7 глава

Матвей зарядил телефон. Экрану потребовалось несколько долгих минут, чтобы ожить и начать задыхаться от наплыва уведомлений. Он молча пролистал их, с каменным лицом. Сообщений от Руси было не так уж и много, как он ожидал последние датировались прошлой неделей. Каждое его «Матвей, ответь хоть что-нибудь» и «Я уже не знаю, что думать» Матвей отметил коротким, но тёплым ответом: «Жив, здоров. Прости. Объясню позже. Спасибо, что был рядом» Зато вал сообщений обрушился с трёх незнакомых номеров. Один сыпал вопросами и угрозами, второй паническими голосовыми, третий длинными, витиеватыми текстами, полными упрёков и попыток докопаться до сути. Это должны были быть родители, тётя, может, коллега. Матвей не стал их даже читать. Он выделил все три чата и нажал удалить. Исчезновение непрочитанных сообщений принесло облегчение, похожее на выдыхание. Он стирал не слова, а целый пласт времени, тот липкий, тёмный период, к которому не хотелось прикасаться. Очистка Прошло пару дней. Вроде бы всё стало хорошо. Нет, не хорошо нормально. Он начал есть. Не сразу, не много, простую еду: йогурт, банан, бульон. Желудок поначалу бунтовал, но уже не так яростно. Он снова стал выходить на улицу. Сначала до лавочки во дворе, сидел, закрыв глаза, подставляя лицо солнцу, чувствуя, как кожа, похожая на пергамент, согревается. Потом дошёл до магазина. Сам купил себе тот самый йогурт Он вышел на связь с Русланом. Тот сначала ошарашенно молчал, потом разразился смехом: «Чё, чудик, в секту вступил? Телефоны кидал?». Матвей отшутился, сказал что-то про личный кризис и цифровой детокс. Руслан, кажется, купился. Встретились, выпили кофе. Матвей слушал болтовню Руслана о работе и девчонках, кивал, даже улыбался. Всё было почти как раньше Почти. Потому что было какое-то странное чувство, глубоко внутри, будто ему стерли память. Он смотрел на еду в своей тарелке и не мог вспомнить, почему месяц назад она казалась ему ядом. Он втягивал носом запах свежего воздуха и не понимал, как мог запираться в душной квартире. Он слышал свой смех в ответ на шутку Руслана и ловил себя на мысли: а когда я последний раз смеялся Он даже не помнил, почему перестал есть. Конкретика ускользала. Паника, слёзы в ванной, леденящий страх перед каждым куском всё это казалось не его историей. Чужой. Придуманной. Воспоминания были, но они были плоскими, лишёнными вкуса, запаха, того всепоглощающего ужаса, что двигал им тогда. Как будто его мозг, чтобы защитить его сейчас, аккуратно вырезал самую больную сердцевину из тех событий, оставив только пустую, безобидную скорлупу фактов. Это было не облегчение. Это было жутко. Он функционировал, он выздоравливал, но внутри зияла тихая, непонятная пустота там, где должна была быть боль, объясняющая всё. Он шёл по жизни, словно по тонкому льду, под которым тёмной, невидимой громадой лежало то, чего он не мог и не хотел вспоминать. И он боялся, что однажды лёд треснет не от тяжести, а от этой самой тишины

***

Шли дни, недели, месяцы. Внешне всё наладилось, как по волшебству. Жизнь Матвея вернулась в прежнее русло, да ещё и с каким-то показным, лихорадочным весельем. Руслан опять стал своим человеком в его квартире, растягивался на диване, командовал пультом от телевизора, громко смеялся и шутил. Они заказывали пиццу и суши, ели до отвала, облизывая пальцы. Всё было хорошо. Идеально. Как в рекламе про счастливую дружбу Но в этой идеальной картинке была трещина. Нет, не трещина целая пропасть. И Матвей носил её в себе, тихо и аккуратно, как зашитый в подкладку чужой паспорт Он совершенно ничего не помнил. Точнее, помнил факты, как пункты из сухого отчёта: «был период изоляции», «не кушал», «потом начал». Но всё, что было до того самого утра, когда он пополз на кухню за водой и чёрствым хлебом, стёрлось. Это не было похоже на обычную забывчивость. Это было как если бы кто-то взял острый скальпель и аккуратно вырезал целый кусок его жизни вместе с эмоциями, запахами, тактильными ощущениями. Ни страха, ни стыда, ни той всепоглощающей паники — только тихий, безэмоциональный вопрос: Странно, а зачем я это делал? И была ещё одна, более жуткая странность. Лица всех людей, кроме Руслана, казались ему… ненастоящими. Будто они все были заблюрены. Смазаны. Как будто кто-то провёл по миру мягкой кистью, оставив чёткими и ясными только контуры его квартиры и фигуру Руслана. Продавщица в магазине, соседи в лифте, случайные прохожие — их черты не фокусировались. Он видел глаза, нос, рот, но они не складывались в целостное, живое выражение. Они были как манекены или плохо отрендеренные NPC в видеоигре. Он мог смотреть прямо на человека и не чувствовать его присутствия, его человечности. Только Руслан был в фокусе его смех, его мимика, его язвительные реплики были объёмными, живыми, яркими Это создавало сюрреалистичный эффект. Мир стал сценой с одним единственным значимым актёром Русланом. Всё остальное декорации и статисты с размытыми лицами. И иногда, в редкие моменты тишины, когда Руслан уходил, Матвей оставался один в своей чёткой, ясной квартире и смотрел в окно на размытый, нерезкий мир за стеклом. Его не пугало это ощущение. Оно было… удобным. Как будто его мозг, не сумев стереть травму полностью, построил вокруг него безопасную реальность. Реальность, где есть только один понятный, знакомый человек и полное, безмятежное забвение всего, что причинило боль. Но в глубине души, в том месте, куда даже он сам боялся заглядывать, теплилась крошечная, ледяная мысль: а что, если это не забвение? Что если это — новая, более изощрённая форма той же самой тюрьмы?