Конец.

В кармане черного костюма тихо и сухо вибрировал телефон. Леня не стал смотреть. Он уже знал. Знание это было тягучим и леденящим, как смола, застывшая внутри Вместо этого он смотрел на гроб. На венки. На безутешно рыдающую тётю Наташу, которую под руки держали чужие люди. "Всего полгода назад..." — пронеслось в голове Всего полгода назад они с Фёдором мчались в той самой скорой. Двери захлопнулись, отрезав мир, в котором Матвей еще был жив. Санитары в спешке закатывали носилки, над головой друга уже висела капельница. Леня помнил, как они с Фёдором молча сидели на узких откидных сиденьях, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Они не плакали. Они сдерживали слезы, панику, крик. Потому что нужно было казаться сильными. Для тёти Наташи, которая металась у дверей приемного покоя. Для врачей, чтобы те видели в них адекватных, а не истеричных мальчишек. Для себя. Друг для друга Казались сильными, пока внутри все превращалось в лёд А сейчас они стояли здесь. В черных, неудобных костюмах, которые пахли нафталином и чужим горем. Стояли на похоронах Полгода. Шесть месяцев, каждый из которых тянулся как век, наполненный звонками в больницу, беседами с врачами, полными осторожных "есть небольшой прогресс" и беспощадных "организм крайне истощен". Матвей был в коме. Его состояние скакало, как на американских горках: сегодня стабильно, завтра все опять плохо, кризис, борьба за каждый вдох. Врачи, уставшие и сочувствующие, не давали надежд, но и не отнимали их окончательно. "Мало шансов" говорили они. И все, абсолютно все, кто знал Матвея, не переставали верить в лучшее. Верили так яростно и отчаянно, что сама эта вера стала их единственной опорой А теперь эта опора рухнула в сырую, землю вместе с гробом. И Леня понял, что все эти полгода они верили не в чудо для Матвея. Они верили в отсрочку. Отсрочку для этого самого момента. Для черных костюмов, приглушенных рыданий и страшной, окончательной пустоты, которая теперь навсегда поселилась в том месте, где раньше жил его лучший друг Он взглянул на Фёдора. Тот стоял неподвижно, с каменным лицом, глядя в одну точку перед собой. И Леня поймал себя на мысли, что они больше не стараются казаться сильными. Силы не осталось. Осталась только тишина. И холод. И это сообщение в телефоне, которое теперь стало эпитафией..