнил серебряной штангой. Их слюна смешивалась. Их дыхание становилось всё более частым, всё более прерывистым. Тэхён чувствовал, как его член, всё еще прижатый к ее животу, пульсирует в такт сердцу. Он чувствовал, как ее соски трутся о его грудь — твердые, как камешки. Он чувствовал, как ее руки на его спине дрожат — не от холода, не от страха, а от возбуждения. Она была готова. Она была более чем готова. Союн оторвалась от его губ первой. Резко, с влажным звуком, как будто вынырнула из воды. Ее дыхание было тяжелым, прерывистым. Ее губы распухли от поцелуев. Ее глаза горели темным, влажным огнем. Она посмотрела на него — долгим, оценивающим взглядом, — и ухмыльнулась. Потом схватила его за руку. Ее пальцы, тонкие и сильные, переплелись с его пальцами. Она дернула его за собой — не сильно, но настойчиво. — Пошли, — сказала Союн. Всего одно слово. Но в нем было всё. Приглашение. Приказ. Обещание. И Тэхён пошел. Он не спрашивал куда. Он знал куда. Туда, где их никто не увидит. Туда, где они смогут закончить то, что начали за столиком. Туда, где он переступит последнюю черту — и обратного пути уже не будет. Она вела его через танцпол, лавируя между танцующими. Платиновые волосы мелькали в свете стробоскопов, как сигнальный огонь. Её рука крепко сжимала его руку. Она ни разу не обернулась — она знала, что он идёт за ней. Конечно, он шёл за ней. Он пошёл бы за ней куда угодно. Потому что она победила. Коридор, ведущий к туалетам, встретил их прохладой и относительной тишиной — музыка здесь была слышна только глухим, вибрирующим басом, который отдавался в стенах и в костях. Фиолетовая подсветка делала их лица бледными, почти потусторонними. Союн остановилась у двери с табличкой «ЖЕНСКИЙ» — той самой двери, за которой она час назад нюхала кокаин и срывала парик с грузной девицы. Она повернулась к нему, прислонившись спиной к двери, и посмотрела снизу вверх. Её дыхание всё ещё было частым. Губы всё ещё были припухшими от поцелуя. Её глаза — огромные, тёмные, с расширенными до предела зрачками — горели влажным, голодным огнём. Она была похожа на дикое животное, загнавшее добычу в угол. На охотницу, которая наконец получила то, что хотела. Союн положила ладонь на дверную ручку. Медленно, почти лениво. Её пальцы — тонкие, с чёрным лаком — обхватили металл. — Ну что, Тэхён-оппа, — сказала она, и голос был низким, хриплым, полным предвкушения. — Готов? Там, за этой дверью, обратного пути не будет. Я тебя предупреждаю. Она уже собиралась нажать на ручку. Уже представляла, как они зайдут в кабинку, как она захлопнет защёлку, как прижмёт его к стене и опустится перед ним на колени. Она представляла это весь вечер — с того самого момента, как увидела его на сцене. И теперь её фантазия была в нескольких сантиметрах от реальности. Но Тэхён остановил её. Его рука легла поверх её руки. Его пальцы, длинные и сильные, обхватили запястье. Не грубо. Но твёрдо. Так, что она сразу поняла: он не просто так её трогает. Он что-то решил. — Нет, — сказал он. Союн замерла. На её лице отразилось непонимание — и тень разочарования, почти обиды. Она думала, что победила. Она думала, что он сдался. И вдруг — «нет»? — Что значит «нет»? — её голос стал резким. Она попыталась высвободить руку, но он держал крепко. — Ты издеваешься? После всего, что было? После того, как ты целовал меня так, будто хотел съесть? После того, как ты сказал, что слишком сильно меня хочешь? Ты сейчас серьёзно? — Серьёзно, — ответил Тэхён. Его голос звучал низко, хрипло, но в нём появилась та самая властная нота, которую она ещё не слышала. — Я не буду трахать тебя в грязном туалете клуба. Союн моргнула. Она ожидала чего угодно — что он скажет, что они не могут, что это ошибка, что он не хочет её. Но это... — Мы поедем ко мне, — продолжил Тэхён. Его большой палец поглаживал её запястье — нежно, успокаивающе, контрастируя с твёрдостью слов. — Я не собираюсь делать это в кабинке, пропахшей хлоркой и чужой блевотиной. Не с тобой. Последние два слова повисли в воздухе. «Не с тобой». Это не было просто «не здесь». Это было «ты заслуживаешь большего». Это было «ты особенная». Это было то, чего она не ожидала услышать от плохого парня, который рвёт на себе футболки на сцене и занюхивает кокаин перед концертами. Союн смотрела на него. Её гнев, готовый было вспыхнуть, погас так же быстро, как появился. В её глазах мелькнуло что-то новое — что-то, похожее на уязвимость. Она не привыкла, чтобы о ней заботились. Она не привыкла, чтобы кто-то говорил «ты заслуживаешь большего». Она привыкла быть предоставленной самой себе. — Ко мне, — повторил Тэхён. — Там есть нормальная кровать. Чистые простыни. Душ. И никто не будет ломиться в дверь и кричать, что мы заняли кабинку. Он сделал паузу. Его глаза, тёмные и серьёзные, смотрели прямо в её глаза. Он всё ещё держал её за запястье, и его большой палец всё ещё гладил кожу — нежно, ритмично, успокаивающе. — Ты согласна? Союн не ответила сразу. Она всё ещё переваривала услышанное. Она пришла сюда, готовая к грязному, быстрому сексу в туалете клуба. Она думала, что именно этого он хочет. Именно этого все хотят от таких, как она — дерзких, доступных, совершеннолетних только по поддельному паспорту. А он... Он хотел отвезти её домой. В свою постель. На чистые простыни. Это было неожиданно. Это было... почти романтично. И от этого — ещё более опасно. Союн посмотрела на него. На его тёмные волосы, всё ещё влажные и растрёпанные. На серебряную штангу в брови, блестящую в фиолетовом свете. На его глаза, в которых всё ещё горело возбуждение — животное, грубое, никуда не девшееся, — но теперь к нему примешивалось что-то ещё. — Ладно, — сказала она наконец. Её голос прозвучал тихо, почти смиренно — неслыханная интонация для Чон Союн. — Поехали к тебе. Она отпустила дверную ручку. Её пальцы разжались, и металл, нагревшийся от ладони, тускло блеснул в фиолетовом свете. Она повернулась к Тэхёну и посмотрела на него снизу вверх. Теперь в её глазах не было вызова. Только предвкушение — и, может быть, капля страха. Не страха перед ним. Страха перед тем, что будет дальше. Перед тем, что она переступит черту, которую нельзя переступать. Тэхён отпустил её запястье — не сразу, с задержкой, как будто ему не хотелось прерывать контакт. Его рука скользнула вниз и переплелась с её пальцами. Тепло. Твёрдо. Надёжно. — Тогда пошли, — сказал он. — Выходим через чёрный. Не хочу, чтобы Чонгук нас увидел. — Чонгук сейчас клеит какую-то тёлку у бара, — усмехнулась Союн, и её обычная дерзкая улыбка вернулась на место. — Он нас не заметит. Он вообще мало что замечает. — Как и все мы, — мрачно ответил Тэхён. Они пошли по коридору — не назад, в зал, а дальше, вглубь, туда, где за неприметной дверью с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» находился чёрный выход. Тэхён знал этот клуб — они здесь выступали пару месяцев назад. Он знал, где находятся служебные помещения, где курят официанты и где можно выйти на задний двор, минуя основной зал. Он толкнул дверь плечом. Та поддалась с тихим скрипом. За ней оказался узкий коридор, заставленный пустыми ящиками из-под пива и сломанными барными стульями. Пахло сыростью, табаком и чем-то кислым. Где-то гудела вытяжка. Они прошли мимо двух официантов, которые курили у открытого окна и даже не обернулись на посторонних. Чёрный выход вывел их на задний