4 глава

Прошла ещё одна неделя Тишина в квартире Матвея перестала быть просто отсутствием звуков. Она стала густой, осязаемой, как вата, которой он бы заткнул все щели, если бы хватило сил. Телефон, давно разрядившийся и не подключённый к зарядке, лежал мёртвым кирпичом в другой комнате. Сначала его вибрация заставляла вздрагивать. Потом вызывала лишь раздражение. Потом ничего Он перестал вообще выходить на связь. Исчез. Целиком и полностью. Лёня закидывал его сообщениями, которые превращались из тревожных в отчаянные, потом звонил сначала каждый час, потом реже, но с той упорной, методичной надеждой, которая сводила с ума. Звонки Лёни сменились звонками от незнакомых номеров наверное, от его мамы. Матвей смотрел, как экран вспыхивает и гаснет, и чувствовал лишь ледяное, безразличное спокойствие. Они были по ту сторону стекла. В том мире, где всё сложно, где нужно объясняться, оправдываться, быть. Здесь, внутри, всё было до примитивности просто Он заперся в квартире и никого не пускал. Один раз кто-то долго и настойчиво звонил в дверь наверное, Лёня всё-таки приехал. Матвей стоял в прихожей, прижавшись лбом к холодной поверхности двери, затаив дыхание. Он слышал его приглушённый голос: «Матвей, ты там? Открой, дурак. Хоть глазком глянь». Он не отозвался. Не пошевелился. Просто ждал, пока тот уйдёт. И тот ушёл. Это была победа. Хрупкая, горькая, но победа. Дверь защищала его не от людей, а от самого себя от того Матвея, который мог дрогнуть, расплакаться, признаться Соблазнов почти не осталось. В холодильнике царил идеальный, стерильный порядок. Совсем отсутствовала еда. Были только несколько бутылок с водой, аккуратно выставленные в ряд, и пакет с лимонами, которые он иногда резал тонкими полупрозрачными дольками и бросал в стакан для вкуса, который не был калорией. Голод теперь не был острой болью. Он стал фоновым состоянием, тупым гулом, легким головокружением при резкой смене позы. Тело экономило ресурсы, замедлялось. Иногда он ловил себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, и мысли плывут медленно, вязко, как в сиропе Срыв был бы предательством по отношению к самому себе, к тому идеальному, пустому, контролируемому пространству, которое он создал. А срываться было не на что. Полки холодильника сияли пустотой. Это был его щит Он выработал себе правило, мантру, которую повторял про себя, когда слабость подкатывала к горлу, а во рту возникал навязчивый привкус воображаемой еды «Хочешь есть — пей воду» Он подходил к раковине, наливал полный стакан ледяной воды и пил её медленно, чувствуя, как холод растекается по пищеводу и на секунду заглушает всё остальное. Вода заполняла желудок, создавая иллюзию сытости, иллюзию чистоты. Она не оставляла следов. Её не нужно было потом, рыдая, извергать обратно. Она была идеальным решением Он взвешивался каждый день. Цифры на весах падали. Это были не килограммы, а очки в странной, извращённой игре, где главным противником было его собственное тело. Каждый сброшенный грамм был победой. Победой над слабостью. Победой над миром, который хотел его видеть смешным и уязвимым Он больше не плакал. Не было сил. Была только тихая, безэмоциональная решимость и пустота, которую он упорно заполнял водой, стакан за стаканом, день за днём. Он был скелетом в запертой коробке, и эта коробка становилась его единственной вселенной