двор клуба — крошечный пятачок асфальта, зажатый между кирпичными стенами. Здесь стоял мусорный бак, переполненный пустыми бутылками, и пахло жареной курицей из соседней закусочной. Над головой, в узкой полоске неба между крышами, не было видно звёзд — только оранжевое зарево городских огней. Тэхён достал телефон и вызвал такси. — Пять минут, — сказал он, убирая телефон в карман. — Подождём здесь. Союн прислонилась к кирпичной стене. Ей вдруг стало холодно — не от температуры, а от нервов. Она скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь. Тэхён заметил это. Он снял свою кожаную куртку и, не говоря ни слова, накинул ей на плечи. Куртка была тяжёлой. Тёплой. Она пахла им — табаком, потом, одеколоном и чем-то ещё, неуловимым, что было просто его запахом. Союн закуталась в неё, чувствуя, как тепло окутывает её. Куртка была велика — рукава свисали ниже пальцев, плечи болтались, — но ей было всё равно. Она чувствовала себя защищённой. Впервые за долгое время — защищённой. — Спасибо, — тихо сказала Союн. Тэхён ничего не ответил. Он стоял рядом, прислонившись к стене, и смотрел на неё. На то, как она кутается в его куртку. На то, как её платиновые волосы серебрятся в тусклом свете уличного фонаря. На то, как её губы, всё ещё припухшие от поцелуя, слегка приоткрыты. — Что? — спросила она, заметив его взгляд. — Ничего, — ответил Тэхён. — Просто смотрю. — Нравится? — Ты знаешь, что нравишься. Она усмехнулась. Но усмешка вышла не такой дерзкой, как обычно. Более мягкой. Более настоящей. — Ты изменился, Тэхён-оппа, — сказала она. — Тот парень из гаража никогда бы не отвёз девушку домой. Он бы трахнул её прямо там, на ящике из-под инструментов. — Тот парень из гаража был придурком, — ответил Тэхён. — И он не знал тебя такой. — Какой «такой»? — Такой, — он сделал неопределённый жест рукой, — какая ты сейчас. Тогда ты была мелкой занозой. А теперь... Он не закончил. Потому что из-за угла выехала машина с шашечками на крыше. Такси. Оно остановилось у чёрного хода, и водитель опустил стекло. — Вы такси заказывали? — спросил мужчина, сверяясь с телефоном. — Да, — ответил Тэхён и открыл заднюю дверь. — Садись, — сказал он Союн. Она скользнула в салон первой. Он сел следом, захлопнув дверь. В машине пахло искусственной кожей и ароматизатором. Водитель, немолодой мужчина в клетчатой рубашке, бросил на них взгляд в зеркало заднего вида — растрёпанный парень с пирсингом и девчонка в его куртке, слишком большая для неё, — но ничего не сказал. — Куда едем? — спросил он. Тэхён назвал адрес. Свой адрес. Квартиру в многоэтажке на окраине Хондэ. Союн снова закуталась в его куртку, вдыхая запах. Её сердце колотилось быстро-быстро — от кокаина, от возбуждения, от предвкушения. Она смотрела в окно на проплывающие мимо огни ночного Сеула и думала о том, что эта ночь получилась совсем не такой, как она планировала. Она планировала просто позлить его. Показать ему, что она больше не та мелкая с брекетами. Может быть, соблазнить его — быстро, грязно, без последствий. Она не планировала, что он снимет перед ней куртку. Что он скажет «не с тобой». Что он повезёт её к себе домой, в свою постель, на чистые простыни. Она не планировала, что всё будет так... по-настоящему. Машина ехала по пустым ночным улицам. Впереди, в оранжевом зареве городских огней, угадывались очертания спальных районов. Где-то вдалеке выла сирена. Тэхён сидел рядом, молча глядя в окно, и его колено слегка касалось её колена. Союн опустила руку и накрыла его ладонь своей — той, что лежала на сиденье. Он не отдернул руку. Он перевернул её и переплёл свои пальцы с её. Они ехали к нему домой. И эта ночь ещё только начиналась.